Перевод «Слова о полку Игореве», ver. 2.0
⇨ home [↗]
Здесь ⇨ ver. 1.0
РАЗБОР «ТЁМНЫХ МЕСТ» [↗]
Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами тяжкие повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Начаться же этой песне по былинам нашего времени, а не по замыслу Бояна. Боян же вещий, если кому хотел песнь слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками, ибо помнил он, говорят, усобицы прежних времен. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую первой сокол настигал — та и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, зарезавшему Редедю пред полками касожскими, и прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны возлагал; они же сами славу князьям рокотали.
Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который ожесточил ум крепостью своею и поострил сердце свое мужеством и, преполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.
Тогда взглянул Игорь на светлое солнце и увидел — от него тенью все его войско прикрыто. И сказал Игорь дружине своей: «Братья мои и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным. Так сядем же, братья, на своих борзых коней да посмотрим синего Дону». Страсть князю ум захватила, и желание изведать Дона великого ему знамение заслонило. «Хочу, — сказал, — копье преломить на конце поля Половецкого. C вами, русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шеломом из Дона испить».
О Боян, соловей старого времени! Если бы ты полки эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славы вокруг нашего времени, рыща по тропе Трояни через поля и на горы! Так бы петь песнь Игорю, Олегову внуку: «Не буря соколов занесла через поля широкие — стаи галок летят к Дону великому!» Или так воспел бы ты, вещий Боян, Велесов внуче: «Кони ржут за Сулой — звенит слава в Киеве! Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле!»
Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй-Тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый — ты, Игорь! Оба мы — Святославичи! Седлай же, брат, своих борзых коней, а мои-то уже готовы — у Курска оседланы. А мои-то куряне — бывалые воины: под трубами порождены, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены; пути им ведомы, овраги известны, луки у них натянуты, колчаны отворены, а сабли наточены. Сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы».
Тогда вступил Игорь-князь в злато стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь преграждало, ночь, стонучи, ему грозою птиц пробудила, свист звериный поднялся. Встрепенулся див, кличет на вершине дерева — велит прислушаться землям чужим: Волге, и Поморью, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканьский болван. А половцы неторными дорогами побежали к Дону великому: скрипят телеги в полуночи, словно лебеди растревоженные.
Игорь к Дону войско ведет.
Уже птицы в дубравах его гибели ждут, волки в оврагах неистово на грозу отвечают, клекотом орлы зверей на кости сзывают, а лисицы брешут на червленые щиты.
О Русская земля! Уже за шеломянем ты!
Долго ночь темная длилась. Заря зажглась, туманы накрыли поля, щекот соловьиный затих, а говор галичий поднялся. Русичи широкие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.
Спозаранку в пятницу потоптали они поганые полки половецкие и, рассыпавшись стрелами по полю, помчали красных девок половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты. Покрывалами, и плащами, и кожухами, и всякими нарядами половецкими стали мосты мостить по болотам и топким местам. Червленый стяг, белая хоругвь, червленый бунчук, серебряное древко — храброму Святославичу!
Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далече залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин! Гзак бежит серым волком, а Кончак ему путь указывает к Дону великому.
На другой день рано поутру кровавые зори рассвет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят четыре солнца прикрыть, а в них блещут синие молнии. Быть грому великому! Идти дождю стрелами с Дона великого! Тут копьям преломиться, тут саблям иступиться о шеломы половецкие, на реке на Каяле, у Дона великого.
О Русская земля! Уже за шеломянем ты!
Вот уже ветры, Стрибожьи внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоревы. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: «Половцы идут!», — от Дона, и от моря, и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи — червлеными щитами.
Яр-Тур Всеволод! Стоишь ты всех впереди, на борони, сыплешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами воронеными. Куда ты, Тур, ни поскачешь, своим златым шеломом сверкая, — лежат там поганые головы половецкие, саблями калеными поколоты тобою шеломы аварские, Яр-Тур Всеволод! Какой раны, братья, убоится тот, кто забыл о чести и жизни, и града Чернигова отчем златом столе, и своей милой хозяйки, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!
Были века Трояни, минули лета Ярослава, были и войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом распри ковал и стрелы по земле сеял. Вступает он в злато стремя в граде Тьмуторокане, звон же тoт слышал давний великий Ярославов сын Всеволод, а Владимир каждое утро уши закладывал в Чернигове. Бориса же Вячеславича жажда славы на суд привела и на седой ковыль зелен покров ему постлала за обиду Олега, молодого и храброго князя. С той же Каялы и Святополк велел везти отца своего между угорскими иноходцами к Святой Софии, к Киеву. Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и взрастали усобицы, гибло добро Даждь-Божьего внука, в княжеских распрях век людской сокращался.
Тогда на Русской земле редко пахари вскрикивали, но часто вороны граяли, трупы себе деля, а галки свою речь говорили, собираясь лететь на поживу. То было в те рати и в те походы, а о такой рати и не слыхано!
С раннего утра и до вечера, с вечера и до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья вороненые в поле чужом среди земли Половецкой. Черная земля под копытами костьми засеяна и кровью полита; горем и печалью взошли они на Русской земле!
Что шумит, что звенит в этот час рано перед зорями? Игорь полки поворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода. Бились день, бились другой, третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут разлучились братья на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина не хватило, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а древо от горя и печали к земле преклонилось.
Вот уже, братья, невеселое время настало, уже пустыня войско прикрыла. Встала Обида в силах Даждь-Божьего внука, вступила девою на землю Трояню, всплескала лебедиными крылами на Синем море у Дона, плеском прогнала обильные времена. Стихла борьба князей с погаными, ибо сказал брат брату: «Это мое, и то мое же». И стали князья про малое «это великое» молвить и сами себе распри ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.
О, далече сокол залетел, избивая птиц, — к морю! А Игорева храброго полка уже не воскресить! Вслед ему кликнула Карна, и Желя помчалась по Русской земле, чад людям мечущи в пламенном роге. Жены русские восплакались, причитая: «Уже нам своих милых лад ни мыслию помыслить, ни думою сдумать, ни очами поглядеть, а золота и серебра и не подержать!»
И застонал ведь, братья, Киев от горя и печали, а Чернигов от напастей. Разлилась тоска по Русской земле, потекла потоками печаль по земле Русской. А князья сами себе невзгоды ковали, а поганые сами, в победных набегах на землю Русскую, имели дань по шкурке от двора.
Ведь те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже зло пробудили, которое было усыпил их отец, — Святослав грозный и великий киевский, — грозою своею, усмирил своими сильными полками и воронеными мечами; вступил на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озера, иссушил потоки и болота. А поганого Кобяка из Лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрем вырвал. И пал Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославовой. Тут немцы и венецианцы, тут греки и морава поют славу Святославу, кают князя Игоря, погрузившего богатство на дно Каялы, реки половецкой — русского злата насыпав. Тут Игорь-князь пересел из седла златого да в седло невольничье. Приуныли городские стены, и веселие поникло.
А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах. «Этой ночью с вечера одевали меня, — говорит, — черною паполомою на кровати тисовой, черпали мне кислое вино с отстоем смешанное, сыпали на грудь крупный жемчуг из пустых колчанов поганых толмачей и нежили меня. Уже доски без конька в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, где были дебри Кияни. И понеслись к Синему морю».
И сказали бояре князю: «Уже, князь, горе разум твой полонило. Вот ведь слетели два сокола с отцовского злата стола добыть града Тьмуторокани либо испить шеломом из Дона великого. Вот уже соколам крылья подрезали саблями поганых, а самих опутали в путы железные.
Темно ведь было в третий день: два солнца померкли, погасли оба багряных столпа и в море погрузились, и с ними два молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла; по Русской земле половцы растеклись, точно барсов выводок, и впала в буйство великое хинова. Уже пала хула на хвалу, уже ударило насилие по воле, уже бросился див на землю.
И вот готские красные девы запели на берегу Синего моря, звеня русским златом; воспевают они время Бусово, лелеют месть за Шарукана. А мы, дружина, уже невеселы».
Тогда великий Святослав изронил злато слово, со слезами смешанное, и сказал: «О сыны мои, Игорь и Всеволод! Рано стали вы Половецкую землю мечами терзать, а себе славы искать. Но не по чести вы их одолели, не по чести ведь кровь поганых пролили. Ваши храбрые сердца в горячем харалуге скованы и в ярости закалены. Что же сотворили вы моим серебряным сединам!
И уже не вижу я власти сильного и богатого брата моего Ярослава, с воинами многими, с черниговскими былями: с могутами и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами. Те ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звеня в прадеднюю славу.
Но сказали вы: «Помужествуем сами: прошлую славу сами похитим, а нынешнюю меж собой поделим». Но не диво же, братия, старому помолодеть! Когда сокол перья меняет, то высоко птиц он взбивает: не даст гнезда своего в обиду. Но вот горе — князья мне не в помощь, вспять времена повернули. Вот у Римова снова кричат под саблями половецкими, а Владимир изранен. Горе и тоска сыну Глебову!»
Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалече, отчий златый стол поберечь? Ты же можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать. Был бы ты здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резане. Ты ведь можешь посуху живыми шереширами стрелять — удалыми сынами Глебовыми.
Ты, храбрый Рюрик, и ты, Давыд! Не ваши ли воины злачеными шеломами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калеными в поле чужом? Вступите же, господа, в златые стремена за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!
Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко ты сидишь на своем златокованом столе, подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь королю, затворив Дунаю ворота, меча громы через облака, суды рядя до Дуная. Страх перед тобой по землям течет, отворяешь Киеву врата, стреляешь с отцовского злата стола в султанов за землями. Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!
А ты, храбрый Роман, и ты, Мстислав! Дерзкие замыслы ум ваш на подвиг влекут. Высоко летишь ты на подвиг в отваге, словно сокол, на ветрах паря, и стремясь птицу в ярости одолеть. Ведь у ваших воинов железные паворзи под шеломами латинскими. От них и дрогнула земля, и многие страны — Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела и Половцы — копья свои побросали и головы свои склонили под те мечи вороненые.
Но уже, князь, Игорю померк солнца свет, а древо не к добру листву обронило: по Роси и по Суле города поделили. А Игорева храброго полка уже не воскресить! Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу. Ольговичи, храбрые князья, уже поспели на брань.
Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича — не худого гнезда соколы-шестокрыльци! Не в победах себе волости вы добыли! Где же ваши златые шеломы, и копья ляшские, и щиты? Загородите Полю ворота своими острыми стрелами, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!
Вот уже Сула не течет серебряными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет у тех грозных полочан под кликами поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, прозвенел своими острыми мечами о шеломы литовские, поддержал славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве литовскими мечами изрублен… А тот и сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». И не было тут ни брата Брячислава, ни другого — Всеволода, так он один и изронил жемчужную душу из храброго тела своего через злато ожерелие. Приуныли голоса, сникло веселие. Трубы трубят городенские.
Ярославовы все внуки и Всеславовы! Уже склоните стяги свои, вонзите в землю мечи затупившиеся, ибо потеряли уже дедовскую славу. Вы ведь в распрях своих стали призывать поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, и началось насилие от земли Половецкой!
На седьмом веку Трояни бросил Всеслав жребий о девице ему милой. Тот хитростью оперся на слухи и достиг града Киева, и коснулся копьем своим злата стола киевского. А от них он бежал, словно лютый зверь в полночь из Белгорода, синею мглою прикрывшись, как только утро наступило, то пробили стрикусы врата Новгорода, развеяв славу Ярослава, скакнул волком до Немиги с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами воронеными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны они костями русских сынов.
Всеслав-князь людям суд правил, князьям грады рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до стен Тьмуторокани, Хорсу великому волком путь перебегал. Ему в Полоцке позвонили к заутрене рано у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хотя и вещая душа была у него в ином теле, но часто от бед он страдал. Ему вещий Боян еще прежде припевку сложил: «Ни умному, ни ловкому, ни пугливому великого Суда Божьего не избежать!»
Ох, печалиться Русской земле, вспоминая прежние времена и первых князей! Того старого Владимира нельзя ведь было пригвоздить к горам киевским; а ныне одни стяги Рюриковы, а другие — Давыдовы, и порознь они развеваются. Копья поют!
На Дунае Ярославнин голос слышится, кукушкою неведомой она рано кличет. «Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые раны на его горячем теле».
Ярославна утром плачет в Путивле на стене, причитая: «О ветер, ветрило! Зачем, господин, так сильно веешь? Зачем мечешь хиновские стрелы на своих легких крыльях на воинов моего лады? Разве мало тебе высоко под облаками веять, лелея корабли на Синем море? Зачем, господин, мое веселие по ковылю ты развеял?»
Ярославна рано плачет в Путивле-граде на стене, причитая: «О Днепр Словутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе ладьи Святославовы до войска Кобякова. Возлелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала я поутру к нему слез на море.
Ярославна рано плачет в Путивле на стене, причитая: «Светлое и тресветлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно! Зачем же ты, владыко, простерло горячие свои лучи на воинов моего лады? В поле безводном жаждой им луки расслабило, горем им колчаны сомкнуло».
Взбушевало море в полуночи, идут смерчи тучами. Игорю-князю бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему злату столу.
Погасла вечерняя заря. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от Великого Дона до Малого Донца. В полночь свистнул Овлур коня за рекой — велит князю разуметь: не быть князю Игорю! Кликнула, стукнула земля, зашумела трава, задвигались вежи половецкие. А Игорь-князь горностаем поскакал к камышам, и белым гоголем — на воду, вскочил на борзого коня, и соскочил с него резвым волком, и помчался к лугу на Донце, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая с себя студеную росу: загнали они своих борзых коней.
И сказал Донец: «Княже Игорь! Не мало ли тебе величия, а Кончаку позора, а Русской земле веселия!» И ответил Игорь: «О Донец! Не мало ли тебе величия, что лелеял ты князя на волнах, расстилал ему зеленую траву на своих серебряных берегах, укрывал его теплыми туманами под сенью зеленого древа. Стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернядями на ветрах». Не такая, говорят, река Стугна: бедна водою, но, поглотив чужие ручьи и потоки, расширилась к устью и юношу князя Ростислава сокрыла. На Днепре у темного берега плачется мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе. Поникли цветы от жалости, а древо в тоске к земле приклонилось.
То не сороки застрекотали — по следу Игоря едут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки примолкли, сороки не стрекотали, только полозы ползали. Дятлы стуком путь к реке указывают, да соловьи веселыми песнями рассвет возвещают.
Молвит Гзак Кончаку: «Коли сокол к гнезду летит — расстреляем соколенка своими злачеными стрелами». Говорит Кончак Гзе: «Коли сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколенка красной девицей».
И сказал Гзак Кончаку: «Коли опутаем его красной девицей, то не будет у нас ни соколенка, ни красной девицы, и станут нас птицы бить в поле Половецком».
Сказал Боян, поэт и певец, Святослава песнотворца старого времени Ярославова, Олегова, кагана, хозяйки: «Тяжко ведь голове без плеч, плохо тому телу без головы». Так и Русской земле без Игоря!
Солнце светит на небе — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае — вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой Богородице Пирогощей. Страны рады, города веселы.
Спев песнь старым князьям, а потом — молодым! Слава Игорю Святославичу, Буй-Тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу!
Здравы будьте, князья и дружина, выступая за христиан на поганых полки! Князьям слава и дружине!
Аминь.
© TrueView
Здесь ⇨ ver. 1.0
РАЗБОР «ТЁМНЫХ МЕСТ» [↗]
П Е Р Е В О Д
«Слова о полку Игореве»
2026-04-17. Ver. 2.0
«Слова о полку Игореве»
2026-04-17. Ver. 2.0
Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами тяжкие повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Начаться же этой песне по былинам нашего времени, а не по замыслу Бояна. Боян же вещий, если кому хотел песнь слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками, ибо помнил он, говорят, усобицы прежних времен. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую первой сокол настигал — та и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, зарезавшему Редедю пред полками касожскими, и прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны возлагал; они же сами славу князьям рокотали.
Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который ожесточил ум крепостью своею и поострил сердце свое мужеством и, преполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.
Тогда взглянул Игорь на светлое солнце и увидел — от него тенью все его войско прикрыто. И сказал Игорь дружине своей: «Братья мои и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным. Так сядем же, братья, на своих борзых коней да посмотрим синего Дону». Страсть князю ум захватила, и желание изведать Дона великого ему знамение заслонило. «Хочу, — сказал, — копье преломить на конце поля Половецкого. C вами, русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шеломом из Дона испить».
О Боян, соловей старого времени! Если бы ты полки эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славы вокруг нашего времени, рыща по тропе Трояни через поля и на горы! Так бы петь песнь Игорю, Олегову внуку: «Не буря соколов занесла через поля широкие — стаи галок летят к Дону великому!» Или так воспел бы ты, вещий Боян, Велесов внуче: «Кони ржут за Сулой — звенит слава в Киеве! Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле!»
Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй-Тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый — ты, Игорь! Оба мы — Святославичи! Седлай же, брат, своих борзых коней, а мои-то уже готовы — у Курска оседланы. А мои-то куряне — бывалые воины: под трубами порождены, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены; пути им ведомы, овраги известны, луки у них натянуты, колчаны отворены, а сабли наточены. Сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы».
Тогда вступил Игорь-князь в злато стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь преграждало, ночь, стонучи, ему грозою птиц пробудила, свист звериный поднялся. Встрепенулся див, кличет на вершине дерева — велит прислушаться землям чужим: Волге, и Поморью, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканьский болван. А половцы неторными дорогами побежали к Дону великому: скрипят телеги в полуночи, словно лебеди растревоженные.
Игорь к Дону войско ведет.
Уже птицы в дубравах его гибели ждут, волки в оврагах неистово на грозу отвечают, клекотом орлы зверей на кости сзывают, а лисицы брешут на червленые щиты.
О Русская земля! Уже за шеломянем ты!
Долго ночь темная длилась. Заря зажглась, туманы накрыли поля, щекот соловьиный затих, а говор галичий поднялся. Русичи широкие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.
Спозаранку в пятницу потоптали они поганые полки половецкие и, рассыпавшись стрелами по полю, помчали красных девок половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты. Покрывалами, и плащами, и кожухами, и всякими нарядами половецкими стали мосты мостить по болотам и топким местам. Червленый стяг, белая хоругвь, червленый бунчук, серебряное древко — храброму Святославичу!
Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далече залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин! Гзак бежит серым волком, а Кончак ему путь указывает к Дону великому.
На другой день рано поутру кровавые зори рассвет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят четыре солнца прикрыть, а в них блещут синие молнии. Быть грому великому! Идти дождю стрелами с Дона великого! Тут копьям преломиться, тут саблям иступиться о шеломы половецкие, на реке на Каяле, у Дона великого.
О Русская земля! Уже за шеломянем ты!
Вот уже ветры, Стрибожьи внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоревы. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: «Половцы идут!», — от Дона, и от моря, и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи — червлеными щитами.
Яр-Тур Всеволод! Стоишь ты всех впереди, на борони, сыплешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами воронеными. Куда ты, Тур, ни поскачешь, своим златым шеломом сверкая, — лежат там поганые головы половецкие, саблями калеными поколоты тобою шеломы аварские, Яр-Тур Всеволод! Какой раны, братья, убоится тот, кто забыл о чести и жизни, и града Чернигова отчем златом столе, и своей милой хозяйки, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!
Были века Трояни, минули лета Ярослава, были и войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом распри ковал и стрелы по земле сеял. Вступает он в злато стремя в граде Тьмуторокане, звон же тoт слышал давний великий Ярославов сын Всеволод, а Владимир каждое утро уши закладывал в Чернигове. Бориса же Вячеславича жажда славы на суд привела и на седой ковыль зелен покров ему постлала за обиду Олега, молодого и храброго князя. С той же Каялы и Святополк велел везти отца своего между угорскими иноходцами к Святой Софии, к Киеву. Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и взрастали усобицы, гибло добро Даждь-Божьего внука, в княжеских распрях век людской сокращался.
Тогда на Русской земле редко пахари вскрикивали, но часто вороны граяли, трупы себе деля, а галки свою речь говорили, собираясь лететь на поживу. То было в те рати и в те походы, а о такой рати и не слыхано!
С раннего утра и до вечера, с вечера и до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья вороненые в поле чужом среди земли Половецкой. Черная земля под копытами костьми засеяна и кровью полита; горем и печалью взошли они на Русской земле!
Что шумит, что звенит в этот час рано перед зорями? Игорь полки поворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода. Бились день, бились другой, третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут разлучились братья на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина не хватило, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а древо от горя и печали к земле преклонилось.
Вот уже, братья, невеселое время настало, уже пустыня войско прикрыла. Встала Обида в силах Даждь-Божьего внука, вступила девою на землю Трояню, всплескала лебедиными крылами на Синем море у Дона, плеском прогнала обильные времена. Стихла борьба князей с погаными, ибо сказал брат брату: «Это мое, и то мое же». И стали князья про малое «это великое» молвить и сами себе распри ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.
О, далече сокол залетел, избивая птиц, — к морю! А Игорева храброго полка уже не воскресить! Вслед ему кликнула Карна, и Желя помчалась по Русской земле, чад людям мечущи в пламенном роге. Жены русские восплакались, причитая: «Уже нам своих милых лад ни мыслию помыслить, ни думою сдумать, ни очами поглядеть, а золота и серебра и не подержать!»
И застонал ведь, братья, Киев от горя и печали, а Чернигов от напастей. Разлилась тоска по Русской земле, потекла потоками печаль по земле Русской. А князья сами себе невзгоды ковали, а поганые сами, в победных набегах на землю Русскую, имели дань по шкурке от двора.
Ведь те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже зло пробудили, которое было усыпил их отец, — Святослав грозный и великий киевский, — грозою своею, усмирил своими сильными полками и воронеными мечами; вступил на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озера, иссушил потоки и болота. А поганого Кобяка из Лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрем вырвал. И пал Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославовой. Тут немцы и венецианцы, тут греки и морава поют славу Святославу, кают князя Игоря, погрузившего богатство на дно Каялы, реки половецкой — русского злата насыпав. Тут Игорь-князь пересел из седла златого да в седло невольничье. Приуныли городские стены, и веселие поникло.
А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах. «Этой ночью с вечера одевали меня, — говорит, — черною паполомою на кровати тисовой, черпали мне кислое вино с отстоем смешанное, сыпали на грудь крупный жемчуг из пустых колчанов поганых толмачей и нежили меня. Уже доски без конька в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, где были дебри Кияни. И понеслись к Синему морю».
И сказали бояре князю: «Уже, князь, горе разум твой полонило. Вот ведь слетели два сокола с отцовского злата стола добыть града Тьмуторокани либо испить шеломом из Дона великого. Вот уже соколам крылья подрезали саблями поганых, а самих опутали в путы железные.
Темно ведь было в третий день: два солнца померкли, погасли оба багряных столпа и в море погрузились, и с ними два молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла; по Русской земле половцы растеклись, точно барсов выводок, и впала в буйство великое хинова. Уже пала хула на хвалу, уже ударило насилие по воле, уже бросился див на землю.
И вот готские красные девы запели на берегу Синего моря, звеня русским златом; воспевают они время Бусово, лелеют месть за Шарукана. А мы, дружина, уже невеселы».
Тогда великий Святослав изронил злато слово, со слезами смешанное, и сказал: «О сыны мои, Игорь и Всеволод! Рано стали вы Половецкую землю мечами терзать, а себе славы искать. Но не по чести вы их одолели, не по чести ведь кровь поганых пролили. Ваши храбрые сердца в горячем харалуге скованы и в ярости закалены. Что же сотворили вы моим серебряным сединам!
И уже не вижу я власти сильного и богатого брата моего Ярослава, с воинами многими, с черниговскими былями: с могутами и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами. Те ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звеня в прадеднюю славу.
Но сказали вы: «Помужествуем сами: прошлую славу сами похитим, а нынешнюю меж собой поделим». Но не диво же, братия, старому помолодеть! Когда сокол перья меняет, то высоко птиц он взбивает: не даст гнезда своего в обиду. Но вот горе — князья мне не в помощь, вспять времена повернули. Вот у Римова снова кричат под саблями половецкими, а Владимир изранен. Горе и тоска сыну Глебову!»
Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалече, отчий златый стол поберечь? Ты же можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать. Был бы ты здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резане. Ты ведь можешь посуху живыми шереширами стрелять — удалыми сынами Глебовыми.
Ты, храбрый Рюрик, и ты, Давыд! Не ваши ли воины злачеными шеломами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калеными в поле чужом? Вступите же, господа, в златые стремена за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!
Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко ты сидишь на своем златокованом столе, подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь королю, затворив Дунаю ворота, меча громы через облака, суды рядя до Дуная. Страх перед тобой по землям течет, отворяешь Киеву врата, стреляешь с отцовского злата стола в султанов за землями. Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!
А ты, храбрый Роман, и ты, Мстислав! Дерзкие замыслы ум ваш на подвиг влекут. Высоко летишь ты на подвиг в отваге, словно сокол, на ветрах паря, и стремясь птицу в ярости одолеть. Ведь у ваших воинов железные паворзи под шеломами латинскими. От них и дрогнула земля, и многие страны — Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела и Половцы — копья свои побросали и головы свои склонили под те мечи вороненые.
Но уже, князь, Игорю померк солнца свет, а древо не к добру листву обронило: по Роси и по Суле города поделили. А Игорева храброго полка уже не воскресить! Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу. Ольговичи, храбрые князья, уже поспели на брань.
Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича — не худого гнезда соколы-шестокрыльци! Не в победах себе волости вы добыли! Где же ваши златые шеломы, и копья ляшские, и щиты? Загородите Полю ворота своими острыми стрелами, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!
Вот уже Сула не течет серебряными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет у тех грозных полочан под кликами поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, прозвенел своими острыми мечами о шеломы литовские, поддержал славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве литовскими мечами изрублен… А тот и сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». И не было тут ни брата Брячислава, ни другого — Всеволода, так он один и изронил жемчужную душу из храброго тела своего через злато ожерелие. Приуныли голоса, сникло веселие. Трубы трубят городенские.
Ярославовы все внуки и Всеславовы! Уже склоните стяги свои, вонзите в землю мечи затупившиеся, ибо потеряли уже дедовскую славу. Вы ведь в распрях своих стали призывать поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, и началось насилие от земли Половецкой!
На седьмом веку Трояни бросил Всеслав жребий о девице ему милой. Тот хитростью оперся на слухи и достиг града Киева, и коснулся копьем своим злата стола киевского. А от них он бежал, словно лютый зверь в полночь из Белгорода, синею мглою прикрывшись, как только утро наступило, то пробили стрикусы врата Новгорода, развеяв славу Ярослава, скакнул волком до Немиги с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами воронеными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны они костями русских сынов.
Всеслав-князь людям суд правил, князьям грады рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до стен Тьмуторокани, Хорсу великому волком путь перебегал. Ему в Полоцке позвонили к заутрене рано у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хотя и вещая душа была у него в ином теле, но часто от бед он страдал. Ему вещий Боян еще прежде припевку сложил: «Ни умному, ни ловкому, ни пугливому великого Суда Божьего не избежать!»
Ох, печалиться Русской земле, вспоминая прежние времена и первых князей! Того старого Владимира нельзя ведь было пригвоздить к горам киевским; а ныне одни стяги Рюриковы, а другие — Давыдовы, и порознь они развеваются. Копья поют!
На Дунае Ярославнин голос слышится, кукушкою неведомой она рано кличет. «Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые раны на его горячем теле».
Ярославна утром плачет в Путивле на стене, причитая: «О ветер, ветрило! Зачем, господин, так сильно веешь? Зачем мечешь хиновские стрелы на своих легких крыльях на воинов моего лады? Разве мало тебе высоко под облаками веять, лелея корабли на Синем море? Зачем, господин, мое веселие по ковылю ты развеял?»
Ярославна рано плачет в Путивле-граде на стене, причитая: «О Днепр Словутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе ладьи Святославовы до войска Кобякова. Возлелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала я поутру к нему слез на море.
Ярославна рано плачет в Путивле на стене, причитая: «Светлое и тресветлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно! Зачем же ты, владыко, простерло горячие свои лучи на воинов моего лады? В поле безводном жаждой им луки расслабило, горем им колчаны сомкнуло».
Взбушевало море в полуночи, идут смерчи тучами. Игорю-князю бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему злату столу.
Погасла вечерняя заря. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от Великого Дона до Малого Донца. В полночь свистнул Овлур коня за рекой — велит князю разуметь: не быть князю Игорю! Кликнула, стукнула земля, зашумела трава, задвигались вежи половецкие. А Игорь-князь горностаем поскакал к камышам, и белым гоголем — на воду, вскочил на борзого коня, и соскочил с него резвым волком, и помчался к лугу на Донце, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая с себя студеную росу: загнали они своих борзых коней.
И сказал Донец: «Княже Игорь! Не мало ли тебе величия, а Кончаку позора, а Русской земле веселия!» И ответил Игорь: «О Донец! Не мало ли тебе величия, что лелеял ты князя на волнах, расстилал ему зеленую траву на своих серебряных берегах, укрывал его теплыми туманами под сенью зеленого древа. Стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернядями на ветрах». Не такая, говорят, река Стугна: бедна водою, но, поглотив чужие ручьи и потоки, расширилась к устью и юношу князя Ростислава сокрыла. На Днепре у темного берега плачется мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе. Поникли цветы от жалости, а древо в тоске к земле приклонилось.
То не сороки застрекотали — по следу Игоря едут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки примолкли, сороки не стрекотали, только полозы ползали. Дятлы стуком путь к реке указывают, да соловьи веселыми песнями рассвет возвещают.
Молвит Гзак Кончаку: «Коли сокол к гнезду летит — расстреляем соколенка своими злачеными стрелами». Говорит Кончак Гзе: «Коли сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколенка красной девицей».
И сказал Гзак Кончаку: «Коли опутаем его красной девицей, то не будет у нас ни соколенка, ни красной девицы, и станут нас птицы бить в поле Половецком».
Сказал Боян, поэт и певец, Святослава песнотворца старого времени Ярославова, Олегова, кагана, хозяйки: «Тяжко ведь голове без плеч, плохо тому телу без головы». Так и Русской земле без Игоря!
Солнце светит на небе — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае — вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой Богородице Пирогощей. Страны рады, города веселы.
Спев песнь старым князьям, а потом — молодым! Слава Игорю Святославичу, Буй-Тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу!
Здравы будьте, князья и дружина, выступая за христиан на поганых полки! Князьям слава и дружине!
Аминь.
© TrueView