Никто не знает малышку Розу Страница, к нам шла, Не я ли ее нашла на дороге И Тебе поднесла, Только Пчела заскучает по ней И Мотылек чуть-чуть Спеша там, где пролег путь— Чтоб лечь ей на грудь — Удивится лишь Птица — Только Ветер вздохнёт — Таким как малышка Роза Легко умирать в свой черед!
520
Мы к океану — Я и пес Отправились чуть свет — Русалки из подвала Глядели нам вослед —
Фрегаты — с верхних этажей Руками конопли — Ко мне тянулись — Словно мышь Завидев на мели —
Меня не сдвинешь — но Прилив Минуя башмачок — И фартук — дальше пояска Корсаж — чуть на вершок,
Не сделал вид, что съест меня — Как росы весь росток У одуванчика в руке — И мне пришел мой срок.
И Он — Он следовал — за мной — Серебряный каблук Лодыжку жал — а обувь мне Переполнял жемчуг —
Но Город твердый — на пути — Им не открытых стран — Ко мне склонившись — вперив взгляд — Отпрянул Океан.
860
Бесплотно отсутствие — как и смерть. Скрывая людей с Земли, как знать — Суеверия в помощь, как любовь вначале. Нежность на убыль, как мы доказали…
928
У Сердца узкие берега Моря размер не снести С басом упрямым его В голубой монотонности
Пока Ураган не рассечет И сам понимая давно Недостаточность площади Узнает содрогаясь Оно
Что Покой лишь стена Неприкрытая дымкой Толчок разрушает сполна Вопрос — и долой.
1287
В этой краткой жизни, Что длится всего час, Как много — как мало — есть Во власти у нас.
1691
Недостижимость их вела, Кто смерть свершить смогли, Величие их пределов вне Величия Земли —
Душа, с ее «Нет Дома», Наносит текст на плоть, Воздушной поступью идет, Вне юрисдикций чувств.
Цивилизации чтоб не пасть, Проиграв борьбу, Пса уйми, коня привяжи Где-нибудь к столбу; Наш владыка Цезарь в шатре, Карты где под рукой, Взгляд его устремлен в пустоту, Рука под щекой.
Как водомерка над ручьем, Его мысль скользит в тишине.
Чтоб башни сгорели, глядя ввысь, Лицо лишь помня потом, Ступай тише, коль должен идти В этом месте глухом. Полуженщина, полу-дитя Никому не видна; Как бродяга она бредет, Его встречала она.
Как водомерка над ручьем, Его мысль скользит в тишине.
Девушкам в зрелости половой Первый Адам всех милей Дверь капеллы той на замок, Не пускайте туда детей. Там Микеланджело возлежит На лесах свысока. Не громче шороха мышей Шевелится его рука.
Как водомерка над ручьем, Его мысль скользит в тишине
Весна с ее распускающейся листвой и щебечущими птицами снова здесь, чтобы напомнить мне о первом настоящем Событии, о первой подлинной Случайности, о том Когда-то, когда крошечный уголок космоса оказался достаточно терпимым, чтобы дать ему шанс на победу, некая Изначальная Субстанция, бессмертная и самодостаточная, знающая только слепой опыт столкновения, проявила исключительную смелость, чтобы стать раздражительной, Я, требующее Мира, Не-Я вне Себя, из которого можно было бы Себя обновить с новой свободой, чтобы расти, этой новой необходимостью, смертью.
Отныне для живого существовать означало меняться, существуя как ради себя, так и ради всех других, вечно рискуя Увесистые ледяные драконы исполняли замедленный балет: континенты трескались пополам и перекошенные качались над водами: Гондвана врезалась головой в подбрюшье Азии. Но катастрофы только поощряли эксперименты. Как правило, погибали самые приспособленные, неудачники, вынужденные поражением эмигрировать в необжитые ниши, изменили свою конструкцию и процветали. (Наш собственный предок-землеройка был Никем, но все еще мог считать себя само собой разумеющимся, с манерами, которую наши вельможи никогда не обретут.) Генетика может объяснить форму, размер и осанку, но не то, почему тело должно быть одаренно размышлением о размышлениях, отделяя Форму от Материи и обречено сосуществовать в непростых отношениях со своим Образом, страшась двойной смерти, мечтателем, создателем асимметричных объектов, лингвистом, который никогда не чувствует себя как дома в грамматике Природы.
Наука, как и Искусство, – это развлечение, игра с истинами, но ни одна игра никогда не должна претендовать на то, чтобы расколоть усыпляющую загадку, Что такое Хорошая Жизнь? Здравый смысл, конечно, предостерегает меня от веры в то, или другое, но, когда я сравниваю конкурирующие Мифы Бытия, Декарт в парике выглядит более outré, чем нарисованный волшебник.
Не как тот призрачный Наполеон, страх и средоточие молвы, Перед чьей скачкой расступаются все толпы, Кто воздвигает монумент и удаляется, И не как тот генерал, всеобщий любимец и лёгкий гость, Для коего так много значат погода и руины, И не как любой из тех, кто всегда будет желанным, Буде то удача, или история, или прихоть, Не входи так: все люди уходят.
Требуй, конечно, права чужестранца на удовольствие: Послы, несомненно, будут развлекать тебя Знанием опер и душ человеческих, Банкиры будут интересоваться твоим мнением, И щека наследницы склонится к тебе едва заметно, Горы и лавочники примут тебя, И все твои прогулки будут по желанию.
Но вежливости и свободы никогда недостаточно, Не для жизни. Они ведут К постели, которая лишь выглядит как брак; Даже сдержанное и отстранённое восхищение Тысячами, которые, очевидно, ничего не хотят, Становится всего лишь унылой хворью. У них есть свой умеренный успех; Они существуют в исчезающем времени.
Но где-то всегда, и вовсе не в каком-то особенном месте Почти где угодно в пейзаже воды и домов, Его плач, безуспешно соперничающий с криком Автомобилей или птиц, где всегда стоит Тот, кому ты нужен, тот испуганный, Воображенный ребенок, который знает тебя лишь Как то, что дядюшки называют ложью, Но знает, что именно ему предстоит стать Будущим и что только Кроткие наследуют землю, и он ни Обаятелен, ни успешен, ни толпа; Один среди шума и летних распорядков, Его плач поднимается к твоей жизни, как призвание.
Широки были взгляды Природы и Моих Родителей, назначив в Мой Личный Город именно такого Цензора, которого я и сам избрал бы.
Запрещающего помнить любые гнетущие образы: скверные поступки, Мои собственные или Чужие, дни уныния, поломки, неудачную стряпню. подавляя мгновенно.
Но лучше бы Они приставили ко Мне менее враждебного Государственного обвинителя — того, кто ранним утром допрашивает Меня с неумолимой ядовитостью о Моем Будущем:
«Как Ты собираешься платить налоги?» «Где Ты найдешь такси?» «Окажется ли твоя речь провальной?» — и встречает Мои ответы саркастическим молчанием. Что ж, ухмыльнемся и стерпим.
Гостиная католика, куда вы (скорее, ты) и я можем войти без стука, выйти без поклона, сталкивая каждого посетителя со стилем,
светской верой: он сравнивает её догматы со своими и решает, хочет ли он видеть нас чаще. (Безупречные комнаты, где ничего не валяется,
охлаждают меня, как и чашки, используемые, как пепельницы или в помаде: дома, мне симпатичные, хотя редко богатые, всегда создают ощущение, что счета быстро оплачиваются
чеками надежными.) Там нет МЫ мгновенно, только «ты» и «я», две области протестантского бытия несовместные: комната слишком мала,
если её обитатели не могут забыть, что они не одни, слишком велика, если она даёт им повод в ссоре повысить голос. Что
бы вывел из всего этого Шерлок Холмс? Ясно одно: мы живём в культуре сидения поколение, которое тянется к удобству (или вынуждено его предпочитать)
а не к власти и охотнее расположит зад в мягком, хорошо обитом кресле, чем на могучей спине раба: Беглый взгляд на названия книг подсказал бы ему,
что мы образованны и немало тратим на еду. Но смог бы он понять, о чём наши молитвы и наши шутки, какие существа пугают нас сильнее всего, или какие имена
стоят первыми в перечне тех, с кем мы не хотели бы оказаться в одной постели? Что сводит людей – одиночество, страсть, амбиции
или просто удобство – то ясно; почему они расходятся или убивают друг друга – тоже. Но как они создают между собой общий мир. между собой, подобно числам Бомбелли,
невозможным, но полезным, никто еще не объяснил. И все ж, им удается прощать невыносимое поведение, каким-то чудом переносить
разговорные тики и привычки личинки не морщась (если бы ты умер, я бы скучал по твоим). Удивительно, что ни один из них не был убит случайно,
или, как многие другие, тихо исчез в преступном шуме Истории, без оплакивания, но то, что спустя двадцать четыре года мы сидим здесь, в Австрии,
как кузены, под стеклянным взглядом неаполитанского Бамбино, под пристальным вниманием Штрауса и Стравинского, разгадывая британские кроссворды,
действительно странно. Я рад, что строитель оставил в нашей общей комнате окошки, через которые посторонние не могут нас наблюдать: каждый дом должен быть крепостью,
оснащённой всеми новейшими механизмами, для сдерживания Природы, ведающей в древней магии, в искусстве подавления Тёмного Лорда и его голодных
Животноядных химер. (Любая тварь может купить машину в магазине, но священные заклинания для таких суть тайны, и если мы хотим власти,
они не сработают.) Монстр придёт в любом случае: так предупреждал нас Джойс. Однако, постимся мы или пируем, мы оба знаем это: без Духа мы умираем, но жизнь
без Буквы – это худший стиль и всегда, хотя истина и любовь всегда нераздельны, а если так, то подчиненной должна быть истина.
Из воинственного до-времени, грохочущего в лобовом столкновении облака и скалы во вздыбленном, трещинно-лавинном, краю троллей, смертельном для дышащих
она видна ниже линии таяния, где каровые озёра стынут под хмурыми цирками, козьими колокольчиками, ветровками, удочками, в освещенном шахтерами краю, уже освоившись с
обликами и жестами подобающими ее доброте, в потоках, всё ещё безымянных, всё ещё прыгающих текущих как должно в долинном краю пытливо спиралями.
Вскоре, раздавшись, чтобы получить имя и стать причиной грязных междоусобиц соперников; вниз по крутой лестнице напорных труб и турбин в краю где грохочет, несясь,
пенится в извилистом ущелье, прорезанном в мягких породах, зажатом меж скал, подпирающих небеса, над феодалами-бандитами, буксирными канатами в краю кошмарном для торговцев.
Вырвавшись из предгорий, то тихими меандрами, то рябящими перекатами, она шествует по дряхлой равнине, давно обжитой замками и давильнями в этом краю, в царственном кортеже
какое-то время за ней следуют трепещущие тополя, а затем заводские трубы: отведенная, чтобы остыть и омыть реторты, паровые молоты и газгольдеры в этом краю, она меняет цвет.
Загрязненная, перегороженная фермами, зажатая в бетон, теперь она рассекает многоязычный мегаполис с его биржей, такси, борделями и рампами, в этом краю всегда la-mode.
Ширясь или вгрызаясь в такт лунным фазам, мутная от взвеси ила и обломков, и среди равнин, тусклых, знойных, в этом краю она стремит свой бег,
приближаясь к морю, где слагает величие, распадается, и сквозь топи дельты, в мире шестов и щипцов для устриц, уже моря с краю изнемогает,
идя к последнему акту капитуляции, стирания, искупления в огромном аморфном сгустке, таком, что и не снился ни одному прелестному дитяти; в «не-крае», образе смерти,
явленной как сферическая капля жизни-росы. Неприглядные монстры, гласят предания, тоже способны преобразиться; стать водой, беззаветной матерью всего особенного.
Как это видит ястреб или летчик в шлеме: Облака вдруг разрываются, глянь туда, Где тлеет окурок на клумбе На первом приеме гостей в саду. Пройди мимо, полюбуйся видом на горный массив Через зеркальные окна «Спорт-отеля»; Присоединись там к неполным подразделениям, Опасным, легким, в мехах, в униформе И к созвездиям за зарезервированными столиками Снабжённых чувствами расторопным оркестром, Переданных дальше фермерам и их собакам, Сидящим на кухнях в штормовых топях.
Давным-давно, верховный Антагонист, Более могущественный, чем великий северный кит, Старый и скорбящий об ограничивающем изъяне жизни, В Корнуолле, Мендипе или на Пеннинской пустоши, Твои комментарии о высокородных горных капитанах, Не найдя у них ответа, заставили их желать смерти — С тех пор лежат в курганах без опасений. Ты каждый день говоришь со своими фанатами У заиленных гаваней, у руин, В удавленных садах и на безмолвных грядах холмов, Где собаки настороже или подстрелили птицу. Прикажи больным немедля напасть: Посети порты и, прерывая Неторопливую беседу в баре В двух шагах от залитой солнцем воды, Призови своих избранных. Вызови Этих красивых и болезненных юношей, этих женщин, Твоих одиноких представителей в сельских приходах; И мобилизуй мощные скрытые силы Почвы, которые делают фермера жестоким В инфицированных пазухах и глазах горностаев. Потом, готовый, начни распространять слухи, тихо, Но с ужасающей способностью вызывать отвращение, Которые, распространяясь все шире, и шире станут Полярной угрозой, чудовищной тревогой, Разбрасывая людей, как разорванную бумагу, Тряпки и утварь при внезапном порыве ветра, Охваченные неизмеримым невротическим страхом.
Финансист, покинувший свою комнатушку, Где деньги зарабатываются, но не тратятся, Тебе больше не понадобятся машинистка и посыльный; Игра окончена для тебя и для других, Кто, раздумывая, расхаживает в тапочках по лужайкам Колледжа или Кафедрального Двора Кто рожден нянькой, проводит жизнь в шортах, Спит с людьми и играет в «Файвс», Искатели счастья, все, кто следует Изгибам своего простого желания, Уже позже, чем ты думаешь; ближе ко дню Далекому от того далекого полдня Среди шороха платьев и топота ног когда Они вручали призы опустошенным мальчикам. Значит, ты не можешь уехать, тогда, нет Даже если ты собираешься, чтобы уехать через час, Убегая по гудящим главным дорогам: Срок тебе назначен; жертва диссоциативной фуги, Нерегулярное дыхание и чередующиеся подъемы После нескольких мучительных лет миграции Распадутся в одно мгновение во взрыве мании Или навсегда впадешь в классическую усталость.
Поэты рассказывают нам о веке счастья без суеты, Века Золотого, века любви, изобилия и простоты, Когда лето длилось весь год, и вечная зелень входила в раж Лужи, леса и сады создавали восхитительный пейзаж. Тогда не было боли, болезней, голода и бед, Люди и звери не знали страха и соблюдали дружбы обет, И каждый вечер, когда каркали из своих гнезд грачи Поднимался запах вкусной еды из каждой печи. Тогда расцветали цветы и легко созревал каждый плод, И нимфы и пастухи весь день легко вели хоровод, Каждый пастух был верен возлюбленной навсегда И нимфы семидесяти лет были прелестны в их года.
Потом, но ах! Уже впотьмах Прошли старики Колдуны холодны, После них сер день, И век старины Ушел в тень. Те, кто стих Под чарами их Обречен всяк на мрак. В пыли Вместо пришли: Обида, беда. Ложь, дрожь, Похоть, плоть Ночь, желчь, Сердца злы Унылы средь мглы Умы немы Без надежд невежд Ненависть стран меж Раздор до сих пор, Каторга для врага Запреты, наветы, Песни без вести, Никто ни рад на взгляд
Не под вашей пятой! Чародеи, долой! Вызываю на битву со мной! Докажу что не выдержать вам бой Заклинания не смутят мой покой, Дон Кихот из Ла Манчи идёт поджидать вас, Чтобы вдребезги разнести вас и в этот раз.
2 Речитатив смерти
Дамы и господа, вы сoтворили себе под стать Прогресс, а прогресс – это благо, как по мне. Вы построили больше машин, чем можно запарковать, Одолели звуковой барьер и скоро поставите земли вне Музыкальные автоматы на Луне: Но прошу напомнить, что, несмотря на порядок такой, Я, Смерть, все еще есть и всегда буду Космократкой.
Я играю еще с юнцами и смелыми, если таков каприз, Альпинист наступает на валун и опоры нет, Мальчиков пловцов подводный поток тащит вниз, Лихач съезжает в скользкий кювет: Взросления других я жду несколько лет Прежде чем, согласно моей прихоти, Кому рак, а у кому инфаркт впереди,
Либерально смотрю на религию и разницу рас; Налоги, кредит, социальные амбиции пока Не убедят меня. Мы встретимся, пусть не сейчас, Несмотря на лекарства и ложь врача неудачника, Дорогостоящие эвфемизмы гробовщика: Вестчестерская матрона и с Боуэри бомжи Спляшут со мной, лишь только скажи.
