В Москве жарища. Скучно. Праздник, все уехали на дачу.
В Рогожской, в своем доме, Никита Иваныч Ершов лежит в постели. По случаю того, что нездоров.
После подведения годового баланса всю ночь проужинал с компаньонами в «Стрельне». Крепко выпили.
Никита Иваныч жалуется сидящему против него доктору и говорит:
— Степан Иваныч, это, конечно, печень, все это верно, а вот почему Фрунсон старше меня и из себя субтильный, а пьет и коньяк, и водку, и шампанское почем зря. И заметьте, ни в одном глазу. А я вот, верите ли, две рюмки водки выпил, рюмку коньяку и шампанского не более бокальчика. И нынче — никуда. Тоска ест, и в голову все неприятности одни лезут. Думаю я, что все это у меня через дело. Щетинная мойка в Пеньделке виновата. Забота это — шерсть мыть. Хочу я это дело переменить.
— Не оттого вы нездоровы, — говорит доктор, — Никита Иваныч, а двигаетесь мало. Моциону нет. Все на лошадке ездите, в клубы, в карты играете, кушаете много. У вас давление на сердце получается.
— Да, так-то так, — говорит Никита Иванович, — но не совсем. Фрунсон тоже всегда из пролетки не вылезает, картежник первый. Всю ночь жарит у нас в Купеческом и ужинает — за троих ест. Веселый, как вьюн живой. Заметил я другое, и вот что: он ювелир. Вот у него дело какое. Кругом его всегда они вертятся. И такие, и этакие, и артистки, и танцовщицы. И такие крали — красота. И он среди них — чисто мед. Вот дело настоящее. И глядят они на него ласково. А он показывает. Вынет из кармана в пакетиках жемчуг, изумруды, бриллианты, рубины. У них глаза, как звезды, загораются. Я подглядел это самое, думаю — дай-ка попробую. Купил пакетик с товаром и поехал в «Стрельну». Двух приятелей захватил. Нарочно постарше взял. Ну, конечно, цыганки поют. Матреша там — прямо пава! Я ей и показываю. Смотрю — глаза горят. А приятели, конечно, выпили. Один-то и говорит:
— Что этот камушек стоит?
Я говорю цену, а он, недолго думая:
— Купил.
И другой говорит:
— А это что стоит, рубинчик?
Я опять говорю цену. И тот:
— Купил.
Я спрашиваю:
— Зачем вам?
А они:
— Постой, — говорят, — Матреше это не в коня корм. Цыгане не понимают.
Позвали венгерский хор, посадили с собой солисток, камни мои им показывают.
А те-то рады. Дальше — больше, пятое, десятое, домой ехать пора. Выходим. Они прямо на лихачей, с этими-то солистками, да айда. А я за ними тоже на лихаче, один. Они заворачивают в парк, гонят туды, сюды… и из глаз пропали. Я на другой день к ним. Они веселые. Я им говорю:
— Что же вы меня оставили одного?
— А ты сам прозевал. Мы-то подарили камни, а они про тебя спрашивают. Мы и говорим: «Это ювелир». Ну они и думают: с ювелира не возьмешь. Ювелир-то сам из ужей — подешевле купить норовит…
