Categories:

Планета Кронштадт

Раньше туда было не попасть. Это был закрытый город. В ясную погоду его можно было увидеть из Зеленогорска.
- Сегодня видно Кронштадт, - говорили взрослые, и я щурился, пытался угадать, куда смотреть.
Как знающие люди говорят «сегодня виден Марс» или «смотри, вон там Юпитер». Марс где-то в небе, Кронштадт где-то в море, то ли выдумывают, то ли правда он там есть.

Мираж на горизонте стал досягаем, когда я разъезжал по совсем другим местам, да и потом… как добраться-то. Где, не знаем сами, не дойти ногами, не достать руками. Он же остров. У нас здесь сплошь остров на острове, но он… совсем остров. Мост не наведешь.

Потом вдруг навели: дамбу. Мост через море. Я опять не сразу сообразил. «Съездить в Кронштадт» так и оставалось сродни «слетать на Марс». Такая планета – Кронштадт.

Лет не знаю сколько назад выходил с Черной Речки и увидел маршрутку. Она стояла с открытой дверью, и на бортике было написано: Кронштадт. Запросто. Как будто «Коломяги» или «Второй Муринский проспект». Я не раздумывая запрыгнул и поехал через море.

Ладно плыть по морю – но ехать по нему в маршрутке!... справа вода, слева вода, граждане, севшие в Горской, как ни в чем не бывало передают за проезд, считают сдачу, откройте окошко, закройте окошко… а мы едем по морю аки посуху! – и вот уже форты видно, и тот самый мираж на горизонте становится городом, и золотой купол засиял; неужели, неужели.

Я не знал, где выходить, думал поехать до конца маршрута, чтобы определить, где ловить его на обратном пути. Когда я остался один, маршрутчик некоторое время меня провез, а потом сказал, что дальше не поедет, потому что там ничего нет, и добавил что-то на инопланетном языке, прозвучавшее как «дамбита». Я не стал переспрашивать и вылез где попало.

Так я ступил на эту планету: неизвестно где, совсем один – ни одного человека не просматривалось – на странную местность, напоминающую о покинутой цивилизации, а впрочем ни на что не похожей.

Я и сейчас люблю эту часть города, хотя она стала намного менее странной, но тогда весь этот безмолвный квартал, с развалинами необъяснимых кирпичных стен, с обветшалой часовней, несообразно огромным музеем и совсем фантастическими солнечными часами, сквозь которые прорастала трава, весь этот инопланетный ландшафт сразу проник в самое нутро медведя и овладел им навсегда.

Я рад, что тогда, в первый раз, не вышел где все, иначе всё замкнулось бы на собор, это гигантский центр притяжения.

В соборе можно провести полжизни, а вокруг него остаток вечности. Площадь, мостик, овраг, всё удивительно; доковый бассейн невероятен -

- через несколько часов я гигантским усилием приостановил экспедицию и вышел в открытый космос: ловить маршрутку обратно в город.

Двинулся к востоку, с целью дойти до гипотетического кольца. Все маршрутки, почему-то пустые, пролетали мимо медведя и на махание лап не останавливались. Из некоторых высовывались водители и кричали волшебное слово «дамбита». Наконец, один притормозил.
- У дамабита посадка! У дамабита!
Указал на запад и уехал. Медведь развернулся и потопал обратно, на ходу прилаживая услышанный пароль к земным словам. Они сложились в «Дом быта»; эта версия оправдалась, хотя и не скоро, зато дорога... дорога шла по Обводному каналу.

В следующий раз поехал на рейсовом автобусе и вышел, наоборот, раньше, чтобы не сразу к собору, чтобы еще покружить, повникать, поосваивать. Снова каналы, снова всё то, настоящее, несмотря ни на какую заброшенность, мощное и истинное, чем встретил Кронштадт в первый раз.

Туристов по-прежнему не было, ни у пушек при Итальянском пруду, ни на удивительном двухэтажном мосту, ни на берегу: изредка местные – женщина с коляской, дедушка на скамеечке – но гражданские лица попадались существенно реже, чем военные моряки.

А что там, на перемычке у выхода из пруда в гавань? – нет, не узнать: туда нельзя, а все Нельзя здесь особенные, с военной тайной внутри. Зато можно по косе дойти до маяка,

через Петровский парк, через непролазные дебри Летнего выйти к центру планеты, небывалому доковому бассейну и Собору за ним. Очень чисто, очень пусто, очень строго, очень тихо, только твои шаги звучат, на пыльных тропинках останутся только твои следы.

Теперь, конечно, не так. Эта планета уже частично колонизирована, и на перемычке, куда было Нельзя, создан маленький филиал рая,

и большой тоже создан – Остров Фортов, и на сами форты – спутники планеты – возят экскурсии. И Летний сад окультурили, и стал он прекрасным, знай сиди на пригорке, любуйся доком и собором. И автобус номер сто один идет теперь сначала до Острова, а потом уже возвращается к Якорной площади, не надо тащиться пешком по узкой обочине Цитадельской дороги…. Ах, и она больше не грунтовая, и ее цивилизовали! Про всё расскажу еще, и про Остров, и про Собор, но сегодня не о том.

Вот ведь какая интересная штука: планета есть планета, и ее особость в том, что все ее несопоставимые вроде бы части суть одно целое. И пышки лопаешь, и на качелях качаешься с видом на военные корабли и грозные, не бутафорские, форты,

а к западу от пышек, где старые Рыбные ряды, по-прежнему Нельзя, и улицы обрываются тупиками, и вдоль Обводного канала молчат загадочные постройки – провиантский магазин, склады, еще что-то, чего профанам знать ни к чему; которые заброшенные, которые на реставрации, а которые живут недоступной гражданским жизнью.

Всё это не может быть сведено к привычному знаменателю, потому что знаменатель тут свой. Я иду по планете любимым маршрутом: сначала на Остров Фортов, здесь всё понятно, здесь чистая радость и благодать. А потом – через полпланеты на автобусное кольцо, и с первого шага начинаются чудеса.

Я могу показать множество разных удивительных мест, но все равно не смогу объяснить это сопряжение абсолютно разнородного, потому что мало поставить картинки рядом друг с другом: надо топтаться самому по этой почве, чтобы сзади был игрушечный Инчхон (а в нем, кукольном, вдруг суровое, кирпичное) а впереди Кронверкский канал, а с юга море, и пройди на север – опять море, и со всех сторон оно, а в нем корабли, и петровское здесь настоящее, еще не реконструированное, и советское – неприглаженное, неприкрашенное, сталинское добротное, хрущовское жутковатое; и современное – толковое, а не на отвали, а призрак девяностых вообще не смог здесь нашкодить, перекрасить в гламурненькое, завесить помойной мишурой, заштукатурить со стразиками, потому что сюда ему хода не было.

В своей изолированности эта планета была замкнута на себя и на флот, здесь ничего не делалось напоказ. Пребывание в Кронштадте возвращает собственный смысл слову «атмосфера»: да, особая, как водится у планет.

Нигде времена так плотно не связаны, потому что нигде они так контрастно не сопоставлены в такой концентрации. Я боюсь, что эта связь становится более эфемерной по мере обустраивания, об-уючивания, отурисчивания; то есть нет, не боюсь, я очень приветствую, когда всюду Можно, когда везде так культурно, вкусно и удобно, когда пообещали «будут яблони цвести» — и вот они зацвели в новеньких парках; но есть на планете другие пути: я ускользаю из центра, через пока еще неокультуренный док с его небезопасными лестницами пробираюсь дальше по городу, заныриваю в инопланетное.

Дальше, дальше на восток, голоса туристов уже не слышны. Туда, где глухие стены чередуются с замысловатыми фасадиками, где вездесущий канал, и кирпичные развалины, и Нельзя, тупики и ни души живой, снова только мои шаги и даже как будто эхо от них. Где на улице, безлюдной в любое время суток,