Categories:

Мимо карты, вслед за котами. — Выборг

В конце мая прошлого года я поехал в Выборг на несколько дней: это само по себе нелепо, в конце концов от нас ехать час на Ласточке, туда-сюда обернешься за полдня, - но мне было необходимо побыть в отрыве От, и чтобы этот отрыв был в пределах немедленного преодоления в Случае Чего.

А если Случая Чего не настанет - думал я – вот как раз-то всё и осуществлю. В музеи пойду! В филиал Эрмитажа, или там во внутренние помещения крепости, куда до сих пор не удосужился. В Монрепо проведу целый день. На кораблике покатаюсь, какой-нибудь Дом купеческой гильдии посещу, да мало ли.

А теперь те, кто намеревался из этого поста узнать про филиал Эрмитажа, Монрепо и нутрь крепости, могут благополучно страничку закрыть: ничего из вышеперечисленного я не сделал. Ничегошеньки.

Мимо карты

Настает такой момент, когда «побыть в отрыве от» становится жизненно важным: если жизнь и рассудок дороги вам. Нет, просто «пойти погулять, развеяться» не работает, нужна географическая удаленность, чтобы развеивание не было ограничено тезисом «а в два часа пополудни я срочно побегу то-то и то-то». Проснулся в эфемерном, созданном ad hoc, как яства на скатерти-самобранке, Своем Доме, вышел и пошел куда глаза глядят, никуда по дороге не заскочу, ничего потом не занесу, ни о чем заодно не договорюсь: вернусь в сказочное пристанище и усну в невесомости, чтобы наутро опять скользить тенью бестелесной, выпавшей из связей и лишенной обязательств вдали от торфяных болот.

Я приехал на утренней Ласточке, забросил вещи в гостиницу и вышел за порог. Можно было начинать планировать: что откроют через полчаса, куда ринуться потом, какие билеты купить телефоном, где поесть с хорошими отзывами; и погоду учесть, и с выходными не ошибиться, и всюду успеть.

Поэтому я побрел нога за ногу, долго рассматривал медведей на доме, завалился завтракать в первую попавшуюся плюшечную, не спеша двинулся к собору Петра и Павла смотреть следующего медведя, лазил по сухому фонтану и понял твердо, что именно так намерен провести все последующие дни. Беспечно. Беззаботно.

Никаких часов работы, понял я, уточнять не буду, и маршруты планировать, и мои несколько дней в Выборге станут безмятежной счастливой вечностью.

Ограниченность - конечность - придает остроту переживанию, небывалую яркость восприятию, но она неразрывно связана со смертностью, а беззаботность сродни бессмертию. Я не разделяю тоски по якобы утраченному якобы эдему детства, но что есть то есть – переживание бесконечности в детстве возможно чаще и полнее. В Выборге я был бессмертен, как дошкольник на даче.

В гостинице наслаждался ощущением недолгого, но основательного обустройства в выпавшем из реальности пространстве: винтовая лестница – пройти по этажу – еще одна винтовая лестница (совсем не то, что в лифт и тупо вверх!); мансарда со скошенным потолком, в нем окно и специальная палка с крюком, чтобы его открывать-закрывать, волшебный артефакт, в обыденности не встречающийся. Зачем-то из любопытства пробежал глазами отзывы: всё плохо, работники хамы, ничего не работает, в мансардном номере все стены в комариных трупах! Окончательно уверился, что нахожусь в отдельной выгородке собственной карманной вечности: у меня всё работает, стены белоснежные, а работники ангелы.

- А что вы на завтрак не приходите?
- Рано выхожу. Да ничего, я в городе завтракаю.
Привстает на цыпочки:
- Но я же переживаааю!..

Впрочем, однажды вернулся ненадолго в час завтрака, слопал полдюжины свежайших горячих круассанов. Вообще же ел где красиво, куда лапы сами заведут:

Не озабочивался вопросом – а вдруг здесь какая-то не такая кухня, вдруг что-то пойдет не так!

Ничего не могло пойти «не так», потому что не существовало никакого ужасного императивного Така. Подвести могла погода, это да, но только в том смысле, что пришлось бы изловчаться: ходить под зонтиком, если дождик, выползать ночами, если жара. Потому что главное в этой истории – топать по городу, как кот сам по себе, сам в себе, расширяя этого безмятежного себя на весь город; особенно удачно выходит, когда он пустой.

Хождение в произвольном направлении, за собственной тенью, за случайными знаками бывает чревато попаданием в инферно послевоенной застройки, безвылазной промзоны и хтонических бетонных заборов - так вот где таилась погибель моя, не свернуть ли с полпути назад, где кривые глухие окольные тропы – а впереди вдруг вырастает белая церковь на холме: Свято-Ильинский храм.

Здесь туристам делать нечего, это чтобы наткнуться случайно, полезть наверх по ступенькам и оказаться в уютном и прекрасном мире тенистых садиков с фонтанчиками и солнечными зайчиками от цветных стекол, увидеть детские рисунки в приходском доме (великолепные, к слову сказать)

и посмотреть как дети залезают в маленькую колоколенку и звонят в колокола… Сидел завидовал. А когда они убежали внутрь церкви, вдруг прозрел. Колоколенка-то прочная, она рассчитана на то, что по ней будут не ангелы невесомо ступать, а вполне человеческие детеныши носиться веселой оравой. Медведь никак не тяжелее, особенно теперь, особенно такой, бесплотной тенью скользящий; и залез, и звонил, в мире с собой; в мире недолгом, игрушечном, но благословенном.

Точно так же на «том берегу», дальше на юг, где вроде и нет ничего, обнаружил какие-то фонтаны… скульптуры… качели…

и город оттуда мерещился миражом... а потом смаковал счастье возвращения как бы из дальнего странствия: берегом, берегом.

Потому что возвращение важно, и ночевать лучше несколько ночей: создается мироздание во всей полноте, со своим домиком в центре, с сюжетообразующими прибытиями-отбытиями, пробуждениями и рутинами. Сам расширился до пределов города, свои два-три-четыре дня расширил до целой жизни.

Разлетелся пройти по руинам, посидеть, как бывало, на камушке, поразмыслить о чем-нибудь этаком, но медвежьи размышления были упреждены: раньше было можно, а теперь нельзя, не иначе как кто-то там сверзился, доразмышлявшись. Жаль, но не жаль, всё едино, везде хорошо; на миг пожалел, что ни одна башня не открыта – в принципе залез бы, посмотрел бы на город сверху – но не до такой степени сокрушался, чтобы погуглить причины. Ну закрыто и закрыто, можно в сто пятый раз вернуться на Панцерлакс и смотреть оттуда

или вокруг Усадьбы Бюргера полазать

а ближе к вечеру – на тот берег. Там есть смотровая площадка, вечером совсем волшебная, потому что все разъехались, а свет падает в нужную сторону, а потом можно забраться еще выше, на сам холм, и еще выше, к памятнику, и вид всё прекраснее, и редкого путника встретишь.

Встретил двоих, пожилых, женщина в красной куртке, мужчина в зеленой.
- А скажите, по этой тропинке мы выйдем к памятнику?
- Да. Вы вид посмотреть? От памятника вид хорош, но если у вас есть время, пройдите еще, наоборот, вдоль берега. Там забор, пусть это вас не смутит, мимо забора, сквозь кусты – будет выход к обрыву, там есть ограждение и стоят скамеечки.
- О, спасибо!!
Сам доволен, случайно этот путь обнаружил.

Ну и иду себе дальше, спустился с холма, пошел через мост, на середине моста глянул – ага, сидят – далеко, но вижу: красненькое и зелененькое, а больше там никого и быть не может. Помахал наудачу, медведя-то на мосту вряд ли оттуда различишь! И вдруг мне в ответ замахали. И красненькое, и зелененькое. Радость.

Вечером, когда все уехали, в городе сказочно хорошо, но лучше всего, конечно, рано утром. Если бы можно было это время продлить, ну хотя бы до полудня! Утро до полудня, тюльпаны до сентября, лето до февраля; неоднократно замечал, что как-то не всё продумано в устройстве универсума.

В первое же утро — пока оно не кончилось! — собрался в Монрепо и даже прошел полпути, но забрел на Анненские укрепления и там пропал.

Вот где оно оказалось, место медвежьей силы -

приходил туда каждое утро, сначала блаженствовал один, потом появлялись собачники. Мы раскланивались, встречаясь на тропинках – уже знакомы, уже свои. И этому рыжему коту я теперь не посторонний.