maiorova

...Но не могу нарисовать я ни слона, ни кобылу (с) Р*ождество

С возрастом все больше становлюсь похожа на своего деда, который, как утверждала бабушка, не мог без приключений до туалета дойти. К таким высотам мне еще тянуться и тянуться. Но вот я вчера выносила мусор, и это-таки было с приключениями.

Наше парадное оборудовано большим, в полтора человеческих роста окном. Днем светит оно, а вечером и ночью лампочки, снабженные датчиками движения. Датчики движения я терпеть не могу, потому что они не всегда считают меня за человека. Да и если они соблаговолили включиться вовремя, это ещё не значит, что с ними удобно жить. Пускаешь я, бывало, по лестнице - пстрык! На одной лестничной площадке лампочка гаснет, на другой ещё не зажглась. Страшно подумать, как справляются с этим беспрерывным миганием люди, у которых светочувствительная эпилепсия, например.

Но вчера был апофеоз: выносила мусор, вдруг шнурок развязался, естественно, останавливаюсь посреди лестницы и начинаю завязывать ботинок. Свет думал-думал и погас.
Шевелю ведром.
Темно.
Машу руками.
Темно.
Начинаю подпрыгивать.
Темно.
И вот я с этим ведром ощупью, в кромешной тьме, в антисанитарных условиях, ползу вниз по ступенькам, подавляя искушение звать голосом госпожу Хаджихафизбегович, соседку, с которой я уже познакомилась. Не то, чтоб я забыла, как будет по-сербски "Откройте, Бога ради, я ничего не вижу" и "Спа-си-те!", но соседка в возрасте и как-то стыдно её пугать. Да и вообще — стыдно.

Доползла кое-как до площадки, вы понимаете. Если бы грохнулась, пост бы этот не писала сейчас. Пустяк-пустяк, а у меня со студенческого возраста не пунктик, а пункт — упасть с лестницы.

Мораль сей басни - мусор впредь выносить в чунях без шнурков и с фонариком.

Поступил вопрос, что в Белграде принято сажать на клубах, кроме пркоса. Я для примера сфотографировала витрину с семенами в обычном универсаме и уже на обратном пути задумалась, как много на ней обычных национальных имён. Цветочные имена не редкость: Роза, Лилия, Виола, Гиацинт, Гортензия. Вы знали кого-нибудь, кого зовут Гортензия? А тут мужчину с усами запросто могут звать Настурцией, а даму Ноготком.
Но обо всем по порядку.



Цинния, она и в Африке цинния. Далия, она и в Антарктиде далия. Имена такие существуют, но в Сербии они не в ходу. Но вот маргаритка по-сербски называется неукоснительно, при любой расцветке бела Рада. У нас красный — синоним красивого и прекрасного, однокоренное слово. Красна девица — прекрасная девушка. В Сербии прекрасная в возвышенном регистре народной поэзии будет пребела. Ещё маргаритка иногда катаринчица, австро-венгерское наследие.

Следующей в строке мы видим ночную красавицу, по-сербски ноћну фрајлу [ночну фрайлу]. Фрайла — это воеводинское заимствование из немецкого, означающее барышню, фройляйн. Встречается также и в Закарпатье. Тоже австро-венгерское наследие.

Дальше у нас идут красавцы: лепа Ката [Катя-красотка] — китайская астра и лепи Jова [Ваня-красотун] — бальзамин, недотрога, Ванька мокрый... Опять Ванька. По-венгерски он тоже Иван, точнее, Пиштика. Что-то в нем такое есть. А лепа Ката по-хорватски Звездан, мужское имя. Переезжает через границу красотка Катя и становится дядькой Звезданом с бородой.

Гвоздика — каранфил, слово греческого происхождения. У гвоздики тоже гендерные сложности, от неё два имени, Каранфил и Каранфила, старинные, редкие.

Зато Невен и Невена/Невенка — ноготки, календула — очень распространённые имена, потому что заключают в себе пожелание не вянуть. У нас сосед был Невен, пожилой уже человек, но темпераментный скандалист и ужасный матерщинник. Цветик такой.

Ну, и гвоздь программы. Драголюб — это, оказывается, настурция, и он же, почему-то латинче, итальянчик, ласковое прозвище мальчика из рассказа Симо Матавуля, о котором у меня год назад пост был «Туберкулёз и сиротство как слагаемые писательской судьбы»: https://maiorova.livejournal.com/815279.html.

И только анютины глазки — не как все, а «день да ночь», дан и ноћ.и ещё иногда Милованка, что тоже имя не хуже Анюты и Виолы...

Нет, не ласточки, не жаворонки и даже не весенний сев. Эти все удовольствия богоспасаемая Сербия обретает уже в феврале. Даже коты здесь февральские, а не мартовские. Основная примета белградской весны такова — на рынках, в овощных лавках и в транспорте головокружительно разит свежим чесноком, и не из-за чеснок, а вот из-за этого зелья:



Да, уважаемые читательницы и читатели, это черемша, по сербски сремуш (произносится срЭмуш). А также цријемуш/цриjемужа), сријемуж/сријемужа, цремош, скрембош и, более привычно для нас, медвеђи [медвежий] лук и дивљи [дикий] лук. Этот духовитый деликатес благоухает повсюду: в салатах, в супе, в национальном гарнире к мясу, называемом чётко и ясно — вариво, в приправах... Есть надо срочно! Надо срочно есть! Перерослые старые листья — противные и жёсткие, так что вся страна устремляется в широкошумные дубровы и буковые рощи собирать срэмуш. Каждый год бывают отравления вплоть до смертных случаев. Черемшу путают с ландышем и ещё более ядовитым безвременником. Это странно. Чесноком-то ландыши и безвременники не пахнут. Преподавательница сербского говорит, что здесь редко кто разбирается в дикоросах: желтенько и кругло цветёт, значит, одуванчик, листья продолговатые и весной, значит, черемша, а чем она там пахнет — её личное дело...

Я собирать пока боюсь, да и ехать далеко, а на рынке вчера купила три пучка. Еду в автобусе, распространяю амбре на весь салон. Даже мелькнула мысль, что меня сейчас вытурят: в общественном транспорте нельзя провозить вещества едкие и зловонные. А все радуются: о! Срэмуш! Весной запахло.

Сегодняшнего дня в без четверти четыре на всей территории Сербии официально наступила весна. «Я думаю, надо кричать ура».



Уже цветет



Будет цвести



Коха

Тоже вот иллюстративная история. Молодая русская пара в Сербии поехала на выходной смотреть какой-то музей или дворец, неважно, какой, важно, что он в выходной был открыт (редкостное здесь дело), и народу почти не было. Практически, посетителей, кроме них, не оказалось. Обошли они достопримечательность, пофотографировали, и тут сторож приветливо зовёт их... на кофе. Согласились. Надо же, думают, какое гостеприимство. Сварил сторож на плитке кофе, угостил, и только незадачливые туристы сказали спасибо и собрались идти, вдруг поднимает страшный скандал: а кто платить-то будет? Вы что, думали, что я угощаю вас за ваше спасибо и красивые глаза? Давайте денег, ушлые субъекты!

Заплатили ребята денег и ушли, а сторожа выбранили в соцсетях. Ему чего? Пять старушек — рупь. Но все-таки невежливо.

И только я в продолжение всего рассказа страдала, какую храбрость и неосмотрительность проявили туристы. Они одни. Сторож — кто знает, что это за сторож, какой у него там кофе и что за мухи у него в голове кипят. Я бы не рискнула.

Да что говорить, пуганые вороны мы. Однажды в летнюю пору я забыла в библиотеке косынку, и непокрытую голову на обратном пути мне напекло. Ну, сижу на остановке, маюсь, и какой-то товарищ, видя, что мне поплохело, протянул бутылку воды. Я, конечно, мило улыбнулась, поблагодарила, отказалась, а про себя думаю: неужели, кроме солнечного удара, на лице моем написан и интеллектуальный дефект? Я, женщина, у чужого мужчины приму что-то съесть или выпить?! Уму непостижимо.

Поскольку несносное RTÉ Radio 1 ещё не обнародовало результаты ежегодной премии за ирландский фолк (и что они там тянут нищего за суму?), расскажу я вам, как со всяческой кельтятиной дело обстоит в Сербии. Предупреждая вопросы: в Сербии с кельтятиной дело обстоит отлично. Видимо, древний галатский субстрат и развалины славного Сингидунума под Белградом не дают потомкам забыть ангемитонную пентатонику. Как гласит старинное изречение, Господь разделил сербов и ирландцев, чтобы спасти их от повального цирроза. Однако в югославские времена кельтскую музыку особенно не играли. Первая музыкальная группа, которая с ней затеялась, была основана зимой 1993-его и первый концерт дала в день св. Патрика того же года. Называлась она... Orthodox Celts она называлась, как вы уже несомненно догадались.

Вокалист и предводитель «ортодоксов» Аца Селтик, в миру Александар Петрович, — человек удивительный. Однажды в интервью ему задали вопрос: а почему вы занялись ирландской музыкой? Он посмотрел, глаза такие, знаете, лучистые-лучистые, и отвечает:
— А почему бы нет?
Ну, и играют так же, в исключительно просветлённой манере. Хочется особо отметить скрипачку Ану Джёкич, которая пишет всю оригинальную музыку Orthodox Celt'ов. Стихи сочиняет сам Аца и одна совершенно уникальная женщина по имени Колетт Иоаннида. Она ирландка, замужем за греком, живёт, боюсь вот вам соврать, в Македонии... В общем, у людей всё интересно, и глаза разбегаются, уши разлетаются, что бы вам такое поставить.

О.



И семь лет, как в сказке, играли «ортодоксы» в одиночку, а потом пришла молодая шпана, наслушавшаяся The Pogues и Young Dubs, неизобретательно назвалась именем страны вечной юности Tír na nÓg и грянула. Жанр я не знаю, как определить, допустим, панк-фолк, но это человечнее большинства попыток панк-фолка, которые я в своё время слышала. Пели они не только на английском, но и на сербском. Вот так, например, пели:



К сожалению, сейчас Tír na nÓg вживую не послушать, они переименовались в Альфапоп (я не шучу) и ушли в странный жанр пауэр-поп. Как гласит сербская старинная пословица: кто его знает, почему это хорошо?

Но свято место не бывает пусто, и эманации античного Сингидунума всё-таки не уставали влиять, и в 2003 году был основан ансамбль Irish Stew of Sindidun, в честь ирландского рагу и, соответственно, Сингидунума. Irish Stew поддерживает прекрасные отношения с «ортодоксами», играют вместе, сейшенят. Замечательная у них скрипачка Ана Мркобрада, в переводе Анна Бурая Борода. Это настоящая фамилия, не псевдоним. Мне они кажутся бодрыми, добрыми, доступными, а хочется конституции и севрюги с хреном. Но один их клип трогает до слёз. Вот что-то такое понимаешь, а сказать не можешь. Играла бы сама, смогла бы сыграть. Наверное.

— А у нас
Умер Юрген Хабермас.
А у вас? — рифмует в телефонную трубку какой-то студенческого вида парень на остановке.

Публикуют прощальные очерки, и из этих очерков ясно больше про автора, чем про усопшего. Обильно цитируют, например, пост французского философа Лорана де Суттера, написанный в жанре долбонекролога. Начинается так:

Юрген Хабермас умер. Я ждал этого момента с тех самых пор, как впервые познакомился с его трудами — почти 30 лет назад, на юрфаке.

А заканчивается ещё хуже:

Так что прощай, Юрген Хабермас, баба с возу... И нет, никакого уважения тебе. .

Что эта симптоматичная писанина дала мне по прочтении, кроме очевидных выводов о деградации академического дискурса? Печальную, в общем-то мысль, что значительную часть тезисов долбонекролога можно было бы если не разделить, то рассматривать, не будь они поданы под таким сомнительным соусом. Учитывая то. где я, в общем-то, живу и с кем общаюсь, мне не приходится удивляться, что кто-то сулит покойному философу чёрта и машет кулаками вдогонку. Удивляться не приходится, но и радости от этого никакой.

Господа гуманитарии резвятся, делая предположения, что в оригинальном тексте (франкоязычном? англоязычном?) вместо сакраментального «баба с возу». А я вспоминаю это ощущение, когда сидишь на возу и думаешь «баба-баба, где же ты, как мне тебя не хватает»... То есть умом понимаю пафос сорокалетней молодёжи, которой всё деды в важных чинах мешают. Но! Сколько говорили, что никаких перемен не будет, пока Российскую психотерапевтическую ассоциацию возглавляет Б. Д. Карвасарский? Тридцать лет его ухода, надеюсь, никто не ждал, но разговоры такие ходили. И что же? Карвасарского не стало в 2013 году. Можно подумать, отрасли с тех времен очень полегчало.

Парк скромный, на мой вкус реденький. Я люблю, чтобы леса осколок, как Шумице, что и означает по-сербски лесок, а Ушче в тех местах, где мы гуляли, напоминает поговорку о жидком супе: крупинка за крупинкой бегает с дубинкой. Но иногда крупинки попадаются любопытные.



Вот например, это дерево (оно дерево, я стою фотографирую далеко внизу) называется на сербском языке кислый руй (кисели руj), а по-русски сумах оленерогий или уксусное дерево. Помните в «Зверобое» колдунью Сумаху? С детства моя ролевая модель, кстати. Вот тёзка — дереву. Цвет этого самого руя уподобляется в народной поэзии цвету красного вина — руjно вино, воспетое в балладах, есть вино цвета уксусного дерева.



В Ушче расположен музей современного искусства, поэтому шататься в парке по темноте не рекомендуется. Нет-нет, да и напрыгнет из кустов какая-нибудь скульптура шестидесятых-семидесятых годов. Это ещё из лучших. «Четыре группы» Драго Тршара. Тршар — словенец, Словения вообще рассадник чего-то этакого. Вот Жижек, например.



( Read more...Collapse )

А это простая белградская пальма в грунте. Чтоб на оптимистической ноте.

Сейчас на сербском проходим в порядке страноведения народную медицину. Про лекарственные чаи уже писала: https://maiorova.livejournal.com/752768.html — но не все ж чая и полоскаться. Перед вами краткая промемория «что есть что в сербской фармакопее». Ох, люблю названия я этой всякой флоры... Записываю по русским правилам, кому надо — перепишу по-сербски.

Бесниче — наперстянка. Беснило, для сравнения, бешенство.

Булка — мак-самосейка. Була при этом — турецкая невеста.

Велебиле (велика билька) — белладонна. Величие ея не в размерах, а в грозном действии.

Видац, видова трава — кто б мог подумать, очанка. Применяется по назначению от глазных заболеваний.

Змијино млеко или ластавичина суза (ласточкина слеза) — чистотел. По ощущениям, средство от всего. Как у Маяковского клей-порошок клеит и Венеру, и ночной горшок, так чистоте в Сербии исцеляет и гепатит, и экзему, и опухолевые заболевания, и я не знаю, что ещё. Некоторые ретивые оздоравливающиеся чистотелом случайно травятся.

Коньски реп (конский хвост) — хвощ полевой. Назван по внешнему виду.

Одолен — всем известная валериана. Применяется, как везде. Вот ты какая, одолень-трава.

Сладич, он же госпино биле (богородицына трава) — лакрица, она же солодка голая. Официально выписывается для откашливания при бронхит, тогда как на мать-и-мачеху (по сербски подбел, хотя по-русски этот подбел совсем другое растение) все ноль внимания и только иногда принимают в составе чаев.

Сремуш — черемша. Что-то слышится родное, правда? Идёт вместо пижмы, сиречь бронебойное противоглистное.

Хочу-нечу (по-русски хочу-не хочу или буду-не буду. Сакраментальное «доктор, я умру?» на сербском языке звучит как «Докторе, хоћу ли умрети?») — пастушья сумка. Главное национальное кровоостанавливающее. Почему так называется, понятия не имею.

Весеннее утро. Сладко пахнет цветущая алыча. На пороге пекарни картинно стоит двухметровый пекарь, жгучий брюнет в белоснежном кителе, настоящий хлебный капитан, только без погон. Алычи, трепеща под лёгким ветерком, осыпают его ярко-розовыми лепестками.

Пекарь расслаблен, спокоен, но зорко сканирует окружающее пространство. Вдруг его взгляд останавливается на ком-то в толпе, и он кричит страшным голосом:
— Зоки! Зоки!
Общественный пёс, чёрный, толстый, как плюшевая игрушечка, просыпается, оглядывается вокруг себя, понимает, что пока не кормят, и снова засыпает

Зоки — сутулый пенсионер с авоськой, похожий на Игоря Ясуловича. Он стоит на переходе и воюет с вызывным светофором, который действительно работает как хочет. Но светофору ничего не докажешь, он цокает и цвиркает, зелёный не даёт, а Зоки, цедя сквозь зубы что-то непарламентское, жмёт и жмёт на кнопку.

— Зоки! — надрывается хлебный капитан. Зоки — ноль внимания, и пекарь, словно вдруг решившись, срывается с места и бросается к переходу.
— Зоки! Ты что, меня не слышишь?!
Пенсионер оборачивается (пекарю он по плечо) и надменно переспрашивает:
— А?
— Зоки, я теперь здесь работаю!
Пенсионер, задрав голову, начинает разглядывать лицо пекаря и вдруг расплывается в умильной улыбке.
— Ацо, я ж не узнал тебя. Ты такой нарядный!
Пекарь, приосанившись, подаёт пенсионеру локоть для пожатия.
— У меня там, сам понимаешь [капираш], продукты питания.

---

По улице идёт румяная цыганка в тапочках, джинсах и тёплой (плюс восемнадцать же, холодно) куртке. Из-под куртки развевается голубой подол чего-то такого, что на первый взгляд опознаётся как комбинация, а на второй — комбинацией и оказывается. На бедре у женщины сидит флегматичный младенец, а впереди себя она с натугой катит тяжёлую замурзанную коляску. Из коляски торчат детские ноги в лосинах и кроссовочках. Девочка лет пяти, лёжа в коляске на спине, азартно жмёт на кнопки, играет в телефон.