18 сего июня, в четверг, в 19:00
имеет быть
презентация книги литературного критика, книжного обозревателя, эссеиста Ольги Балла «Дома и Бездомья: пространство как повод быть человеком»
https://kts-pokrovsk.timepad.ru/event/4001623/
[Говорят, что:]
Сборник статей Ольги Балла — это философское и одновременно очень личное размышление о том, как человек связан с пространством, в котором живёт, движется и осознает себя. Книга состоит из двух взаимосвязанных частей.
Первая часть посвящена своеобразному «чтению» мест — своих («Дома»), чужих («Бездомья») и промежуточных состояний между ними. В лирических эссе автор показывает, как улицы, вокзалы и дороги становятся поводом для внутренних открытий и личных перемен.
Вторая часть — «Постскриптум» — значительно объёмнее первой. В неё вошли рецензии на книги и журнальные публикации, посвящённые теме пространства. Здесь Ольга Балла обращается уже не к городам, а к текстам, продолжая разговор о доме, отчуждении, памяти и человеческом присутствии в мире.
Сквозной мотив всей книги — пространство как живой соучастник человеческой жизни. Оно оказывается не просто фоном, а источником переживаний, смыслов и внутреннего движения. Через череду домов и дорог, встреч и расставаний автор размышляет о том, как меняется человек, вслушиваясь в шум перрона, замечая свет фонарей или вглядываясь в незнакомый город. И как само пространство постепенно формирует нас, превращая каждое путешествие в опыт узнавания себя.
В презентации вместе с автором примут участие:
( Читать дальше...Свернуть )Хватит бы уже работать на проекты, втискивать себя в них, формирующие, форматирующие. Пора, пора уже наступить постпроектному состоянию – полному памяти о проектах, но свободному от них.
**
Программу свободы, как это ни парадоксально, тоже надо отработать – отбыть на земле свой кусок осмысленной, благодарной свободы.
Совершенно такой, как влажный июньский воздух. Золотистой, как солнечный свет.
(Пройдя через эту арку, бредя между домами 70 и 72)
…обстоятельства, вполне слепые в своей случайности, продавливают ямку в ткани мира, в его плотном, без тебя обходящемся веществе, которую ты, возникнув, постепенно заполняешь собой и своим – перьями, пухом, камушками и веточками, тоже ведь вполне случайными, - а те незаметно (и таинственно) срастаются, образуя прочную структуру со своей логикой. Она собирает, скрепляет прожитое и пережитое, держит его на себе, становится его матрицей. Проясняет его.
Так слепой случай учится видеть, пока, наконец, не обретёт острейшего зрения.
*Так называлась одна книга, вышедшая уже добрую четверть (!) жизни назад: Наум Вайман. Ямка, полная птичьих перьев (письма Миши Файнермана). - М.: Новое литературное обозрение, 2008. В данном случае (независимо от темы упомянутой книги) важно именно название, запомнившееся и зажившее, как это с названиями не так уж редко бывает, собственной отдельной жизнью, заработавшее как нестрогая – и тем сильнее действующая — формула.
(выходя в арку между детским садом и школой)
По мере погружения в старость границы между сном и бодрствованием как состояниями сознания (а может быть, и организма в целом) размываются, подобно тому, как по мере выхода из детства (особенно дошкольного, раннего, сновидного) они делаются всё отчётливее.
Вся роль образования (ну ладно, не вся, но, вполне возможно, некоторое ядро её), следующего за этим первосновидческим возрастом, состоит в том, чтобы обострить и закрепить эти границы, внячтно провести их между разными областями сознания, не дать им смешиваться, побудить их кристаллизоваться внутри себя в собственных особенностях.
Теперь уже можно позволить этим границам (в сущности ведь, искусственным) спокойно растворяться.
(На самом-то деле, конечно, просто постепенно, плавно, почти незаметно перемещаешься в область сновидений. Пока не уйдёшь туда совсем.)
Оказывается, я тут какое-то время назад отвечала на вопросы журнала «Менестрель» о конфликтах и конфликтности в литературных сообществах, о чём, конечно, благополучно забыла. А тут уже это всё и опубликовали. Вопросы были такие:
1. Какова, с Вашей точки зрения, роль конфликтов различных писательских группировок в жизни литературного сообщества? Служит ли внутрицеховые конфликты в большей степени на пользу или во вред развитию литературы?
2. Возможно ли протекание литературного процесса без борьбы различных союзов, движений, поколений? Стоит ли стремиться к уничтожению самой возможности противоборства между писательскими сообществами?
3. Что, по-Вашему, было бы вреднее для литературной жизни: абсолютный мир и унификация литературного процесса или война всех против всех?
Вся дискуссия здесь: https://menestrelomsk.ru/anketa17
Я же смиренная сказала (https://gertman.livejournal.com/438898.html):
Ольга Балла-Гертман:
1. По моему чувству, конфликты вообще и для литературы в частности –разрушительны и ослепляют (не позволяют видеть, например, то конструктивное и жизнеспособное, что свойственно противнику. Видению конфликтующим собственных недостатков тоже не способствуют). Вообще, конфликты имеют отношение куда скорее к амбициям и страстям вовлеченных в них людей, чем к литературе как таковой. Все это суета, то есть растрата сил, времени и иных ресурсов на то, что этого не стоит.
Александр Житенёв. Работы о поэтологии и современной лирике. – Воронеж: АО «Воронежская областная типография; Издательство им. Е.А. Болховитинова, 2026.
(Аннотация гласит: «Книга посвящена историческим трансформациям представлений о поэзии и поэтическом в современном литературном контексте, а также проблемам художественной саморефлексии и выработки языков самоописания».
Боже мой, бросить всё и читать.
Всё, правда, не бросается, но какая разница.
В следующей жизни буду заниматься филологией — возможно, русской, хотя не очень настаиваю. Филологией как типом и предметом умственной деятельности. — безотрывно и исключительно.
Ну ладно, переводами, может быть, тоже буду заниматься. Между жизнями поразмыслю об этом.
Другого-то, на самом деле, и не хочу.)
Ольга Балла‑Гертман 7 июня 2026
Из самых первых и самых верных
Камиль Писсарро — скрытые шедевры
C. Андрё, Э. Мартен‑Нёт, С. Де Монши, Э. Несманн и др.
Перевод с французского О. Патрушевой. М.: Книжники, 2026. — 48 с.
https://lechaim.ru/events/iz-samih-pervih-i-samih-vernih ; https://gertman.livejournal.com/438653.html
Вот уже четвертая книга из запущенной «Книжниками» серии биографий выдающихся художников XIX–XX века, переведенных с французского и адресованных читателям младшего и среднего школьного возраста. Знакомство с первыми тремя — такими же небольшими и столь же концентрированными — книгами этой серии, о Марке Шагале, Амедео Модильяни и Хаиме Сутине, позволяет увидеть, что тот же коллектив соавторов, работая в пределах одной и той же схемы представления материала, умеет делать эту схему очень насыщенной, а отбираемый материал весьма информативным. Главы пишут разные авторы (одна глава — один автор), при этом удается выдерживать единство не только смысловое, но и стилистическое и интонационное. Все участники беседы о художнике умеют говорить с юными читателями так, чтобы было не чересчур сложно и как можно более интересно. Бонусом — чтобы они могли стать соучастниками проекта освоения художественной культуры: для этого в конце книги предусмотрены пошагово расписанные практические занятия.
( Читать дальше...Свернуть )Седьмого минувшего числа (глубоко-тёмно-зелёная, освобождающе прохладная цифра, воздух и вода, сосны и небо, жёсткость и точность, прямота и правда) было бы бабушке моей, которая меня вырастила, сто семнадцать лет (по сей день недостаёт её, но то отдельный вопрос, как водится, неразрешимый). Невместимые – даже в воображении – расстояния. По сию минуту не укладывается в голове, в чувстве, в воображении то, что простое, казалось бы, течение времени относит то, что составляло и составляет твою живую, сиюминутную, само-собой-разумеющуюся чувственную память, — во всё более другую историческую эпоху, совсем уже его туда отнесло.
Превращает тебя в какой-то мост, соединяющий времена, - тогда как ты всего лишь маленькая, навеки изумлённая точка (скорее, искра) восприятия.
Точно такая же, как тёмным декабрьским утром 1969 года в детском саду.
(1) Симона Вейль. Укоренение: Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку / Пер. с фр., сост., предисл., вступит. заметки и примеч. Петра Епифанова. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025.
(2) Роман Кожухаров. Владимир Иванович Нарбут: 1888-1938. Поэзия и судьба. – М.: Литературный институт имени А.М. Горького, 2023. – (Наука о литературе);
(3) Валерий Мильдон. Каллиопа, или К теории творчества. – М.: Литературный институт имени А.М. Горького, 2023. – (Писатели о творчестве);
(4-6) Андрей Тавров. Том 1. Ипподромы. – М.: Русский Гулливер, 2023; Том 2. Плач по Блейку. – М.: Русский Гулливер, 2024; Том 3. Проект Данте. – М.: Русский Гулливер, 2025. – (Поэтическая серия);
(7) Восемь поэтов – восемь миров. Юрий Казарин, Майя Никулина, Алексей Кудряков, Олег Рябов, Виктор Ляпин, Дмитрий Терентьев, Сергей Пагын, Вадим Месяц. – Нидний Новгород: Книги, 2026. – (Поэтическая серия, Проект Натальи Киселёвой);
(8) Лев Рубинштейн. Собрание сочинений. Т. 2. Время идёт: частный человек в большой истории / Сост., послесловие Л. Оборина. - М.: Новое литературное обозрение, 2026;
(9) Сёма Ткаченко. Если Москва [стихи]. – М.: ничего лишнего, 2026;
(10) Вирджиния Вулф. Мой Лондон: Портрет Лондона в дневниках и эссе с комментариями / Перевод А. Ливерганта, А. Русинова; комментарии Мильды Соколовой. – М.: КоЛибри, АЗБУКА, 2026;
( Читать дальше...Свернуть )
Почти парадоксальным образом мнится, будто на Красной книжной площади было сегодня, уже вчера, очень хорошо и распахивались — плавно, мягко, соблазняюще — большие возможности в разные стороны. Все возражения лежат на поверхности, но внутреннее чувство не считается с ними и не нуждается в них, у него свои резоны.
За такими обольщениями, знамо дело, на книжные ярмарки и ходят. До сих пор не получается перестать играть внутри себя в эти игры —
— по всей видимости, не очень и хочу —
— но, может быть, это и хорошо —
— обольщения держат человека в тонусе —
— о, только они и держат.
…ладно, говорю я себе, делай что должно и будь, что будет.
Вообще вот это «делай, что должно» замечательно: это «должно» как бы принимает на себя основную нагрузку жизни – роль её твёрдой несущей, не от тебя зависящей конструкции — на которую можно положиться / спихнуть некоторую часть своей заведомо неподъемлемой ответственности, благодаря которой можно не тратить своих неминуемо ограниченных сил на возведение (да и на проектирование) такой конструкции, а все имеющиеся силы / ресурсы обратить на заполнение заданных полок, на устройство этих заполняющих предметов.
(Ну да, иной раз эта заданная конструкция стискивает; иной раз она делает это сильно. Но по большей части ничего не поделаешь, разве что выбрать другую конструкцию, коли наличествует.
Опять же, сколько ресурсов растратишь.)
И будь, что будет.
Вот этим «будь, что будет» ты опять же освобождающе перекладываешь ответственность – перед кем бы то ни было, в том числе перед собой – на конструкцию, не тобой заданную. – Какая-то часть тебя выдыхает, говорит «уф».
Макс Шапиро. Голубой единорог и другие истории: сборник рассказов. — Волгоград: Перископ-Волга, 2025. — 260 с. ISBN 978-5-908012-93-5
Еврейская панорама. — № 6 (144). = Июнь / Juni 2026 / Siwan-Tammuz 5786
https://gertman.livejournal.com/438364.html
Макс Шапиро, родившийся в России гражданин мира, с середины 1980-х живущий в США, работающий там программистом, пишет прозу лет тридцать, но как писатель оставался до 2023 года в стране своего языка неизвестным. Уже на следующий год он получил российскую литературную премию («Антоновку», для дебютантов старше сорока, — за рассказ, вошедший в этот сборник и давший ему название). В этой книге, кажется, в первом своём сборнике Шапиро дерзнул представить на суд читателей всю свою писательскую эволюцию, начиная с самых ранних, юношеских рассказов… то есть, на самом деле, заканчивая ими: эту эволюцию он представил в обратном порядке, от текстов, написанных, видимо, недавно, зрелой уверенной рукой (первая часть) — к началу (часть вторая). Такое решение стоит признать удачным: тексты первой части — самые сильные и располагают к автору сразу.
( Читать дальше...Свернуть )Ехиэль (Евгений) Фишзон. Трагедилend. — Иерусалим: Evgarm, 2026. — 78 с. — (Поэтическая серия Лета-А) ISBN: 978-965-7862-77-3
Еврейская панорама. — № 6 (144). = Июнь Juni 2026 / Siwan-Tammuz 5786
https://gertman.livejournal.com/438182.html
Продолжая начатый в майском номере газеты («ЕП» № 5 (143), май 2026) разговор о поэтической серии «Лета-А», издаваемой в Иерусалиме поэтом, прозаиком, пародистом, редактором Евгением Мининым (книга его пародий была представлена нами первой), а также знакомство с русскоязычной литературой Израиля, начавшееся ещё раньше, рассмотрим же следующую книгу названной серии, поэтический сборник Ехиэля Фишзона, киевлянина по рождению, израильтянина с 1991 года, живущего в пригороде Иерусалима и пишущего украинскую прозу и русские стихи.
Книгу составляют четыре поэмы (первая — самая большая): «Простая история», «Лагерная байка», «Киевские тайны», «Кинематограф». Объединяет их все авторская манера работы со словом. С одной стороны, Фишзон рассказчик: укладывает в стихи истории с сюжетом, характерами, судьбами, конфликтами и драмами, умолчаниями и тайнами. С другой стороны, его тексты — никоим образом не рифмованная проза: это едва ли не прежде всего события звука и живого, упругого, сложного ритма. С телесной стороной слова поэт играет так виртуозно, с таким явным удовольствием от процесса, что эта игра вступает в спор с повествовательной стороной его текстов, — впрочем, обе эти стороны автору неизменно удаётся удерживать в динамическом равновесии.
( Читать дальше...Свернуть )Лев Гинзбург. …Разбилось лишь сердце моё: роман-эссе / Предисловие и комментарии Ю.В. Каминской; послесловие Юрия Гинзбурга. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025. — 391, [9] с.: ил. — (Предметы культа) ISBN 978-5-17-160477-6
Еврейская панорама. — № 6 (144). — Июнь / Juni 2026 / Siwan-Tammuz 5786
https://gertman.livejournal.com/437943.html
Своих мемуаров Лев Гинзбург (1921-1980), переводчик-виртуоз и публицист, не успел увидеть опубликованными: они были отданы в печать уже после его внезапной смерти. Теперь вышло второе, полное их издание, без издательских и цензурных сокращений.
Уже одних только рассказов о переводческой работе автора хватило бы для того, чтобы чтение было захватывающим, — а переводил он столько (и так), что составил целый пласт нашего культурного сознания. А кроме того, писал страстные (как, наверное, всё, что он делал) — публицистические книги и рассказывает здесь о том, как он их писал.
Родившийся в еврейской семье — в интеллигентной семье московского адвоката Владимира Гинзбурга, спасавшего в 1930-х людей, попавших в беду, — он рассказывает и об этом.
Писавшийся как воспоминания, текст, подобно своему автору, и не подумал укладываться в рамки. Получился действительно роман-эссе (это не авторское название, но точное). Я бы даже сказала — жгучий роман. Не только с людьми и текстами — с самой жизнью.
( Читать дальше...Свернуть )Анна Горенко. Королевская шкура шмеля: избранные стихи и проза / Составитель Борис Кутенков; предисловие Ольги Аникиной. — М. : Выргород, 2026. — 180 с. — (Поэты антологии «Уйти. Остаться. Жить») ISBN 978-5-905623-59-2
Еврейская панорама. — № 6 (144). = Июнь Juni 2026 / Siwan-Tammuz 5786
https://gertman.livejournal.com/437542.html
(сайт газеты по обыкновению не открывается, но мы не привыкли отступать)
( Читать дальше...Свернуть )(примерно всего)
…и не обольщайся. Для счастия (оно же и внятная структурированность жизни, лёгкая переносная её конструкция, на которую – совершенно независимо от лёгкости её – можно и нужно опираться) нужно тебе одно-единственное, нет, два. Толстый блокнот размером в ладонь
(не больше! этот формат дисциплинирует, предлагает разнузданности некоторую узду)
да ярко пишущая, чтобы лучше видеть, – чорная, чорная, как печаль твоя, – гелевая ручка.
(Ну, книги само собой – они на правах воздуха, они даже предшествуют условиям.)
Остальное глубоко опционально.
День, прошедший с интенсивной плодотворностью
(совершенно независимо от того, что эта плодотворность и плоды ея никому не нужны) [<— даже не зачёркиваю]
даже если он первый, тёплый и солнечный день лета, --
неминуемо полон осенним воздухом – сентябрьским, лёгким и прозрачным. Может быть, даже октябрьским.
Что плодотворно и плотно (до аскетичности – до исключения всего, почитаемого лишним) – в том всегда осень.
…не говоря уж о том, что занятия переводом приводят в согласованность, в некоторое соответствие друг другу две малосообщающиеся, не сообщающиеся почти совсем стороны / уровни твоего языкового существования, даже – твоей языковой натуры. Да, это работа цельности.
Ты этого хотел, Жорж Данден? – Да.
(сделала 312 с лишним тысяч знаков, осталось 116 с небольшим. Экватор пройден, близятся высокие широты)
Думаю и чувствую о том, что человек всё-таки непременно должен делать большую, медленную работу, - единственную ли её (что, конечно, было бы лучше всего), фоном ли и основой ко многим мелким (что, скорее всего, неизбежнее), но делать такую работу он должен. Она собирает, придаёт жизни цельность и крупность, - независимо от степени своей трудности она, таким образом, в конечном счёте терапевтична, – тогда как сиюминутная, типа дэдлайн-каждый-день, - измельчает, распыляет, выжигает.
Вот чем, думаешь теперь, следовало бы заниматься в безвозвратно ушедшей жизни (напрасной и прекрасной).
— а стоит возвестить:
Онлайн-обсуждение эссе Петера Надаша «О любви земной и небесной»
Кто зарегистрируется, тому ссылочку пришлют.
Обсудим эссе Петера Надаша «О любви земной и небесной» с Ольгой Серебряной и Ольгой Балла-Гертман.
«Беды, связанные с любовью и ее отсутствием, знакомы европейской культуре не одну тысячу лет. Но в каком бы виде эта беда ни выступала — как реализация любви или ее отсутствие, — она всегда обращается к нам двумя своими лицами одновременно. Тяжелым, гнетущим, трагическим, хмурым, фривольным, манящим, беспечным, соблазнительным, обещающим счастье, обнадеживающим. Свет и тьма».
В философском эссе «О любви земной и небесной» венгерский романист Петер Надаш (р. 1942) исследует нашу неспособность говорить о любви, неумение находить слова для того, что не дает нам покоя. В эссе, название которого отсылает к знаменитой картине Тициана, разбор античных мифов, «Метаморфоз» Овидия и платоновских диалогов сменяется анализом житейских историй, обсценной лексики и любовных норм, предписываемых людям в разных обществах. Рассуждение, в котором разбор одного вопроса ведет к появлению следующего, а Тереза Авильская вступает в разговор с Витгенштейном, заканчивается лекцией, в которой Надаш представляет собственную концепцию любви.
Книга была переведена Ольгой Серебряной и выпущена издательством Ивана Лимбаха в 2025 году. На онлайн-встрече мы поговорим о создании книги, особенностях перевода и восприятия текстов Петера Надаша.
Участники:
( Читать дальше...Свернуть )сегодня, уже вчера, исполнилось пять лет этому журнальцу. Не знаю, как вас, а меня он радует! Yettergjart тоже радовал, но надо иногда менять шкуры.
книгу литературных репортажей Владимира Буева «Люди сделаны из звёзд» (М.: Синяя гора, 2026):
https://vk.com/video-228609991_456240897
видеосъёмка Андрея Фамицкого
на презентации книги Елены Гордеевой «Слова человеческой речи: Клетчатый роман» в библиотеке им. Н.А. Добролюбова (Москва) 27.05.26.? — Что-то в этом роде:
(https://gertman.livejournal.com/437501.html )
В этом романе интересно прежде всего то, что он – писавшийся явно не сразу, а на протяжении многих лет, и то не непрерывно, - во-первых, производит впечатление целого: и стилистически, и в отношении устройства мысли, - во-вторых, вся эта цельность не предъявлена как данность, но возникает на наших глазах. Автор – что очень нетипично – постоянно показывает читателю (собеседнику, сообщнику), как этот роман пишется и думается. ЕГ показывает нам сразу несколько уровней принятия решений: и как она сама, в некотором здесь-и-сейчас, думает, как выстроить текст, о чём сказать, о чём не сказать, как назвать персонажей и почему именно так, - во-вторых, как и под влиянием чего принимала решения её героиня-Марта.
Роман состоит одновременно из самого себя и из собственных корней (обыкновенно – в литературе вообще – скрытых под землёй), которые автор нам бесстрашно демонстрирует.
В каком-то смысле нам тут не только приоткрыта дверь в то, что называется творческой лабораторией, но отчасти показана и механика судьбы.
Роман имеет как бы заданный сюжет: уже сложившуюся биографию = постоянно двоящихся = героини и автора; его как будто не перепридумаешь – но его можно ПРОДУМАТЬ, чем автор на протяжении всего романа и занимается.
( Читать дальше...Свернуть )27.05.26.
Елена Гордеева. Слова человеческой речи: Клетчатый роман. – М.: Новый хронограф, 2026*.
*бумажная книга получена от автора на презентации её в библиотеке им. Добролюбова; электронная же обретена и прочитана и того ранее, но самозаведённый обычай диктует записывать сюда только бумажные обретения (не уверена, что это правильно; возможно, это будет пересмотрено; заведено же так потому, что электронные книги легко находить в собственном хозяйстве и без того).
28.05.26.
Андрей Першин. Дерево на границе. – Краснодар: Издательство книжного магазина «Чарли», 2026**.
**добыто на творческом вечере автора из рук его в музее Льва Толстого.
Ольга Балла-Гертман
Дикоросль
(продолжение)
Семь искусств. — Май 2026.
(опять же не могу дать приличную ссылку, но взамен того: https://gertman.livejournal.com/436745.html)
Набухает будущим
Город — машина всевременья. Едешь во все стороны собственного, прожитого здесь, прошлого сразу. Есть, конечно, привилегированные точки входа: приблизишься — немедленно втянет. Хоть не ходи. Но как же не.
Поздний, тёплый, влажный от дождей май, конечно, возвращает — как делал это четыре с лишним десятилетия подряд — в май 1983-го, — которого нет на общих календарях, он уже и на персональном календаре почти стёрся, — но тем не менее — живо, сильно и воспроизводится само движение возвращения.
Дело, наверное, в первую очередь в нём.
(И да, пахнет будущим изо всех сил, набухает будущим — тем будущим, которое у меня уже далеко в прошлом, — и тем не менее да как же, да вот же оно, никакого же нет между ним и мною зазора, я у него внутри, чувствую его всем телом, пальцами, ноздрями, кожей. Его же столько, как будто оно ещё будет.)
Май — специальный ритуал для переживания будущего. Будущего как смыслового и чувственного комплекса, как человеческого состояния — совершенно независимо от того, сколько времени впереди. «Будущее» — это просто модус восприятия мира.
( Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман
Дикоросль
(продолжение)
Семь искусств. — Апрель 2026.
(приличную ссылку дать не могу, сайт не открывается)
(зато вот эту могу: https://gertman.livejournal.com/437005.html)
Не предавайся сну
*
Огромная бессонница весны. Это Цветаева архетипическая, подательница моделей и ритмов мировосприятия, некогда сказала — а я всю жизнь и помню: «Огромная бессонница весны и лета».
Ну, лето — отдельная история, со своими императивами, а вот весна, — весна — время бодрствования по определению.
Сколько бы ни прошло времени после студенчества (тоже вжёгшему в меня, как ему и положено, некоторые основные матрицы миро- и самоотношения), — а всегда самым правильным весенним поведением будет сидение с текстами ночь напролёт, до белого-белого света, будто готовишься к экзаменам. В длинных ночных бдениях, протирающих ночь насквозь до самого утра, к человеку возвращается — почти во всей своей остроте — предэкзаменационная зубрёжка ночь напролёт с отчаянным хватанием жабрами драгоценного, ускользающего, никогда не достаточного воздуха времени, — а со всем этим — и начало жизни в полный рост. С огромными объёмами таинственного, нерастраченного будущего впереди.
Будто вся весна — экстатический сессионный период, в которые нельзя спать, потому что жизнь решается. И решается она (только) через отношения с текстами, через качество этих отношений.
А то, что в остальное время года ночи проходят примерно таким же образом — так это просто инерция.
Но во все времена года это вносит весну.
И вообще:
( Читать дальше...Свернуть )
Знать язык невозможно – его возможно только постоянно узнавать, и всё равно никогда не узнаешь не то что до конца (это-то точно нет, потому что и нет никакого конца), но даже сколько-нибудь полно: он всё время разрастается, он непрерывное событие, превосходящее себя самого.
К языку, имеющему статус родного, относится точно то же самое – и, пожалуй, даже в ещё большей степени, поскольку тут есть иллюзия знания.
Армен Захарян. Письма тёмных людей. – Тель-Авив: Издательство магазина Бабель, 2026.
…и в птичьем цвирке – птичий цвирк всех времён, моих и не моих. Они и не проходили, и не разделялись, - они все здесь и всегда.
И это тоже освобождает.
Что движет солнце и светила (о книге: Борис Пейгин. Следующий: роман. — М.: Эксмо, 2025. — 384 с. — (STEKLO. То, что всегда происходит с кем-то другим) // Нева. — 2026. — № 6. На сайте самой «Невы» будет выложено только через три месяца, а пока тут: https://gertman.livejournal.com/436683.html ; https://egy-ember.livejournal.com/740267.html
Ольга Балла-Гертман
Что движет солнце и светила
Нева. — 2026. — № 6. = https://gertman.livejournal.com/436683.html
(на сайте самой «Невы» будет выложено только через три месяца)
Борис Пейгин. Следующий: роман. — М.: Эксмо, 2025. — 384 с. — (STEKLO. То, что всегда происходит с кем-то другим)
Первый роман поэта Бориса Пейгина (автор этих строк читал его электронную рукопись под названием «Филиппики»; кажется, оно было более удачным) — роман целиком внутренних событий (совершенно независимо от того, что внешними действиями он как будто даже переполнен, — переполнен-то переполнен, но главные тут не они — все эти внешние действия внутреннему событию, скорее, даже мешают. Только и делают, что мешают. Отрицают его).
Говоря точнее, это роман одного-единственного, огромного внутреннего события, всепоглощающего, вытесняющего, выжигающего и замещающего собой всё остальное. Всё решительно, от смысла жизни главного героя до его жизни как таковой.
В этом смысле перед нами, пожалуй, даже своего рода утопия: Она же, неразделимо, — и антиутопия. Схватка утопии и антиутопии, заключённых в общее тело, не отличающих себя друг от друга.
Это история любви. Любви-заворожённости, любви-одержимости, огромной настолько, что включает в себя, делает своим орудием и ненависть. Герой не раз повторяет, думая о любимой, — а думает он о ней примерно всегда, даже так: думает ею, — повторяет, защищаясь от власти этой любви над собой: ненавижу, ненавижу, ненавижу… И ведь это тоже правда. Страшная ведь, на самом деле, несвобода.
( Читать дальше...Свернуть )Ну вот, книжная добыча апреля-мая вся и переписана (рабочие планы в связи с нею понапридуманы в избытке, стоило бы и поменьше), - и вот удивительно: само существование книг, само знание о том, что ты – хотя бы только предположительно – можешь их прочитать, - возвращает (старой шестидесятилетней зануде) совершенно молодое, даже подростковое* чувство мира как чуда и тайны и постоянное, фоновое волнение об этом и о своей непременной причастности ему, - которая, конечно, ещё не осуществилась, ты вечно топчешься на грани, разделяющей зримое и область глубоких его значений (но, может быть, это самое острое и есть).
*отчётливо помню его, жгучее, ещё не имеющее слов для себя, да их и теперь-то не в избытке, в седьмом, восьмом, девятом классе (в шестом ещё нет – ещё толстолапое щенячество). Человек словами всё время догоняет собственные чувства – не говоря уж о мире вообще, - и всегда отстаёт, конечно, но на этом бегу всё-таки кое-что получается.
(За что ни возьмись, хоть за переписывание книг, - со всем работаешь всей собой в целом – втягиваешься в это всей совокупностью воспоминаний. Вот и теперь.)
И, как в отрочестве-юности-и-немного-ещё-в-молодо
(на излёте молодости вонзилось в меня, вытеснив почти всё остальное, желание быть ВСЕМ для одного-единственного человека, что, конечно, тоже не осуществилось), -
( Читать дальше...Свернуть )(лёд разбить возможно для форели, когда она упорна)
(39) Феномен НЕ в литературе: монография / Под общ. ред. Т.А. Снигирёвой, А.В. Подчинёнова. – Екатеринбург: Издательство Уральского университета; СПб.: Алетейя, 2026;
(40) Алёна Махонинова. Хелла / Авторизованный перевод с чешского Ольги Назаровой; Вступительная статья Оксаны Васякиной. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026;
(41) Наталия Азарова. Онкология: Книга стихов. – М.: ОГИ, 2026;
(42) Вадим Месяц. Хроники Русского Гулливера. Поэзия или смерть. К двадцатилетию проекта. – М.: Русский Гулливер, Центр современной литературы, 2026;
(43) Томас Майер. Ханна Арендт / Пер. с нем. А. Кабисова, О. Козонковой. – М.: АСТ; Corpus, 2026;
(44) Яков Друскин. Сочинения в 2-х томах. Том 2. Дневники и письма. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2026;
(45) За чертой горизонта: петербургская антология. 1950-2020-е / Сост., вступ. ст. Станислава Снытко. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026;
(46) Артём Скворцов. «Запечатлённая речь»: О поэзии Олега Чухонцева. – М.: ОГИ, 2025;
(47) Роман Шмараков. Немного чумы: рассказы. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026.
Чем больше переписываю я книжки, лежавшие в своей непереписанности с самой апрельской Non\fiction, чем более чувствую, как они хороши и волнующи (за каждой открываются многие дальние дороги), - тем страстнее (и уж точно безнадёжнее) мечтаю об образе жизни, подобном детскому челюскинскому, - чтобы только читать* (ну, ещё писать, но это вторично, этого можно бы и поменьше, - это только потому, что письмо – разновидность чтения, а так бы хватит уже затаптывать лицо мира своими следами) и созерцать – мир, существование, процесс чтения, процесс письма. Господь сотворил меня потребителем текстов, - значит, зачем-то Ему это нужно было (сказал агностик).
*разумею, конечно, вольное чтение по собственному выбору и в собственном ритме, а не гонку к дэдлайнам, которая выжигает всё, что только может, да уже почти и выжгла.
(31) Дмитрий Хаустов. Тёмные теории: философия после постмодерна. – М.: АСТ, 2026. – (Российская академия);
(32) Роман Шорин. Нет слов: философия коммуникативной паузы. – [б.м.]: Издательские решения, 2026;
(33) Андрей Тавров. Вещество Ю и утка Пенелопа. Эссе // проект «В моей жизни». – [М.; Тбилиси: Другарня ШАЛАШ, 2025 или 2026] – выходные данные реконструирую по аналогичному, из той же серии, изданию эссе Виктора Iванiва – см. (34);
(34) Виктор Iванiв. Острова зрелищ. Эссе из проекта «В моей жизни». - М.; Тбилиси: Другарня ШАЛАШ, 2025;
(35) Александр Стесин. Оливковая ветка: Рассказы. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Художественная словесность);
(36) Энтони Видлер. Архитектурное жуткое: опыты о современной бесприютности / Пер. с англ. П. Хановой. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (STUDIA URBANICA);
(36) И-Фу Туан. Топофилия: Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности / Пер. с англ. А. Пудова под ред. Ф. Корандея. - М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (STUDIA URBANICA);
(37) Шамшад Абдуллаев. Очевидность юга. Собрание стихотворений. – М.: Носорог, 2026;
(37) Мария Николаева. Будапешт. Кофе, модерн и римские руины. – М.: Слово / Slovo, 2026* *В этой книге я хочу жить. И буду, раз уж города – прежде всего прочего процесс вообраения и некоторые результаты его, а потом уже всё остальное.;
(38) журнал на коленке. – № 16. - Март 2026.
(24) Максим Привезенцев. Маяки Сахалина: роман. – М.: Стеклограф, 2025;
(25) Фёдор Сваровский. Бортовой журнал ФС 2006-2026 / Сост. Д. Файзов, Ю. Цветков; вступ. ст. Н. Николаева, Д. Файзов, Ю. Цветков. – М.: Культурная инициатива, 2026;
(26) Павел Кричевский. На дальней границе лёгкости: стихотворения. – СПб.- Чб.: Free Poetry, 2025;
(26) Александр Асмолов. Психология любви: Загадочный дар эволюции. – М.: Альпина Паблишер, 2026;
(27) Александр Асмолов. Психология достоинства: Искусство быть человеком. – М.: Альпина Паблишер, 2026;
(28) Герман Лукомников. В стаю цапли слетаются, или Мы буковки-2 / Илл. Аси Флитман. – М.: ООО «Дизайн-студия Лист», 2025;
(29) Ольга Аникина. Контактные отпечатки: стихи. Фотографии. – М.: Стеклограф, 2025;
(30) Алексей Жаворонков. Петроградские мистерии: роман. - – М.: Стеклограф, 2025.
В поединке с самой материей (О книге: Хаим Сутин — бой с цветом / C. Андрё, Э. Мартен‑Нёт, С. де Монши, Э. Несманн и др. Перевод с французского Алины Поповой. М.: Книжники, 2026) // Лехаим. — 17 мая 2026. = https://lechaim.ru/events/v-poedinke-s-samoy-materiey ; https://gertman.livejournal.com/436375.html ; https://egy-ember.livejournal.com/738420.html
(список должен быть шире, но всё руки не доходят загрузить остальное)
В поединке с самой материей
Хаим Сутин — бой с цветом / C. Андрё, Э. Мартен‑Нёт, С. де Монши, Э. Несманн и др. Перевод с французского Алины Поповой. М.: Книжники, 2026. — 48 с.
Лехаим. — 17 мая 2026. = https://lechaim.ru/events/v-poedinke-s-samoy-materiey ; https://gertman.livejournal.com/436375.html
Книга о Хаиме Сутине (1893–1943) — уже третья в издательстве «Книжники» в серии адресованных детям французских мини‑монографий о художниках. Создана она тем же коллективом авторов, что и первые две, о Шагале и Модильяни. Очевидно, что это проект, все три книги организованы по одному принципу: каждый из авторов пишет главу на определенную тему, в которой коротко и популярно формулирует все самое существенное. Проект еврейский, поскольку все его герои — евреи.
Сутин «родился в 1893 году в Российской империи, в селе Смиловичи под Минском, которое находилось в черте еврейской оседлости (то есть в границах территории, за пределами которой евреям жить не разрешалось)». Мы узнаем о том, что мальчику не разрешалось рисовать (а это было самой большой радостью Хаима, который «черкал куском угля на клочках бумаги или прямо на стенах»): «В еврейской общине рисовать было запрещено — это одна из десяти библейских заповедей: “Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху и что на земле внизу”». Хаим все равно рисовал, и его за это били.
Парадоксально, но именно этим побоям Хаим обязан началом своего художественного образования: однажды «его обидчику присудили штраф, Хаим получил двадцать пять рублей. С этими деньгами он смог покинуть родные края и отправился учиться живописи в Вильно».
( Читать дальше...Свернуть )(13) Максим Амелин. ***: Стихотворения и поэмы. — М.: Б.С.Г.-Пресс, 2026;
(14) Осип Мандельштам глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма. В 2 т. / Составление О.А. Лекманова и Л.М. Видгофа. Предисловие О.А. Лекманова. Комментарии О.А. Лекманова, С.А. Киселевой, О.В. БартошевичЖагель, Л.М. Видгофа, Д.В. Зуева. — СПб.: Вита Нова, 2025;
(15) Иван Давыдов. Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью. – М.: Individuum, Эксмо, 2026;
(16) Алексей Хвостенко, Анри Волохонский. Симпозион: Стихи и песни / Сост., предисл., примеч. И. Кукуя. – М.; СПб.: Руграм / Пальмира, 2026. – (Часть речи);
(17) Виктор Соснора. Стихотворения / Сост. С.А. Степанова. – М.; СПб.: Руграм / Пальмира, 2025. – (Пальмира - Собрание);
(18) Лидия Слонимская. Блокада / Подгот. текста, вступ. статья, комментарии Т.В. Акуловой. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025;
(19) Любовь Сумм. Конь мой Фалада. – М.: ГРАНАТ, 2026;
(20) Михаил Вайскопф. Пропащая грамота. Новеллы, стилизации, пародии. – Т.: Студия «Другое небо», 2026;
(21) Наталия Соколовская. Дневник поражения: сборник / Предисл. Н.Л. Елисеева. М.; СПб.: Руграм / Пальмира, 2026. – (Пальмира - проза);
(22) Режис Дебре. Против Венеции / Перевод с французского Алексея Шестакова. – СПб.: Jaromír Hladík Press, 2021;
(23) Авром Суцкевер. Стихи из дневника: 1974-1976 / Перевод с идиша О. Аникиной, И. Булатовского, В. Шубинского. – СПб.: Jaromír Hladík Press, 2026.
А книжный магазин в Переделкине (вот не догадалась сфотографировать) до такого отчаяния, до такого телесного узнавания (до такого дивана с валиками, ох. До таких тесных комнат, до такого круглого стола) похож на дачу моего детства (как я всё детство мечтала вырваться оттуда, как насквозь, в мелочах и по сию минуту она определила меня, всё строение моего существа, все привычки – как правильно там было днями напролёт – в одинокой тоске по невиданным пространствам и непережитым событиям - заниматься чтением-и-письмом, чем и сию минуту занимаюсь) – вот, так сохраняет этот зелёный дом и мою безвозвратную жизнь в стадии её медленно назревающего (а ведь густого и цельного) начала, - что страстно хочется там бывать по любому поводу и без оного.
(А потому что аккумулятор, подпитывающий жизнью, энергиями её начала и обольщения ею, — туго-туго набитый и неистощимый. Челюскинского дома уже нет, но есть же, есть на свете отпечатки той же платоновой идеи.)
Надо будет это как-нибудь устроить.
Оглядывая свеженахватанные книги и всё то, что ещё предстоит переписать и встроить в какие-то планы, читательские стратегии, читательские грёзы и химеры
(часть вышепереписанного уже и прочитана, кстати, это делает уязвления совести не такими жгучими),
думала (старую добрую) мысль
(скорее очередной раз проживала её; есть мысли, которые думаешь и явно развиваешь, а есть и те, которые проживаешь; они не путь, не линия, а шар, охватывают тебя со всех сторон)
о том, что прочитать это всё и качественно интроецировать, разумеется, невозможно, но –
невозможности – вызов человеку, а человек – вызов невозможностям, так они и существуют во взаимонапряжении, и это – важное условие существование их обоих
(в каком-то смысле они друг друга образуют).
Человек, смиренно вписывающийся в одно только возможное и достижимое, - мелок и скуден. К существенным чертам человека должны, обязаны принадлежать дерзость, вызов, пренебрежение нормами и нарушение границ. Губительное (и самогубительное), а как же. К коренным и необходимым условиям существования принадлежит и оно.
(с Нон-фикшна – с начала апреля - не записано. Долой распущенность. Записываем без порядка, с конца, в том порядке, в каком лежит окрест)
Итак: купленное, подаренное, (всученное) ой – тщательно зачёркнуто, навязанное рабочими обстоятельствами и прихотью момента. Часть 1:
(1) Вячеслав Курицын. Наташа в опере: Три истории из «Войны и мира». – М.: Время, 2026. – (Диалог);
(2) Александр Мелихов. Второе пришествие варягов: роман. – М.: Время, 2026. – (Самое время!)*;
*роман-(анти)утопия о том, как Маннергейм выбил большевиков из Петрограда и восстановил Российскую империю. Прелестно. Уже хочется читать.
(3) Юлий Хоменко. Переулок ласточек: стихи. – М.: Синяя гора; Саратов: Амирит, 2026;
(4) Амарсана Улзытуев. Обоо: стихи. – М.: Выргород, 2023;
(5) Всеволод Константинов. Уральские сказки: стихи / Илл. Екатерины Глейзер. – М.: Пироскаф, 2026. – (Библиотека журнала «Пироскаф»);
(6) Эмиль М. Чоран. Разлад: [сборник] / Перевод с французского Н. Мавлевич, Б. Дубина. – М.: АСТ, 2026. – (Эксклюзивная классика);
(7) Борис Садовской. Записки (1881-1916) / Вступит. статьи: П.А. Лукьянов; С.В, Шумихин; А.О. Серенков. – М.: Ruinaissance, 2026;
(8) Фёдор Гирёнок. Аутография языка и сознания. – М.: Проспект, 2025;
(9) Евгения Джен Баранова. Невинно и неотвратимо: стихи. – М.: Формаслов, 2026;
(10) Борис Гройс. Александр Кожев: интеллектуальная биография / Пер. с англ.: Андрей Фоменко. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2026;
(11) Виктор Визгин. Хроника пути. – М.: Издательский дом ЯСК, 2026**;
( Читать дальше...Свернуть )
Перевожу с венгерского книжку, в которой – фрагмент о Венеции, о том, как в 1840-х годах Джон Рёскин занимался изучением истории её архитектуры, буквально вскарабкивался по лестницам внутри храмов, чтобы видеть те их части, которых не разглядеть снизу. Не могу не видеть при этом внутренними глазами Димы Бавильского (и книги его итальянских странствий-исследований, но прежде всего его самого), который кажется совершенно неотделимым от этой истории. Где ни прочитай теперь о Венеции (особенно – об исследовательском поведении по отношению к ней, а уж тем более о том, что связано с искусством), где ни вспомни её – не миновать Бавильского, она теперь навсегда часть его опыта, предмет его всматривания, вхаживания, вговаривания, ввоображения, вдумывания. Он же теперь стал частью меня – и формой моей, и содержанием, и их неразделимостью – впитался в меня, растворился – нерастворимый – во мне, стал, пристально читанный, пристально пережитый некогда, — и формой и содержанием в их неразъемлемости. И Венецию, и всю Италию (увижу ль вновь? – но даже неважно) – в любом из её модусов, от чувственного до чисто умозрительного – я теперь вижу им, как огромным глазом.
(Что до Италии, то и она, недостижимая, недостигаемая, теперь — внутренняя форма. И её тоже не изъять.)
( Читать дальше...Свернуть )
Конечно же, убывание способно увлекать нисколько не менее нарастания, особенно если оно уже назрело и втягивает, уже существует и развивается как потребность. В него входишь, как в огромную всеобъемлющую воду. И она тебя несёт. Так нёс когда-то и рост.
По всей видимости, это одна и та же вода. Границ в ней нет.
Работаю внутри себя над сокращением / прекращением многописи; она бы и сама прекратилась с удовольствием, не будь многих рабочих да и просто человеческих обязанностей и обязательств, - потихоньку и прекращается – вырабатывая своё будущее отсутствие, сводя себя к необходимому минимуму, чтобы затем оставить позади и его. – Конечно же, в этом тоже есть свобода: изготовляемые (особенно в промышленных масштабах) тексты воображаются теперь как ненужная старая – тяжкая, пыльная – мебель, загромождающая некоторый коридор (старые шкафы, забитые вещами, которые потеряли свой цвет и смысл и никогда уже не будут использованы). При устранении этого всего из коридора в нём становится много света и воздуха. И даже молодости – потому что в этих старых одышливых вещах, конечно, сама старость. Старость – это накопленное, которое тащишь за собой, тащишь, тащишь… Молодость – по крайней мере, в идеальном её замысле – это лёгкость. Живи долго, умри молодым.
…впрочем, я так научилась за все предшествующие годы быть счастливой, что теперь уж не разучусь. Это стойкий навык.
Это априорная форма.
Май прекрасен и даже пронзителен, как ранний сентябрь, – только без его всё более трагической ноты, делающей его особенно драгоценным.
*этим словцом я внутри себя заменяю предложенный Еленой Косиловой термин «бессилие», обозначающий противоположность воли к власти. Он чувствуется неточным, поскольку отсутствие воли к власти само по себе не означает отсутствия сил; имеющиеся же в таком случае силы могут быть направлены – и направляются – на другое. Например, на самоформирование и самосдерживание или на космизацию доступного тебе участка бесконечного пространства.
Работой, независимо даже от её смысла / востребованности / оплачиваемости, полезно (утешительно, собирающе, даже укрепляюще) заниматься уже хотя бы потому, что занимаешься – на счастливо-ограниченном участке (бытия, чего ж ещё) тем, что тебе подвластно. Укрепляешь в себе чувство того, что тебе хоть что-то подвластно, что ты не вполне бессильна и есть хоть маленький участок существования, который ты точно удерживаешь в руках и можешь устроить по своим соображениям.
(ну то есть первейшее назначение работы — поддержание / наращивание — страшно хрупкого, как, впрочем, и всё остальное, - внутреннего и ближайшего внешнего порядка, а потом уж, если повезёт, что-то ещё. Сущность её ритуальна, — ритуал агностика, молитва его.)
В свете этого из-за рабочего стола хоть не вставай. Вот почти и не встаю.
А вокруг – сладкая весна, всей собой говорящая о том, что наши обстоятельства исчезающе-малы и не имеют вследствие того никакого серьёзного значения. Это освобождает.
Запредельные миражи для всех
Дактиль. - № 79. - Апрель 2026. = https://daktilmag.kz/79/article/olga-balla/zapredelnye-mirazhi-dlya-vseh/1691 ; https://gertman.livejournal.com/436156.html
Муаллим. Беседы с Шамшадом Абдуллаевым (собранные и расшифрованные Рамилем Ниязовым-Адылджяном). — Алматы: UGAR, 2025. — 46 с.
Эту книгу — скорее книжицу: и полусотни страниц не наберётся, — Шамшад Абдуллаев, поэт, эссеист, основатель Ферганской поэтической школы[1], даже не писал — он наговорил её, совершенно притом не имея целью наговорить книгу для всеобщего прочтения (в противном случае неминуемо было бы выстраивание концепции и следующей из неё структуры, отбор под неё материала, оттачивание формулировок, отбрасывание того, что видится ненужным или случайным…) А тут — устные разговоры частного человека с младшим другом со всей их сиюминутностью, непосредственностью, свободой — с минимумом, если вообще, преград между говорящим и его высказыванием, между душевным движением и следующей из него мыслью (при том, что мысль здесь неимоверно плотная). Если говорить совсем точно — это телефонные голосовые сообщения, которые автор-герой оставлял своему собеседнику, молодому алматинскому поэту, художнику, переводчику Рамилю Ниязову-Адылджяну, который теперь их расшифровал и издал. Устное слово, стремительно исчезающее из всего, кроме разве внимательной благодарной памяти, здесь сохранено во всех его живых подробностях и случайностях, на самом деле неотъемлемых от мышления.
То есть перед нами столько же человеческий документ, сколько и событие мысли. Или наоборот: столько же событие мысли, сколько и человеческий документ.
В завершающем книгу интервью — уже публиковавшемся в журнале «Нож», теперь же составляющем с расшифровками вполне частных голосовых сообщений одно обозримое целое, — ситуация немного другая: оно, конечно, тоже импровизация, разве что уже несколько более дисциплинированная просто уже в силу более формального статуса такого диалога, его адресованности сторонним взглядам (интервьюер посылал письменные вопросы, а отвечал Абдуллаев теми же голосовыми сообщениями). Но и здесь тоже, по существу, мы получаем ту же возможность видеть мысль в её становлении, у самых её истоков, с образуемыми ею неожиданными — как короткое замыкание — связями между разными смысловыми областями.
Сам собеседник Абдуллаева, Ниязов-Адылджян, так и говорит: «Речь поэта хоть и не всегда важнее написанного стихотворения, но из-за своей эфемерности, спонтанности и "сиюминутности голоса" более драгоценная».
При всей как будто случайности сказанного, привязанности его к конкретным поводам собранные тексты — никоим образом не (необязательные) пометки на полях основного направления мыслей Абдуллаева, его законченных и тем самым как бы отчуждённых текстов — это органическая часть его мысли, и говорит он там о самом существенном.
Ферганца-затворника Абдуллаева, называемого в книге «классиком узбекской литературы», писавшего по-русски, мыслившего всемирными категориями, привычно воспринимать как человека мира, который лишь волею случая был укоренён в Фергане и наблюдал мир именно оттуда (на самом деле, похоже, то была принципиальная позиция: его ферганская дистанция от большого мира, невключённость в то, что можно было бы назвать глобальными мировыми процессами, была необходимым условием его всемирности, источником его свободы).
Абдуллаев был, вспоминает его собеседник, человеком Ферганы, однако той, что осталась лишь в его стихах, «ибо некому её было больше воображать», кроме разве что знакомых поэту с детства бомжей.
«…я привязан, — говорит Абдуллаев в интервью младшему другу, — к Фергане 1960–1970-х годов, поскольку нынешняя Фергана меня не вдохновляет: снесли все антикварные дома, срубили деревья; исчезла идиллическая атмосфера космополитического города.
Я склонен думать, что только в таком пространстве можно дышать свободно — нечто вроде Антиохии-на-Оронте до прихода туда христиан или Александрии до нашествий и проч.».
Тем более эта небесная, невозможная более Фергана становилась для него пространством свободы и всемирности: в неё помещалось всё именно потому, что она ничему не принадлежала. Надо думать, не принадлежит и теперь, но для настоящего проживания такой освобождающей принадлежности необходима личность масштаба Абдуллаева. По крайней мере, свойственное ему направление взгляда.
«…в моём восприятии Фергана сплошь состоит из окраин. Окраина — это место между хаосом и порядком, срединность, лишённая каких-либо акцентов и расчётливых смыслов; это шахматный пат (и вообще вся поэзия есть некоторая манифестация патовости всего и вся), где не смухлюешь и где всё сразу видно; где можно цепляться только за интервал. Задача внимательного наблюдателя состоит в том, чтобы уточнить эту окраину, как бы расчехлить цезуру и выявить её как неизменную насущность».
В этой же книге Абдуллаев — неожиданным, но очень важным для его собеседника образом — представлен как человек Востока, органичнейше ему принадлежащий. (Впрочем, это для нас, европейцев, речь идёт о «Востоке». Сами же Шамшад и Рамиль называют свой мир Югом и видят его, соответственно, иначе, чем мы. Тем интереснее.) Возможно, кстати, что Абдуллаев свою «восточность» и оспорил бы. Может быть, и «южность».
Впрочем же — разве Восток или Юг не часть всемирного? Разве что — частный его вариант, и даже не «локальный». Собеседники в этой книге — представители разных локусов и тем самым, надо полагать, несколько разных культур: русскоязычный ферганский узбек Абдуллаев (как уточняет его собеседник в открывающем книгу стихотворении, «ваша мать — уйгурка, а отец — узбек, / который переходил на чагатайский всегда во время приказов») и человек со множественными истоками, со сложной культурной идентичностью Ниязов-Адылджян, уйгур, живущий в Алматы и на одном из литературных сайтов представляющий себя как «в русском языке пишущий поэт постсоветских уйгуров»[2]. Но говорят они друг с другом, граждане одного, общего им мира, того самого (всемирного) Юга, откуда оба, по словам Рамиля, «биохимически и судьбой родом», — на русском языке, который тут преодолевает свои российские корни, выходит за пределы собственной исторической памяти — освобождается от них? — и становится языком универсальности. Причём этот внероссийский русский язык даже не сразу осознаётся своими носителями как преимущество, но потом всё-таки осознаётся:
«…я знаю по себе, — говорит Рамиль, — что человек, осёдлывающий червей русского языка, находящийся в Центральной Азии, оказывается в непременно проигрышном положении по сравнению с коллегами из России. Лишь потом он учится различать разницу между Юрием Рытхэу и Фазилем Искандером, как между Маркесом и Пабло Неруда, и уж тем более разницу между Маркесом, и Нерудой, и Лоркой. Лишь потом он научится присматриваться к местности и вслушиваться в иную, недоступную северным варварам, фонетику, что окружает его».
Книга диалогична: в ней два голоса, нуждающихся друг в друге; для понимания её важны оба. Уже после смерти собеседника Ниязов-Адылджян продолжает разговор с ним; с обращения к муаллиму книга и начинается — с посвящённого ему стихотворения-эпиграфа, а то, в свою очередь, — с невстречи. Опоздав на последнюю встречу, — «был дождь, как будто в Йоркшире, а я опоздал», — поэт сидит один в кафе «для людей, не видящих запредельные миражи для всех» и мысленно обращается к тому, с кем он волею случая разминулся. Но и тут — в его собственном голосе — звучит голос собеседника. говорящий, что встреча, не осуществившаяся во плоти, на самом деле даже важнее той, что осуществилась. И в обеих встречах — и в сбывшейся, и в несбывшейся, — в их вполне локальных пространствах особым, голографическим образом присутствует весь мир сразу:
В нашу последнюю встречу мы не встретились,
но вы бы сказали, что она важнее предпоследней,
где мы сидели под залитой солнцем Алматой,
в кофейне, как будто бы и римской,
как будто бы и антиохийской…
Но вводного стихотворения-эпиграфа молодому поэту мало, и он, уже после предисловия, объясняющего особенности его знакомства с учителем (именно это означает «муаллим» «на ясном арабском»), открывает книгу ещё раз, ещё одним стихотворением — «Поминки по Шамшаду-ака», написанным через несколько недель после смерти адресата. Далее автор умолкает — после этого, вплоть до самого заключительного интервью, звучит только голос его собеседника.
Для Ниязова-Адылджяна эта книга — не только акт благодарности учителю, но и осмысление его значения в своей жизни — начиная с первой, ещё заочной, «текстуальной» встречи с ним, когда Рамиль открыл едва купленный сборник прозы Абдуллаева — и не смог оторваться («как новоприбывший в армию мальчишка боится брать в руки РПГ, да и кто ему это даст сделать?»). Внутреннее взаимодействие началось сразу же — и не прекращается до сих пор. С одной стороны, Шамшад — учитель, с другой — ака, по-уйгурски «дядя». Родной старший человек.
И говорят учитель с учеником, дядя с племянником тут о самом принципиальном — о поэзии.
Старший, конечно, наставляет младшего, но как он это делает! Прежде всего — без малейших признаков менторства и какого бы то ни было чувства собственного превосходства (тем более, что ставит своего юного собеседника очень высоко: «Вы достигли невероятного, потому что создали свой мир. И вы немножко ненормальный — это очень важно. Я имею в виду — в творчестве. Это очень хорошая, очень позитивная, очень созидательная ненормальность, очень конструктивная»). Но ещё того важнее, что он сразу же ставит ученика в широчайший, требовательнейший контекст, вовлекая в разговор мировую культуру — и таким образом спрашивает с него по самому большому счёту. Внутри одного простого, казалось бы, совета не торопиться с изданием собственной книги он предлагает младшему собеседнику соразмерять себя не с поэтами из Перми, Свердловска, Питера, Москвы, у которых «всё одинаковое», но с Китсом, Шелли, Джордано Бруно, Дионисием Ареопагитом, средневековыми схоластами (поэзии тесно в рамках себя самой — и она встаёт в один ряд с философской и богословской рефлексией, с мистикой, становится их соратницей и соперницей). Выдержать такое сравнение, пребывание в таком ряду, кажется, почти невозможно — и тем упорнее, тем настойчивее. «Не забывайте, что вам ещё двадцать три года. Это романтики — немецкий романтизм, французский романтизм и большей частью английский романтизм, если иметь в виду Джона Китса, Чаттертона, Томаса Де Куинси и юного Шелли, — это они выпускали уже в двадцать лет (и Байрон тоже) свои стихи. А немцы — Гёльдерлин уже весь иссох в двадцать восемь лет, он сошёл с ума. Новалис умер в двадцать девять лет. Это они были такими, они были эгоцентристы, и эго в них как бы преобладало, и по этой причине они выпускали книги очень рано, будучи юными, прожив свою жизнь, своё столетие, в пределах пяти лет. Но мы-то живём в другой, постиндустриальной эпохе, время здесь иное <…> Вот у вас эта уйгурскость — она продвинулась дальше и простирается до горизонта. Не спешите, вы её должны, как бы сказать, выпестовать. Свой поэтичный мир, свой космос, то, что Джордано Бруно назвал универсумом. Эту бесконечность внутри человека он назвал универсумом... Или, словами Дионисия Ареопагита, мир не просто бесконечный — он бесконечно-бесконечный. Когда достигаешь этого, то млечность оказывается внизу (по словам Джордано Бруно)».
Обсуждают они и поэзию того, что мы, «северные варвары», называем Востоком, — поэзию исламского (а с ним и доисламского) мира: тюркскую, арабскую, персидскую (после изумительно квалифицированного обзора её русских переводов, перечислив громадное количество имён её авторов, Абдуллаев вдруг смиренно говорит: «Простите, я плохо знаю восточную поэзию»). И тут вдруг муаллим произносит нечто совсем неожиданное — но, думается, ключевое для понимания дела его жизни, его мировосприятия вообще:
«Когда мой друг Женя Олевский перевёл китайские вариации Эзры Паунда (блестяще перевёл, прочтите в интернете), перевёл его "Речную песнь", то я буквально почувствовал физически — а это очень важно, — что между Западом и Востоком никакой разницы нет, потому что их питает один и тот же мираж запредельного безмолвия. Причём эта фраза — она буквально была, как бы сказать… мне наговóрено, что ли, извне. Можно было бы её не искать, а так и есть, — поэтому, когда вы изучаете восточную или западную поэзию, не ищите между ними различия. Ищите, наоборот, некую первооснову».
Об этой первооснове — которая, может быть, не поддаётся прямому называнию, — здесь только и речь. Всё остальное — если оно настоящее — указывает на неё.
В смысле причастности к первооснове нет различий между поэзией не только Востока и Запада, но и между поэзией и соответствующим ей, создающим её чувством мира — сколь угодно отдалённых друг от друга исторических эпох (нераздельность любви и смерти, которую муаллим упоминает в связи с историей Меджнуна и Лейли, имеет прямое отношение к тому самому «запредельному безмолвию»: «…он любит её, но любит не Лейли, а смерть — саму сущность смерти, которая флюидно воздействует на него, и задача посредника, свидетеля в том‑то и заключается, чтобы передать эту флюидность через слово, через логос, через стихотворную вещественность и так далее. В этом суть восточной поэзии…» И, много ниже, в следующей, последней записи: «На самом деле Лейли никакой нет». Она есть только как путь в бесконечное).
«Да, Восток открыл Западу глаза на любовь как возможность смерти, то есть до, допустим, арабской мистической поэзии Запад, в том числе и Данте, и все трубадуры, не знали любви как смерти, образа любви как смерти. Потом приходят Лауры Петрарки, и эта любовь — это влияние Востока как будто бы. На самом деле, мне кажется, античность знала; хотя и говорят: она не знала такой любви, которая тебя убивает, и любви, когда ты хочешь быть убитым той силой, которую любишь. Мне кажется, это всё было, это есть даже в первобытной поэзии, это есть в "Гильгамеше", по сути, этому посвящено всё. Всё, что связано со словесностью, с литературой».
В интервью, заключающем книгу, Абдуллаев сформулирует смысл поэзии таким образом: «Самое главное, что в мире есть нечто, что пребывает, не будучи этим миром. Вот его и надо зафиксировать, сделав это с помощью естественных примет».
Конечно, собеседники говорят здесь о поэзии как таковой, не столько даже в её реальности, сколько в идеале, замысле, невозможном проекте; о сути творческих актов. Но именно тем самым — о поэзии Юга, которую создают они оба. «Он придумал, — говорит Рамиль о Шамшаде, — всю грядущую центральноазиатскую поэзию, иногда даже без вербализации этих путей напрямую, намёками и экивоками». «…сейчас мы другая литература», — утверждает он. В каком-то смысле эта другая литература ещё впереди — и в этой книге мы видим её глубокие источники и стимулы.
_____________________________________________________________________________________________
[1] Впрочем, как говорит он сам в этой книге, «ни у кого из нашей группы не было настырного намерения определить нашу дружбу как некую школу. Такое именование (и такая оценка) принадлежит литературным критикам и теоретикам литературы, которые, конечно, имеют право на терминологический волюнтаризм».
[2] https://vsealism.ru/ramil-niyazov-adyldzhyan-adil-an/
Профиль
egy_ember- Balla Olga
- https://yettergjart.livejournal.com/
Подписки
Комментарии
Дождь — это штука…
> ярко пишущая, чтобы лучше видеть, – чорная, чорная, как печаль твоя, – гелевая ручка
> Остальное глубоко опционально.
Стало быть, расширяем список! :)…