История про то, что два раза не вставать
Книжка, кстати, вышла. Сообразил, что по поводу сегодняшнего праздника ("День поэзии") у меня тоже есть один текст, который стал одной из глав в романе.

(общество мёртвых поэтов)

 

Северная Атлантика, март 1915
66°30′34.22″ с. ш. 0°39′30.66″ в. д.
Общество мёртвых поэтов. Научный корабль «Великомученик св. Ефстафий». Проповедник движется в Африку, русский хочет домой, а штурман понимает, что ничего не исправить.

 

Ещё ночью лейтенант услышал сквозь обшивку лёгкий треск и понял, что это отходит от бортов последний лёд.
Это означало, что дрейф заканчивается, но сил для радости уже не хватило.
Лейтенант снова заснул, но ему снился не тот сон, что часто приходил к нему среди льдов. Там ему снилась деревенская церковь, куда его, барчука, привела мать. В церкви было тепло, дрожало пламя свечей, и святые ласково смотрели на него сверху. Он помнил слова одного путешественника, что к холоду нельзя привыкнуть, и поэтому все полтора года путешествия приходил в этот сон, чтобы погреться у церковных свечей.
Но теперь ему снился ледяной мир, который он только что покинул, и бесшумное движение таинственных существ под твёрдой поверхностью океана. Лейтенант всегда пытался заговорить с ними, но ни разу ему не было ответа. Только тени двигались под белой скорлупой.
Сейчас ему казалось, что эти существа прощаются с ним.
К полудню «Великомученик св. Евстафий» стал на ровный киль.
Корабль был теперь лёгок, как сухой лист.
За два года странствия многие внутренние переборки сгорели.
Огню было предано всё, что могло гореть и греть экипаж. Но теперь запас истончился и пропал, как и сам лёд, окружавший его.
Северный полюс не был достигнут, но они остались живы.
Неудача была расплатой за возвращённое тепло, и мученик-наставник печально смотрел с иконы в разорённой кают-компании.
Теперь вокруг них лежал Атлантический океан, серый и безмятежный. Матросы уже не ходили, а ползали по палубе. Они сами были похожи на тени неизвестных арктических богов, загадочных существ, что остались подо льдами высоких широт.
Они подняли паруса и начали самостоятельное движение на юг.
В этот момент лейтенант пожалел, что отпустил штурмана на Большую землю. Полгода назад штурман Блок и ещё девять человек ушли по льдам в направлении Земли Франца-Иосифа, чтобы искать помощи.
Но это было объяснение для матросов — на помощь лейтенант не надеялся.
Он надеялся на то, что хотя бы эти десять человек выживут и вернутся в большой мир, где снег и лёд исчезают весной.
И в этот мир тепла и травы попадёт также сундучок, который взял с собой штурман.
В сундучке были отчёты и рапорты морскому министерству, письма родным и две коробки с фотопластинками.
— Ничего, поэты всегда выживают, — сказал штурман в ответ на немой вопрос лейтенанта.
Штурман действительно пописывал стихи и даже напечатал пару из них в каком-то по виду роскошном журнале. Стихи лейтенанту не понравились, но он не стал расстраивать штурмана. Он взял под козырёк, наблюдая, как десять человек растворяются в снежном безмолвии. Собак уже не осталось, и они волочили сани с провизией сами.
Но это было полгода назад, а сейчас, стоя на палубе, лейтенант пожалел, что отпустил штурмана.
Океан лежал перед ним, как лужа ртути.
Ещё несколько дней, и они окажутся на торговых путях, где из Старого Света в Новый движутся огромные плавучие города.
В этот момент прямо по курсу на неподвижной поверхности возник бурун.
Лейтенант сперва решил, что это кит, но бурун тут же вырос в стальной пень над гладкой поверхностью океана. Лейтенант видел такие в кронштадтской гавани — железные рыбы, обученные плавать под водой. «У них есть радио… Или там радиотелеграф, это ведь тоже сгодится», — успел подумать он.
Но в этот момент от железной рыбы отделилась пенная струя.

Радиостанция на подводной лодке действительно была — мощный «Телефункен», радиусом действия в сто сорок миль.
Но командир лодки старался им пользоваться пореже, соблюдая скрытность. Это бесило штабных связистов, но внезапно оказалось, что капитан угадал то, что не мог никто предвидеть.
Он будто предчувствовал, что русские поднимут сигнальную книгу с ушедшего на дно крейсера «Магдебург». Теперь и русские, и англичане свободно читали секретные радиограммы, а вот радиограмм с этой лодки не читал никто.
Их не было.
Но у капитана и без целеуказания был особый нюх — он появлялся именно там, где англичане пытались прорвать блокаду.
Будто сказочный волк, он потрошил беззащитных овец, ничуть не боясь их вооружённых пастухов.
Как-то раз он расстрелял как в тире целый конвой — четыре корабля. А потом снова растворился в холодном тумане Атлантики.
Начальство не любило его за излишнюю самостоятельность. Подчинённые, впрочем, подчинялись: как дети — отцу.
Даже в штабе его звали «Папаша Мартин». У капитана было много имён — Мартин Фридрих Густав Эмиль… Но у всех них было много имён — штурмана звали Райнер-Мария, лейтенанта-торпедиста — Георг Теодор Франц Артур, а врача — Готтфрид Фриц Иоганн.
Готтфрид был сыном лютеранского пастора, и оттого к обычному цинизму военного врача примешивался особый фатализм.
Во время подзарядки батарей они наблюдали грозовой фронт.
Райнер в очередной раз рассказал, как в прежней жизни он летал бомбить Лондон.
Райнер прежде летал на «цеппелинах», но по странному желанию и чьей-то протекции перевёлся на флот.
Тогда тоже была гроза, и Райнер вдруг увидел, что вся гондола озаряется тусклым голубым светом.
Раньше он никогда не видел такого: стволы пулемётов горели голубым пламенем, вокруг голов экипажа сияли нимбы, будто на иконах. Огни святого Эльма сияли повсюду, а «Цеппелин» шёл через чёрное облако, волоча за собой мерцающий хвост.
Когда Райнер решил уточнить координаты, то циркуль ударил его током. Разряды электричества кусали экипаж, как пчёлы, защищающие улей.
Но самое страшное было впереди — дирижабль шёл прямо на грозовое облако, и вот стена из молний поглотила его.
— Знаете, господин капитан, — задумчиво сказал Райнер, — если бы в ту минуту хоть один мотор отказал бы… Но вам понятно. Корпус стонал, я никогда не думал, что он может издавать такие звуки. Нас спасло чудо — ведь над головой у нас водород, и одна только вспышка…
Слушая его, капитан понял, отчего в голове у штурмана воздушная война мешается с войной на море.
Накануне они сидели за крохотным офицерским столом, и капитан меланхолично спросил:
— Райнер, скажите, милый, отчего вы пошли на флот? Это ведь ошибка романтиков — сидеть в стальном гробу, обоняя немытые тела экипажа. Вы же летали на «Цеппелине» — птица смерти, огонь с небес и всё такое.
Штурман пожал плечами. Он и сам думал об этом. Последнее время «цеппелины», бомбившие Лондон, шли над облаками, чтобы их не замечали английские прожектора.
Только один наблюдатель висел внизу на длинном тросе. Это было очень поэтично — он один, как ангел смерти, летел бы под облаком, откуда сыпались бомбы. Огненные цветы прорастали между домов — как в последние времена.
Но штурман, помолчав, сказал правду:
— Я хотел увидеть чудовищ.
— Чудовищ?
— Да. Среди волн, у полярных льдов живут древние боги. И главный из них — гигантский осьминог, которому чужды сострадание и любовь. Я хотел бы заглянуть ему в глаза.
— Боюсь, вам, Райнер, недолго бы пришлось смотреть в глаза такому существу.
— Наш век вообще недолог. Вспомните, как охотно нам дают прибавки к жалованию — они знают, что немногие вернутся. Нас выдают бурун от перископа и пузырьки воздуха от торпед. У нас в любой момент могут встать насосы, и вода останется в балластных цистернах навсегда. По сравнению со смертью в железном гробу, визит к божественному осьминогу — чистое счастье.
— Я бы на вашем месте, Райнер, всё-таки предпочёл бы «Цеппелины», — капитан встал и полез по узкому коридору в рубку.

И вот перед ними возникло судно, похожее на «Летучий голландец».
Изрядно потрёпанное, оно двигалось прямо на них.
Новый «Летучий голландец» шёл под парусом.
Капитан вжал лицо в гуттаперчевую маску перископа — и в этот момент ветер распахнул перед ним полосатый трёхцветный флаг.
— Это русские, — с удивлением выдохнул он.
На мостике стоял русский офицер в военной фуражке — папаша Мартин чётко видел его лицо сквозь цейcсовское стекло. Он вспомнил, что те моряки, что успевали посмотреть в глаза капитану «Летучего Голландца», получали шанс на жизнь.
Нужно было выслать досмотровую группу, снять экипаж, прежде чем уничтожить судно — но за спиной папаши Мартина разворачивался британский флот. Большой королевский Флот шептал ему в ухо скороговорку смерти, будто судья зачитывал приговор.
Час или два — и армада придёт к нему. Так она пришла за U-29, и британский линкор, не сделав ни единого выстрела, подмял под себя лодку Веддингена, отправив на дно двадцать восемь небритых и ошалевших от недостатка воздуха моряков. Папаша Мартин знал, что Веддинген уже потопил четыре английских крейсера, но счёт по головам хорош для штабов.
Для временно живых счёт иной.
Папаша Мартин нарушил молчание:
— Готовить торпеды!
Две лампочки моргнули и загорелись ровным зелёным огнём.
— Подготовиться к пуску!
— Носовые аппараты готовы к пуску, господин капитан.
Лейтенант откинул колпачок, закрывающий кнопку выстрела первой торпеды, и положил на неё палец. Время было вязким, как техническое масло, но ждать знамения было нечего. Рука с жертвенным ножом была занесена над агнцем, но Бог не появился. Через минуту лодка выплюнула стальной цилиндр диаметром в полметра. И через тридцать секунд в пятистах метрах перед лодкой встал фонтан воды и обломков.
— Вторая не понадобится, — сказал рядом штурман.
Папаша Мартин заложил циркуляцию: лодка кружила вокруг добычи, будто волк вокруг раненого зверя.
Однако всё было понятно и так.
Никто не выплыл — на воде болталось лишь несколько досок.

Ночью они всплыли для подзарядки аккумуляторов. В отсеках уже слышался едкий запах хлора, и Готтфрид хлопотал над двумя отравившимися матросами.
Капитан курил, держась за леера рубки.
— Скажите, милый Райнер, насколько поэтичны русские?
— Я был на Волге... — Один мой товарищ отвёл меня к хорошему поэту — он, кстати, тоже моряк. Штурман, да. Когда погиб «Титаник», то мы прочитали об этом в газетах. Вокруг были русские леса, деревья занесены снегом до макушек. Великая река стала, и по мёртвой твёрдой воде мужики в тулупах ехали на своих косматых лошадках… Чёрт, я не об этом.
Где-то вдалеке от нас гигантский корабль исчез под водой и люди умирали, покрываясь коркой льда. И тогда этот русский моряк… «Жив океан», — сказал этот русский. В том смысле, что стихия превыше железных городов на воде.
— Он действительно поэт, этот штурман. А поэты всегда выживают.
— Наверняка, — ответил Райнер. — Тем более что он полярный штурман, а они не воюют.
Лодка надышалась сырым воздухом и ушла в глубину.

А ночью, поворочавшись на своей койке, папаша Мартин снова пришёл на свидание к Богу.
Бог был печален.
— Я хочу служить тебе. Мои руки в крови, но иначе не переустроить мир. Да, враги умирают, но иначе не возродится великая поэзия рыцарства. Филистеры уже победили поэзию, но есть ещё шанс вернуться. Да это страшно, но ведь ты этого хотел. Я всё сделал правильно.
Бог молчал, и это было тяжелее всего.
— Это был враг, мы воюем с ними уже полгода.
В последний момент, когда сон уже рвался на части, расползаясь, как ледяное поле, дошедшее до тёплого течения, он обернулся.
— Нет, нет, — я вовсе не это имел в виду, — сказал Бог.
Рядом с ним стоял русский в фуражке.
Русский сказал, глядя в сторону: «Среди рогов оленя ему явился образ распятого Спасителя. Спаситель поднял глаза и сказал: «Зачем преследуешь ты Меня, желающего твоего спасения?» Вернувшись с охоты домой, он крестился вместе со своей женой и сыновьями, с коими был разлучён. Скот его пал, а слуги расточились. Он воевал, был увенчан лаврами, а отказавшись поклоняться прежним богам, брошен был зверям, но звери не тронули его.
И тогда бросили их в раскалённого медного быка, но и после смерти тела их остались неповреждёнными».
Папаша Мартин представил себе зверей, отчего-то похожих на белых медведей, и быка, что был прямой противоположностью арктическому холоду.
Сначала он думал, что русский, говорит о своём небесном патроне, но оказалось, что он говорит о своём корабле.
Жалкий, истрёпанный долгим плаванием, корабль исчез в столбе огня и воды, и поэтического в этом было мало.
Русский не был врагом, но он стал жертвой, сгорев внутри медного истукана войны. Мартин ещё раз подумал о том, что стал орудием, которое ввергло в огонь любившего льды и снег русского медведя. Но Бог не хотел этого, он хотел чего-то другого. А теперь Бог молчал и не объяснял ничего.

— Рыцарская война закончилась, когда изобрели пулемёт, — сказал как-то за столом Райнер.
— Нет, рыцарская война закончилась, когда изобрели арбалет. Когда простолюдин с этой штукой из дерева и воловьих жил получил возможность убивать на расстоянии.
Мы теряем честь, которая понималась как арете, будто античная добродетель. Раньше мы могли потерять только вместе с жизнью, а в век электричества честь исчезла. Остались еда, кров и достаток.
— Женщины не умирают, спасаясь от изнасилования, а бросаются навстречу блуду, — спорил с ним папаша Мартин.
— Но и война иная, капитан. Воюют насильно призванные, а не рыцари. Некому крикнуть «Монжуа» во время кавалерийской атаки. Обороняющиеся сидят не в крепостях, а в жидкой окопной грязи — храбрости нет, а есть статистическое выживание.
Иприт не выбирает между трусом и смельчаком.
Маркитант важнее солдата.
И вместо мгновений ужаса и бесстрашия перед нами месяцы постоянной опасности.
Смерть возвращает поэзию в жизнь, потому что жизнь убыстряется.
Вера теснится наукой, бессмертие кажется достижимым с помощью растворов и гальванических проводов.
Райнер посмотрел на командира печально:
— Только уже софисты учили арете за мзду — это давно покупная доблесть. Мы хотим переустроить мир и внести в него суровую поэзию веры, но человеческая природа берёт своё. Измазавшись в крови, мы пытаемся придумать новое слово для нового мира, а мир всё тот же — и за морем в муках рожают детей, и мечтают не о поэзии, а о сытости и здоровье потомков.
Новый мир оказывается не менее кровожадным, чем старый.

Ночью капитан снова пришёл к Богу. Бог был не один, с ним был старый кантор капеллы святого Фомы в своём ветхом парике.
Они оба смотрели на капитана Мартина.
— Я привык драться, — сказал капитан. — Ты сам хотел обновления мира во имя Твоё. В яростном пожаре вернутся времена рыцарства. Начнётся новый мир, обновлённый, как после Потопа. Мир будет очищен не водой, а огнём.
Бог заговорил, впервые за много дней.
— Я вовсе не этого хотел, — сказал Бог медленно, будто поворачивая верньер перископа.
— А что, что Ты хотел?
Но не было капитану ответа, только плотный и угрюмый воздух подводной лодки укрывал его лицо смрадным покрывалом.
«Мы сами стали Левиафаном. Мы научились разбираться в сортах смерти и выбирать наилучший. Мы теряем что-то важное, исполняя высшую волю, а надежды на успех всё нет», — успел он подумать, прежде чем забылся кратким волчьим сном.

Морской волк ещё несколько дней бродил в поисках добычи.
Однако водное пространство оставалось пустым, как чисто вымытый стол.
Наконец, на третий день поиска, папаша Мартин увидел в перископ гигантский лайнер. Судя по всему, он шёл на юг — в колонии.
Капитан подводной лодки всмотрелся в цепочки иллюминаторов — экипаж был беспечен и ничуть не соблюдал маскировки, и несколько горящих окошек делали цель лёгкой.
Папаша Мартин всматривался в силуэт корабля и, даже прежде, чем включилось особое зрение, Оскар выдохнул.
Там, в веренице круглых окошек, Оскар безошибочно угадал человека, о котором говорил старый кантор.
Пассажир в этот момент проснулся. Он совершал своё путешествие кружным путём, в обход войны.
Его давно ждали на берегу тёплой реки, где стоял основанный им госпиталь.
Там он лечил рахитичных детей и раненых на охоте туземцев.
Одинокого путника считали богом или посланцем бога, что пришёл врачевать их народ, лишённый письменности.
Теперь он мечтал забыть европейское безумие и после тяжёлого дня, наполненного чужими болезнями, касаться белых и чёрных клавиш.
Но в этот момент пассажир почувствовал, как в недрах фортепиано, что покоилось в трюме, лопнула струна. Он давно научился чувствовать такие звуки — а этому фортепьяно предстояло совершить долгий путь в сердце Африки.
Пассажир сел на койке, бессмысленно озираясь.
Он и сам не знал, что хотел увидеть во мраке каюты.
Пассажир чувствовал мерную дрожь машины где-то там, внизу, в угольном и масляном нутре корабля.
Он чувствовал, как смерть ходила совсем рядом, кругами.
Он физически ощущал её присутствие.
Пассажир вздохнул, и вдруг вместо молитвы в его голове всплыло старое стихотворение.
Смерть была рядом, и тело его покрылось липким последним потом. Он, было, решил, что это сбоит сердце — всё-таки он врач. Но нет, смерть была вовне — среди холодной воды.
Он читал это стихотворение, что сочинил в свой первый приезд в Африку. Про то, как заходит солнце над озёрами и звери прячутся в норы. Про то, как умолкают птицы, потому что природа умирает. Но человеку ещё рано умирать, и он надеется на новый восход и рассказывает об этом своей женщине.
Но женщины, привычные к жизни в больших городах, редко верят в африканские пейзажи.
Они просто плачут, чтобы скрыть свою растерянность.
И как только он дочитал последнюю строчку, его отпустило.
Страх ушёл, смерть отступила
Она растворилась в стылой воде Атлантики.

Папаша Мартин курил на палубе после отменённой ночной атаки.
Они были опять одни — поэты, брошенные в море и живущие в чреве железной рыбы-левиафана.
Не было вокруг никого. Только в вышине над ними плыли небесные рыбы, внутри которых ждали своего часа бомбы.
Длинные сигары дирижаблей шли над ними, ощетинившись пулемётами, и несли смертный груз спящим городам.
Райнер манипулировал секстаном, угольки плохого табака из капитанской трубки мешались со звёздами.
— Знаете, Райнер, — сказал вдруг капитан. — Когда кончится война, я оставлю флот.
— Понимаю вас, капитан, — безразлично ответил штурман, — после этой войны мы все переменимся. Не убеждён, кстати, что я сумею писать стихи после этой войны.
— Кто знает. Каждый может написать хотя бы одно стихотворение, даже я. Даже я, — и в этот момент капитан решил, что Бог по-прежнему может рассчитывать на него.
— Написать может каждый, но останутся ли слушатели?
— Наверняка. Не может же смерть прийти за всеми сразу.
— Она может прийти постепенно, и мир изменится. Он всегда изменяется постепенно, но всегда в рифму.
Про себя Райнер подумал: «Он мог бы стать священником. Да, точно, у него повадки доброго патера. Только это будет странный священник»
Над носом лодки взошла Венера, похожая на гигантскую звезду.
«Об этом тоже можно написать стихотворение. Мы забыты на земле, и только ход небесных тел напоминает нам о… О чём-то он нам напоминает… Впрочем, все стихи напоминают нам о любви», — рассудил штурман. — «Но эту тему лучше оставить кому-то другому».


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.

Извините, если кого обидел

(Comment on this)

История про то, что два раза не вставать

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Пока тут всё не схлопнулось, расскажу историю про читательские отзывы. Вернее, это история про то, что все политические и исторические разговоры, что я веду со своими сверстниками - тарабарщина для людей моложе всего лет на пятнадцать лет.
Я, занимаясь vanity search, обнаружил рецензию на свою книгу. Там написано: «Версию о том, что в книге собраны истории о некой мультивселенной, комплексе альтернативных миров подтверждают и другие мелкие детали. Например, есть строчка “Большой десантный корабль изменил курс и встал на рейде. В жарком мареве над ним полоскался белый флаг с синей полосой, звездой, серпом и молотом», но именно такого флага в российской или любой другой истории, насколько мне известно, не было».
И вот, старайся после этого, проявляй внимание к деталям, надраивай медяшку мелочей, выкатывай свои пасхальные яйца на потеху публике - нет, не в коня корм, всё равно Наташа Ростова танцевала на балу со Штирлицем.

2. Впрочем, есть и другой читательский отзыв: «Книга странная. Нельзя назвать ее полностью исторической, в то же время и не полностью мистическая. Мне не хватило именно мистики чтобы книга стала более полной. Для намеков на мистику - ее достаточно много, а для того чтобы назвать ее мистической тоже дефицит событий».

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что у нашего Макарьи по три деньги Натальи, а грош дай, любую выбирай.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.




Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать







Раевский выбрался из постели и прошлёпал босыми ногами в кухню.
Квартира была огромной – он отвык от таких – сначала пятки холодил ламинат, а потом ледяной кухонный мрамор. Хвалёные полы с подогревом явно бастовали.
Всю ночь они кричали «Слонче» – потому что им так сказали, что надо кричать, когда пьёшь «Гиннес». Некоторые, впрочем, кричали «Слонче бряк!», произведённое, по старой памяти, от «Слынчев бряг».
Ночь мерилась не по двадцать восемь – тридцать пять, а по ноль – пятьдесят восемь, то есть не унциями, а пинтами. «Удивительный всё-таки день, – подумал Раевский. – Этот день Святого Патрика – единственный, что у нас могут праздновать не в срок. Не первый раз на моей памяти его справляют на несколько дней раньше. Коммерция побеждает традицию. Довольно трудно себе представить, что продавцы мороженого и воздушных шариков предложили бы праздновать 9 мая на два дня раньше. Но 9 мая и так нерабочий день. Пока, кажется, нерабочий. Не знаю уж, что там с памятью Петра и Февронии, который у нас День семьи. А тут уж точно – и в этот раз перенесли на субботу, потому что в будни меньше народу пойдёт по улицам в зелёных шляпах, и ещё меньше будет пить всю ночь».
За окнами догорал предварительный День Святого Патрика, чтобы дать место настоящему. Зашипела, завыла последняя шутиха. Наталья Александровна спала в дальней комнате, и он без опаски стал курить под вытяжкой, кутаясь в халат. Приезжать не следовало, всё это было напрасно – no sex with ex. Всё дело в том, что они чересчур праздновали, и вечер прокатился по пабам, в компании крашеных зелёным и оранжевым людей, как махновская конница по степи.
И вот он здесь, на этой кухне, которую знал, как свои пять пальцев. Квартира с видом на Кремль, былая роскошь… Вернее, роскошь никуда не делась – вполне оставалась при этой семье.
Он иногда встречался со своими друзьями в этой квартире – всё равно в ней никто не жил.
Хозяева превращали нефть во французское вино где-то на берегах Средиземного моря.
Раевскому было непонятно, счастливы ли они, счастлива ли его подруга, что как перелётная длинноногая птица, кочевала по свету.
Жизнь не густа, и наказывает нас тем, что желания исполняются буквально. Ты вымаливаешь себе счастье, но чеховский крыжовник оказывается кислым, время упущено, и ты любишь не тех, кого добился – а тот далёкий образ из прошлого.
Он вымаливал свою первую любовь, и вот она посапывала в дальней комнате.

Любовь была завёрнута в белое, как мумия.
«Это довольно старая любовь», – подумал Раевский и даже поперхнулся.
Стакан потрескивал под натиском пузырьков, а Раевский принялся пока изучать огромный аляповатый герб, висевший на стене над барной стойкой. Он тут явно был чужим, среди давнего ремонта, называемого тогда европейским. Раевского не удивило бы, что тут, как в книге одного англичанина, резной старинный дуб заклеили весёленькими голубыми обоями. «Нельзя отрицать, что пребывание среди сплошного резного дуба действует несколько угнетающе на людей, которые к этому не расположены. Это всё равно как жить в церкви».
В квартире все эти годы жили чужие люди, её сдавали британцам, шотландцам, и даже дальнему родственнику – настоящему ирландцу.
Раевского ещё десять лет назад, во время случайного визита, поразил этот герб, вполне ирландский. Далёкий предок Натальи Александровны был выписан Петром из Ирландии, и, побираясь, проехал всю Европу, чтобы из нищего моряка превратиться в богача, сыпать золотом – своим и чужим – в разных портах, строить корабли, попасть в опалу, и, наплодив кучу полурусских детей, утонуть в Маркизовой луже, иначе говоря, в Финском заливе.
Отчего на щите изображён кентавр, Раевский уже не помнил. Кентавр, кентавр – была какая-то история… Он провёл пальцем по резному дереву, затем по облупленному, под старину, жезлу, покоившемуся, как меч, на подставке. Странная искра ударила ему в пальцы – и будто прошлое вошло в него.
Точно, далёкий родственник, боковая ветвь генеалогического древа женщины, спавшей в дальней комнате, старый монах дрался с кентаврами на далёком острове. Он был упомянут в списках плавания святого Брендана. Монах, больше орудовавший мечом, чем крестом, гонял друидов (Раевский почему-то представил себе, как загоняют седобородого старца на дерево, и он сидит там, путаясь бородой в ветвях, а монахи, как стая псов, лают на него снизу).
Точно – старый монах специализировался на изгнании нечестивых существ – и если его товарищи воевали с друидами, то он изничтожил кентавров на острове, так гласила легенда.
Но, кажется, всё окончилось печально.
И вдруг он понял – как.

Друид исчезает медленно, будто задёргивая за собой занавеску, и невидимая занавесь действительно закрывает проход, движется, шелестя по траве.
Друид затягивает за собой горловину мешка, в котором часть Лощины Зелёного камня и его враг – священник-пришелец.
Старого монаха загнали в ловушку – вот что это значит.
Это значит, что друид долго плёл нити, сводил их вместе, долго лилась ядовитая слюна, и вот, шаг за шагом, он выманил священника из монастыря. Говорят, именно друид подал святому Патрику кубок с отравленным вином, но только святой прикоснулся к кубку, вино замёрзло, и кубок треснул. Спустя несколько лет друид сгорел на костре, испытывая прочность веры.
Чужая вера оказалась прочней – от друида остался только плащ, что принадлежал раньше святому Патрику. Нетленный, лежал он поверх углей.
Но это всё слухи и легенды, что рассказывают недалёкие люди. Знаменитый друид жив и строит козни монахам. И теперь он торжествует победу над монахом.
Это именно он заставил монаха целый день тащиться по горным тропам и вместо обещанного неизвестным странником свитка святого Брендана показал монаху своё иссохшее от ненависти лицо.
Теперь он удаляется, и деревья покорно кланяются ему, простирая ветви до земли.
Как только ночь падёт на землю, над лощиной появятся чёрные тени – это прилетят страшные вороны древнего мира пожирать всё живое.
Клювы у воронов каменные, а крылья из блестящих медных доспехов. Сам Сатана дал воронам на крылья поножи и панцири римских воинов, что сторожили кресты на иерусалимской горе.
Вороны старше Первого храма и старше Второго, в них плоть мертвых варваров, они выклевали глаза не одной тысяче легионеров. И вот вороны прилетят и будут пить кровь, для них ведь всё равно – что овцы, что люди. Любое существо падёт жертвой.
Кроме проклятых гадов, разумеется.
Но гадов на этой земле давно нет.
Итак, старый друид загнал монаха в место, где скалы из зелёного камня повсюду отвесны, и откуда можно выбраться только с одной стороны. Но именно там висит и трепещет на ветру бесовское заклятие, оно трепещет на ветру, как нежный невидимый шёлк – только преодолеть его у монаха нет никаких сил.
Он творит Крестное знамение, но от него только воздух идёт рябью.
Всё успокаивается, и снова пряный ветер несёт к нему запах горной травы, вереска и цветов.
Монах смотрит на свою западню – сто шагов в одну сторону и пятьдесят в другую – деревья да кусты, всё, на что он может любоваться перед смертью. И если он шагнёт в занавес, что сотворил друид, то его взболтает и перемешает – будто молоко в маслобойке.
Тогда уж не поймёшь, где ирландский клевер, а где лысина монаха. Впрочем, страшные вороны с каменными носами, что живут на вершинах гор, ничем не лучше.
Скоро они проснутся, и монах заранее втягивает голову в плечи, читая молитвы.
Он на всякий случай плюёт в невидимую стену и видит, как на полпути плевок начинает жить своей жизнью, смешиваясь с воздухом, брызгает искрами и исчезает, не долетев до земли.
То же самое будет и с ним – только искр, пожалуй, будет больше.
Монах бросает туда же камешек – и тот беспрепятственно падает в лопухи.
Он идёт вдоль невидимой границы, чувствуя пальцами покалывание – там, где она начинается.
Огибает дерево с круглыми листьями, спускается вниз и останавливается в удивлении.
За его спиной раздаётся ржание. Прямо через завесу проходит, ступая медленно и осторожно, маленькая лошадка.
Она щиплет траву, а монах всё стоит, не веря своим глазам.
Монах обходит лошадку и гладит её.
– Милая, ты ведь поможешь мне? – в ответ лошадка роняет два увесистых кома навоза.
Монах принимает это за добрый знак.
Он влезает на лошадку и ударяет пятками по бокам. Лошадь не двигается, только чаще машет хвостом.
– Глупая! Тебя ведь съедят тут вместе со мной! – лошадь косит на него добрым глазом, но не двигается с места.
Со вздохом он слезает на землю, скользнув по круглому боку, и снова идёт по кругу. Сделав три оборота вокруг центра лощины – он думает: «Достаточно».
Монах возвращается к лошади.
– Клевер! – говорит он. – Ты любишь клевер. А ведь клевер – что Троица. Смотри, Троица, да. И мы с тобой можем быть триедины – смотри, я, мой плащ вместо седла и ты – вот мы и спасёмся… Мне ли тебе говорить, что Святой Патрик избавил нас от змей, отравивших все источники. Ты видела здесь змей? Правильно, и я не видел. И это доказывает истинность нашей веры. Лошадка, милая лошадка, нам нужно бежать отсюда, что ты стоишь здесь, будто ищешь ход в чистилище. Нет, Папа давно объяснил нам, что это место не здесь, и вход для людей и зверей туда давно закрыт. И ещё я тебе скажу вот что: вместе мы спасёмся, а порознь – нет.
Лошадка слушает преподобного монаха, а потом возвращается к своей сочной и сладкой траве.
Он снова творит Крестное знаменье и произносит:
– Я призываю ныне все силы эти оградить меня от всего, без милости восстающего на мои тело и душу, от заклятий лжепророков, от злоучений язычников, от лжеверия еретиков, от обмана идолослужения, от злого колдовства, от тех знаний, что губят тело и душу…
Достав флягу со Святой водой, крестит лошадку в истинную веру, склоняет голову, ожидая результата – лошадка несколько раз взмахивает хвостом, но остаётся на месте.
Тут его осеняет: он встаёт на четвереньки и принимается рвать траву. Он рвёт траву и кидает её за магическую завесу. Руки его уже не чувствуют боли, зато большая часть лощины облысела. Лошадка с недоумением смотрит на человека, и, кажется, решает, что ей делать.
– Травка! – вопит монах, скача вокруг неё. – Травка! Вкусная травка! Чистый горный клевер! Но травка – только там!
Однако лошадь стоит ещё долго, прежде чем двинуться к заветному порогу. Кажется, она сообразила, что от неё хотят, а монах резво бежит и прыгает к ней на спину. Он не падает и, уцепившись в последний момент, издаёт победный вопль – да такой, что лошадка припускает вдвое быстрее.
Почуяв неладное, она взбрыкивает, подкидывая монаха вверх. Монах больно бьётся брюхом, но крепко сжимает руками ускользающую гриву. Они пересекают невидимую границу, составляя единое целое. Радужное сияние озаряет лошадь и всадника, воздух вспыхивает огнём.
Монах видит, что они миновали магическую завесу и издаёт крик радости, однако крик получается странным, куда более сильным, чем он ожидал. Монах обнаруживает, что видит траву иначе, не так, как раньше, хлопает себя по бокам, переводит глаза вниз, и новый крик, уже булькающий крик ужаса, наполняет лощину. Ниже пояса он видит короткие ножки с копытами, а когда оборачивается назад, видит, что за спиной у него круглый лошадиный круп.
Слёзы катятся у него из глаз, но и сквозь эти слёзы он благодарит Святого Патрика за чудесное спасение, потому что это спасение, даже если мечты сбываются буквально.
– Чистый клевер… – печально думает он, наклоняясь к охапке свежесорванной травы. И набив ею рот, мычит с удивлением:
– Но ведь и вправду вкусно!

Наталья Александровна вышла в кухню, на запах сигаретного дыма.
– Это старик О’Коннор изгнал кентавров, да?
– О чём это ты? А, ну да. Он. Он изгнал кентавров, а потом исчез. Легенда говорит, что он стал последним из них и до сих пор пасётся где-то в горах.
Раевский аккуратно затушил сигарету и капнул на неё водой из-под крана. Легенда не врёт, легенды вообще никогда не врут – ты побеждаешь дракона, а потом сам превращаешься в него. Все желания сбываются так, что превращаются в наказания. «Любой ценой, любой ценой» – шепчешь ты себе, и цена оказывается всегда слишком высокой. А цель… Цель оказывается…
– Ты останешься? – спросила она, наливая себе стакан минеральной воды.
Даже на расстоянии было слышно, как трещат пузырьки, потому что это была настоящая дорогая минеральная вода, не то что жалкие подделки. Звук этот неожиданно разозлил Раевского.
– Нет, милая, я бы рад, я бы рад, но… – он проглотил окончание, как неприятную на вкус таблетку, и пошёл одеваться.






И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.




Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Продолжаю размышлять о клоунах. Вернее, о комиках-стендаперах. То, что я вижу через окошечко экрана, наводит на очень странную мысль: современный отечественный стендапер намертво привязан к своему амплуа.
Знаменитый (в своё время) Аркадий Райкин тоже был своего рода стендапером, но при этом актёром, постоянно менявшим маски.
А вот в современном мне стендапе никакого движения относительно образа нет. Есть довольно ограниченный набор амплуа: «провинциалка в столице», «мать-одиночка», «стерва», «испуганная жизнью хиппушка», «половой гигант», «хулиган в приличном обществе», «нытик» - дальше примеры уже ищутся с трудом.
И, понятное дело, происходит вот что: очевидные шутки в рамках амплуа быстро заканчиваются и приходится с трудом искать новые. Но тут возникают сложности даже у бригады шуткопридумывателей.
Просто так устроен мир: хороших комических ситуаций и острот немного, поэтому комики начинают разочаровывать зрителей.

2. При этом мне пока непонятно, как устроено мироздание в области повторяемых шуток. Это вот о чём: лет двадцать назад комик мог заниматься чёсом, особо не принимая во внимание нескольких зрителей в зале, что уже видели этот концерт. Мало кто ездил за комиком из Астрахани в Челябинск, а из Челябинска в Алма-Ату. Это история, скорее, про рок-группы.
А вот теперь все эти шутки стремительно фиксируются и размножаются Сетью. Ну и получается, что зритель приходит на концерт подготовленным. Певцу это не очень страшно, а вот человеку, который рассказывает анекдот, который у всех навяз в зубах (пусть даже этот анекдот он сам и придумал), страшнее.
Тут никакая «энергетика» не вытянет.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что шейка - копейка, алтын - голова, по три деньги нога, а душка - полушка.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(1 Comment |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать



Тем, у кого в душе ещё не настала осень и у кого ещё не запотели контактные линзы, я расскажу о городе Стокгольме, который по весне покрывается серым туманом, похожим на исподнее торговки сушёной рыбой, о городе, где островерхие крыши колют низкое небо и где живёт самый обычный фартовый человек Свантессон.
Однажды Свантессон вынул из почтового ящика письмо, похожее на унылый привет от шведского военкома. «Многоуважаемый господин Свантессон! ― писал ему неизвестный человек по фамилии Карлсон. ― Будьте настолько любезны положить под бочку с дождевой водой…» Много чего ещё было написано в этом письме, да только главное было сказано в самом начале.
Похожий на очковую змею Свантессон тут же написал ответ: «Милый Карлсон, если бы ты был идиот, то я бы написал тебе как идиоту. Но я не знаю тебя за такого и вовсе не уверен, что ты существуешь. Ты, верно, представляешься мальчиком, но мне это надо? Положа руку на сердце, я устал переживать все эти неприятности, отработав всю жизнь, как последний стокгольмский биндюжник. И что я имею? Только геморрой, прохудившуюся крышу и какие-то дурацкие письма в почтовом ящике».
На следующий день в дом Свантессона явился сам Карлсон. Это был маленький, толстый и самоуверенный человечек, за спиной у которого стоял упитанный громила в котелке. Громилу звали Филле, что для города Стогкольма в общем-то было обычно.
― Где отец? ― спросил Карлсон у мальчика, открывшего ему дверь. ― В заводе?
― Да, на нашем, самом шведском заводе, ― испуганно сообщил Малыш, оставшийся один дома.
― Отчего я не нашёл ничего под бочкой с дождевой водой? ― спросил Карлсон.
― У нас нет бочки, ― угрюмо ответил Малыш.
В этот момент в дверях показался укуренный в дым громила Рулле.
― Прости меня, я опоздал, ― закричал он, замахал руками, затопал радостно и не глядя пальнул из шпалера.
Пули вылетели из ствола, как китайская саранча, и медленно воткнулись Малышу в живот. Несчастный Малыш умер не сразу, но когда из него, наконец, вытащили двенадцать клистирных трубок и выдернули двенадцать электродов, он превратился в ангела, готового для погребения.
― Господа и дамы! ― так начал свою речь Карлсон над могилой Малыша. Эту речь слышали все ― и старуха Фрекенбок, и её сестра, хромая Фрида, и дядя Юлик, известный шахермахер. ― Господа и дамы! ― сказал Карлсон и подбоченился. ― Вы пришли отдать последний долг Малышу, честному и печальному мальчику. Но что видел он в своей унылой жизни, в которой не нашлось места даже собаке? Что светило ему в жизни? Только будущая вдова его старшего брата, похожая на тухлое солнце северных стран. Он ничего не видел, кроме пары пустяков ― никчемный фантазёр, одинокий шалун и печальный врун. За что погиб он? Разумеется, за всех нас. Теперь шведская семья покойного больше не будет наливаться стыдом, как невеста в брачную ночь, в тот печальный момент, когда пожарные с медными головами снимают Малыша с крыши. Теперь старуха Фрекенбок может, наконец, выйти замуж и провести со своим мужем остаток своих небогатых дней, пусть живёт она сто лет ― ведь халабуда Малыша освободилась. Папаша Свантессон, я плачу за вашим покойником, как за родным братом, мы могли с ним подружиться, и он так славно бы пролезал в открытые стокгольмские форточки… Но теперь вы получите социальное пособие, и оно зашелестит бумагами и застрекочет радостным стуком кассовой машины… Филле, Рулле, зарывайте!
И земля застучала в холодное дерево, как в бубен.
Стоял месяц май, и шведские парни волокли девушек за ограды могил, шлепки и поцелуи раздавались со всех углов кладбища. Некоторым даже доставалось две-три девки, а какой-то студентке ― целых три парня. Но такая уж жизнь в этой Швеции ― шумная, словно драка на майдане.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(3 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Много лет назад наш военрук Иван Петрович заставлял нас шить противоатомные повязки. Да, именно так он и говорил: «Противоатомные повязки». Это была маска из ваты и марли с четырьмя завязочками, которую, разумеется, шили мамы, а не мы. Она была должна предохранять человека от вдыхания атомной пыли. Сейчас-то цивилизация ушла далеко вперёд, маски стоят исчезающе мало, а после большой эпидемии опыт их ношения есть практически у всех.
Но тогда мы думали, что вот завоет сирена Третьей мировой войны, мы наденем противоатомные повязки, и кто добежал до спасительного метро «Белорусская», тот молодец.
Как пел тогда бард Городницкий: «И встанет гриб лиловый, и кончится Земля».
Так мы представляли себе Третью мировую войну.
А теперь я озираюсь вокруг с некоторым недоумением. Эфиопия начинает ракетные обстрелы Судана, Южное командование США вводит войска в Эквадор, Афганистан воюет с Пакистаном, а что творится в прочих местах все знают и без меня.
Китай довольно лениво напомнил о Тайване, ожидая, видимо, когда у американцы израсходуют все ракеты в Иране.
Нет, не так мы представляли себе Третью мировую войну, когда Иван Петрович ставил мальчикам оценки в журнал за внешний вид – причёску и наглаженные стрелки на школьных брюках, не так, не так.
Это всё было от гордыни.

2. Лучше о другом. Реклама сообщает мне: «Анжелина Джоли возвращается с холодной, захватывающей яростью. Одетая в лаконичный тактический обсидиан и двигаясь с точностью скальпеля, она превращает весь земной шар в свою личную зону поражения».
Тактический обсидиан! Мне остаётся лишь старческое брюзжание. Анжелина, девочка, послушай старика: лучше б ты сшила противоатомную повязку. Себе да и детям своим. Если что, я постарше тебя, но память не растерял. Научу, я навсегда запомнил эту выкройку и размеры.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что пожилось Ермаку - по три чирья на боку.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(4 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


Позвонили с радио и спросили, правда ли, что Александр Дюма во время путешествия по России был так очарован кавказским шашлыком, что открыл после этого в Париже шашлычную.
Я к таким историям отношусь с некоторым изначальным недоверием.
Дюма часто пускался в рискованные предприятия (и часто – неудачно), но следов шашлычной в их списке пока не обнаруживается. Честный исследователь, впрочем, знает, что доказывается существование, а не отсутствие.
Мои соотечественники при известной гордости за Отечество очень радуются вниманию иностранцев и любят рассказывать истории о чужом восхищении. Чего стоит известная легенда о том, что Черчилль так возлюбил армянский коньяк, что Сталин присылал ему каждый год ящик.
При этом такого рода истории кочуют из одной статьи в другую, с сайта на сайт, причём авторы, работающие за малую копеечку, бессовестно передирают друг у друга не хуже больших языковых моделей.
Например, говорят, что Дюма восславил «наш» шашлык в своём «Кулинарном словаре».
Но нет, «Большой кулинарный словарь» Дюма переиздан – стоит у меня на полке – толстый, весом в три килограмма, и не содержит статьи «шашлык» даже в разделе «баранина» Дюма рассказывает не про кавказские впечатления, а про то, как арабы в Тунисе жарили ему мясо в пустыне.
У Дюма есть книга о действительно предпринятом путешествии в Россию «От Парижа до Астрахани». При переизданиях она назывались по-разному, вообще-то это Le Caucase: Impressions de voyage; suite de En Russie – в 1859 году в Париже вышло целых три тома.
Замечу вскользь, что выражение «я отдыхал в тени развесистой клюквы» Дюма приписывается. Скорее всего, его придумал какой-то журналист (возможно – Михаил Катков) про абстрактного путешественника-иностранца – и гораздо позже.
Тут надо сделать отступление и сказать, что уже в те времена Дюма был символом ненадёжного рассказчика. Например, в «Помпадурах и помпадуршах» «Салтыков издевается над фантастическими мниморусскими именами и фамилиями, которыми щеголяли в своих рассказах о путешествиях по России “знатные иностранцы”, например, писатель Александр Дюма (отец). В его романе из русской жизни, а именно из жизни декабриста Ивана Анненкова “Mémoires d’un maître d’armes, ou dix huits mois à Saint-Pétersbourg” (1840) и в его путевых очерках “De Paris à Astrahan” (t. 1—5. 1858), которые, по-видимому, также затрагиваются Салтыковым в комментируемой сатире, наряду с множеством других ошибок и несообразностей имеется немало нелепостей, относящихся и к русской ономастике. Так, например, одну из русских женщин Дюма называет “именем» Телятина (Teljatine), а другую Телега (Telegue)» .
В кавказских очерках Дюма тоже не весьма точен, а в «Большом кулинарном словаре» и вовсе рассказывает восхитительную историю о китах, которые проплывают из Тихого океана в Атлантический по подземному проходу между Северной Америкой и Южной прямо под Панамским каналом. История с тайным тоннелем между океанами была довольно распространённой: она упоминается и в «20000 лье под водой» Жюль Верна и в других приключенческих книгах.
Видимо, легенда возникла в тот же момент, когда во всём мире стали обсуждать строительство Панамского канала.
Я много что в жизни видел причудливого, много думал о разных выдумках и Дюма не порицаю.
Как говорил один политический деятель из распространённой исторической байки: «Что делать будем, что делать будем? Завидовать будем». Мы видим, что даже человек, обладавший неограниченным запасом коньяка, может испытывать зависть.
Так вот, в «Кавказе» Дюма действительно рассказывает про шашлык, и он ему действительно понравился. Сперва им его накормила одна армянская семья в Астрахани, он ел его в Дагестане, а уж в Грузии и вовсе развернулся в раю жареного мяса.
При этом он рассказывает, что дал обед в честь объявления Поти городом.
Всё надо проверять, даже если спросить Дюма «Который час?».
Но действительно, 18 ноября 1858 года император Александр II повелел “учредить на берегу реки Риони, при впадении оной в Чёрное море, портовый город Поти и даровать некоторые льготы и преимущества лицам, желающим там селиться” – а уж был ли обед, нам неизвестно.
Дюма вспоминает, что в рассуждении, из чего сделать бульон, тут же застрелил ворона. Про бульон из ворона он дальше особенно не распространяется и переходит к нашей теме:
«Вы уже знаете, как делается шашлык, не правда ли? А вот как я усовершенствовал это изобретение.
Вместо того, чтобы разрезать филе на куски, величиной с орех, я оставляю его целым, но нанизываю на вертел, во всю длину вертела. Посыпав мясо солью и перцем в достаточном количестве, потом укрепляю один конец вертела на камине, другой отдаю Василию в левую руку. Правую же его руку я вооружаю кинжалом — самым острым из моей коллекции. По мере того, как поверхность филе подрумянивается, Василий отрезает куски толщиной в два-три сантиметра и длиной во всю поверхность филе.
Пока подаются на стол эти первые куски, он посыпает солью и перцем поверхность мяса, обнаруживающуюся после удаления верхней корочки, а оставшийся кусок мяса кладет на огонь. Затем мясо, должным образом обжаренное, он убирает, т. е. снимает ещё один слой мяса, и с той же предосторожностью, что и в первый раз, проделывает всё это до завершающего этапа — пока ничего не останется от филе. Особенно вкусно лакомиться обжаренным мясом, поваляв его в свежем масле или петрушке. Вот что и необходимо было для приготовления “улучшенного” шашлыка» .
В общем, Дюма рассказывает нам, как изобрёл шаурму-шаверму, а наше дело верить тому, что он открыл в Париже шашлычную или нет.
____________
Макашин С. А., Никитина Н. С. Примечания // Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20 тт. Т. 8. – М.: Художественная литература, 1969. С. 530.
Дюма А. Кавказ. – Тбилиси: Мерани, 1988. С. 288.

И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать

1. Один из моих любимых анекдотов, которым хорошо иллюстрировать самый распространённый стиль общения, следующий. Два студента ведут лабораторную работу. Один из них небрежно и властно бросает напарнику: «Вова, прибор!» Тот ему отвечает: «36!» Первый недоумённо смотрит на него и спрашивает: «Что 36?» А второй говорит: «А что – “прибор!?”»

2. Вторым анекдотом, который иллюстрирует вопросы (и ответы на них), которые не то, чтобы заданы неправильно, а построены на путанице между постоянными и меняющимися объектами. Это анекдот про мигалку на милицейской машине, которую проверял вылезший наружу Петька: «Работает, Василий Иванович! А вот сейчас - не работает... А вот теперь опять работает!»

3. Третий анекдот слышали от меня буквально все.
Он показывает, что мы в жизни всегда видим только кусочек айсберга, причём неизвестно с какой стороны: «Их тут сотни! Их тут сотни!», - как кричал один браток, которому друзья позвонили на мобилу, чтобы предупредить, что кто-то у них на районе гонит по встречке.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


Я выиграл траву. Мне была положена трава – за Травяную премию имени Асара Эппеля.
Я позвонил другу и спросил, не привезёт ли он мне её поверх барьеров. В этот момент оказалось, что он тоже помнит историю с одной актрисой, что приняли в Шереметьево.
Да и я эту историю помнил. Друг мой всмотрелся в картинку и сказал, что трава годная и фирма годная. У него самого такие банки на кухне стоят.
Это хороший приз. Если бы результаты литературных премий можно было бы съесть, то это сильно улучшило бы жизнь.
Поэтому я сел и написал благодарственное слово.



Человек похож на траву. Понятно, что пытаюсь украсть это у Паскаля.
Впрочем, с травой человека много кто сравнивал. Трава жалка, уязвима и умирает осенью.
Зато запахи трав в горах забыть невозможно.
Запахи были важной составляющей прозы и переводов Асара Эппеля. Я знал его, и он был добр ко мне, несмотря на то, что однажды я не защитил его. Я был членом жюри одной премии, куда он был номинирован. Премию решили присудить другому человеку, потому что говорили, что Эппель и так велик. Я выбрал Эппеля, но общему решению сопротивлялся мало. Он потом подошёл ко мне и сказал: «Не расстраивайтесь, я знаю, что вы за меня боролись». А я не боролся: по молодости я считал, что премии – труха и тлен. Стыд за это живёт в моём сердце.
Поэтому я писал для Травяной премии ботанический текст как память о том, что ошибки неисправимы, а запахи корицы, перца, кофе, чабреца, розмарина – вечны. Потом оказалось, что это не отдельный сюжет, а часть большого филологического романа о ХХ веке. А прошлый век дохнул на нас не сколько свежестью, сколько гарью.
Учёные говорят, что наша память формируется запахами. Именно они запускают воспоминания.
Память об Асаре Эппеле прекрасна: в ней есть место коричным и перечным лавкам Бруно Шульца и горькой пыли московских дворов из его собственной прозы.
Это очень хорошо. В другие годы о траве незабвения Эппеля напишут другие – лучше меня.

И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Как-то наблюдал фильм-спектакль родом из восьмидесятых годов прошлого века. У этих фильмов какое-то родовое проклятие. Цвет там отливает в фиолетовый и розовый. Видимо, это свойство съёмки на телевизионные камеры того времени. При этом крупные планы актёров не скрывают ноздреватую кожу знаменитостей и вообще всякий ужас мелких деталей. Хорошие актёры исчезающей советской школы выглядят страшно.
Кажется, мне это дано по завету Венедикта Ерофеева: чтобы не возгордился я и был печален.

2. Прочитал очень хорошее место из поэта Штейнберга. Там посетительница его вечера спрашивает:
- А к Вознесенскому как вы относитесь?
Штейнберг ей отвечает:
- Очень плохо! По-моему, это абсолютная чепуха. И русский язык ещё не знает, к тому же, что я ему никак не могу простить.
- С другой стороны почему человек не имеет права какие-то новые слова…
- Это не новые. Да ну что вы! Это всё было в гораздо лучшем виде. Это очень плохо. Меня страшно удивляет не так Вознесенский, как люди, которым это нравится. Слушайте, вам нравится Вознесенский? По-моему, это мура полнейшая. Понимаете, даже у Евтух, который пишет стихи в общем неважно, но даже в самых плохих стихах у него всегда есть хотя бы одна хорошая строчка, обязательно.
Дальше собеседница возражает:
- Но с другой стороны, у Вознесенского потрясающие метафоры бывают.
Тогда Штейнберг говорит:
- О боже мой! Это такой легкий хлеб, если б вы знали! Нет ничего легче, как сравнить… Липкин как-то в одном стихотворении написал:

Да постыдись ты, наконец, художник,
С предметом сравнивать предмет.

"Если б вы знали, как легко писать стихи с потрясающими метафорами. А вы попробуйте написать стихотворение совсем без метафор – это чудовищно трудно. Там надо дело сказать, без хохм".

Это для меня поразительно. Не к тому, что я не знал, кто такой Штейнберг, или не подозревал о его интеллектуальном (и выстраданном) праве на такое суждение. А к тому что это очень важная мысль, и неожиданно то, что я перекладывал её у себя в голове довольно много лет, и тут она выскочила на меня из-за угла, как дворник с лопатой.
Идея о том, что метафоры вытягивают даже самый унылый текст, была предложена ещё Олешей (правда, в пересказе Катаева).
И действительно, поди напиши что-то без метафор.
Самое интересное, это довольно быстро поняли Большие языковые модели и стали сочинять пространные тексты с обилием неожиданных метафор в духе Вознесенского.
Неокрепшим умам неожиданность очень нравилась.
Но, кроме неожиданности, там, собственно, ничего больше и не было.

3. Три раза посмотри назад, и больше того не делай во всю дорогу, ибо три раза - для памяти, а четвёртый - для тоски.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(5 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать



— Что за диск-жокей? Что это, в конце-концов, означает?
— Извините, Вы путаете диск-жокея с дисками жокея. «Диски жокея» это просторечное название (примерно как «заячья губа» или «медвежья болезнь») профессионального заболевания, заключающегося — как Вы совершенно правильно определили — в смещении межпозвоночных дисков. Однако происходит это не из-за неправильной посадки (всё-таки жокей — это профессионал), а от постоянной тряски. Диск-жокея же ещё иногда ошибочно именуют «гандикапом», который гандикап есть на самом деле головной убор Ганди — типа белой пилоточки (ср. «арафатка» — арабский головной платок, наз. так по имени Ясира Арафата).
— Правильно. Да только широкие поля этой шляпы (которые не позволяли начальству бить подчинённого) отменили ещё в 1947 году — во время падения Британской империи, а своим нынешним видом она обязана именно капитану Тагору.
— Ну, многие исследователи связывают отмену широких полей с неурожаем хлопка в том году, так что полной ясности в этом вопросе нету.
— Как я и думал, эквадорский ягуар оказывает на вас своё действие. Гандикап — не шляпа, а должность. Должность капитана личной охраны Ганди — капитана специальной роты почётных караульных. Первым капитаном (кэпом) был рабби Дранат Тагор. Да. И фильм по этому поводу снят — мне внук всё рассказал.
— Сразу видно, не комиссар вёл уроки иностранных языков в Вашем эскадроне. Какой-нибудь спец из бывших? Каждый красный кавалерист знает, что Гандикап — не должность, а монумент, указывающий путь в лучезарное завтра. Ганд, или правильнее ханд-рука и кап-кепка. Рука сжимающая кепку. Второй рукой монумент указывает путь в Индию, тут я совершенно с Вами согласен. Монументы обильно расставлены по стране и служат указателем для лихих кавалеристов.
— Нет, это уж у вас были странные учителя. Это почти дословный пассаж из мемуаров скульптора Цинандали, что называются «Мой дедушка — памятник». А скульптору Цинандали ни в чём веры нету.
— Не правы Вы, дяденька. Учителя у нас в полку имени коня товарища Будённого были отменные. И я просто докажу, лихо — по-кавалеристски! Это, прошу прощения, правда лишь отчасти. Гандикап это действительно производное из двух слов, и второе слово действительно «кэп», то бишь капитан. Но вот первое слово ну никак не от «ганди» в смысле должности, а от «ганд» — «хэнд», рука. Как в слове гандбол. А означает это, понятное дело: «быть на расстоянии не ближе вытянутой руки от капитана, чтобы он не мог больно ударить».
— Я согласен, что кап — нарост на деревьях действительно горький, но в данном случае толкователи талмуда комментируют Ди Каприо на флотский манер. Кап — это мыс, на котором покоится Рио дэ Жанейро.
— Эта версия не выдерживает никакой критики. Никакого Рио-де-Жанейро нет. И не было. Это обобщённая метафора рая — что-то вроде Эльдорадо, Беловодья или страны Эль-Регистан.
— Про Эль-Регистан Вы ошибаетесь, голубчик. Эта страна определенно существует. Я даже помню их национальный гимн! (По крайней мере, начало: «Учкудук! Три Колодца!»)… И про гандикап, извините, Вам внук рассказал? Что ж, среди детей распространены подобные заблуждения. Я, например, в детстве думал, что «ленин» и «гитлер» это не имена, а должности. Я совершенно серьёзно рассказывал товарищам по детскому саду, что в Германии было два гитлера, один из которых отравился, а другого застрелили (откуда я это взял — ума не приложу). Та же история вышла, видать, с Вашим гандикапом. Опять же — не припомню что-то наличия почётного караула у Махатмы Ганди (у дочки его — да, был караул; чем это закончилось — хорошо известно).
— Я, извините, не понял Ваших намёков про эквадорского ягуара. И про гандикап я узнал сам, в ходе оказания братскому индийскому народу интернациональной помощи. Когда в 1919 году наша дивизия потеряла своего бессмертного комдива, то мы двинулись на юг по приказу Реввоенсовета, перевалив кряжи, хребты, осыпи и насыпи. Тогда мы пересели на слонов, и английские колонизаторы узнали, что такое лихая чапаевская лава. Впрочем, мы порубили и немало британских наймитов — сипаев и семпаев. Но по причине предательства Троцкого паёк был урезан, слонам недодали овса, и наш натиск захлебнулся.
— Эквадорские ушастые ягуары оказывают губительное воздействие на все органы чувств, равно как и память. Исполняя интернациональный долг в молодой Советской Эквадорской республике я имел неосторожность прикрепить чучело ушастого ягуара к бронеавтомобилю. И что же? Я очнулся уже на Испанском фронте — через пятнадцать лет. Да-с.
— Что касается Натана Гора (полн. равви-дра Натан Гор), то этот человек не имел никакого отношения к охране Ганди. Это был его партнёр по шахматам и преферансу, умнейший человек, прекрасный собеседник (кстати, выходец из Алма-Аты). — Упреждая язвительные вопросы талмудистов и гебрологов поясню, что есть «равви-дра». Это опять же разговорное от «равви-мудра»; значение санскритского добавления к еврейскому «равви», я думаю, объяснять нет необходимости.
— Натана Гора я помню лучше вашего. Играл он не в шахматы, а в чатурангу — и действовал на несколько лет раньше. Он выкупил у британских властей право на повальное гигиеническое обрезание индусов и скончался от усталости. Выходцем из Алма-Аты его назвать сложно — вы это делаете только лишь оттого, что он бежал оттуда в составе белоказачьих частей, творивших разбой и беззакония.
— Что-то у Вас какая-то параллельная история получается. И, извините, не поклонник ли Вы академика Фоменко? Это надо же такое придумать: белоказак Натан Гор! Сичевик Рабинович. Сколько Вам было лет в 1919 году? Или Вы кавказский долгожитель по фамилии Березин? В таком случае Ваша фамилия просто фонема (или как это называется?) с индоевропейского berezant, что означает «высокий, возвышенное место». Я прав?
— Что за Фоменко? Академик? Мы по делу Петроградской боевой организации, помнится, вывели в расход какого-то Фоменко. Продолжаю. Да, тогда я был довольно молод — теперь не то. А если вы заинтересовались моей фамилией, так могу доложить — мой дед (я потомственный артиллерист) служил взрывником-детонатором на бризантине — специальном военно-морском корабле. Высокая бризантность и дала ему, бывшему крепостному новую фамилию. Фамилия, впрочем, давно обрусела.
Позвольте... Да вы — белогвардеец! Ах так, значит! Душитель трудовых кечуа! Один из тех, кому пролетарская кость поперёк горла стоит — так и запишем.
— Да как Вы смеете! Я десять лет кечуал вместе с их стойбищем. Съел с ними не один пуд кетчупа. Я с гордостью ношу орден кечуа — тазобедренную кость ягуара второй степени, инкрустированную перламутром. А первая степень ордена, чтоб Вы знали только у вождя.
— Вот тут мы вас и поправим! Как известно, вторую степень ордена нужно сгрызть прилюдно по вручении. Вы, видать, кавалера убили и кость спёрли. Вы и убили-с. Да-с.
— И всё же: Натан — это переделанное «атаман». Странно, что вы этого не понимаете. Очень странно.
— Ну, это больше похоже на правду: Натан Гор Атаман гор. Но тут, скорее, не белоказаки, а «дикая дивизия». То есть он чечен получается?
— Вполне вероятно. Его манера игры на скрипке изобличала в нём скрытого мусульманина.
— Вы хотели сказать «на скг'ыпочке»? Ведь «равви» таки откуда-то взялось? Или таки нет? А ушастый ягуар? Или вы всерьёз считаете, что небезызвестный профессор Баринов практиковал зайчикование в Южной Америке, а не за полярным кругом на территории России?
— Профессор Баринов — жалкое ничтожество! Он вовсе не выходил из своих аэросаней. Результаты сфальсифицированы, а лабораторные зайцы съедены парторгом экспедиции.
— Зайцы съедены, но уши-то торчат! Торчат уши некомпетентности и сознательного введения в заблуждение! Вы с таким же успехом могли привязать к Вашему эквадорскому броневику чучело жирафы или слона, кои в Эквадоре такой же нонсенс, как и ушастый ягуар!
— Сразу видно, что вы никогда не были в Эквадоре! Издревле инки устраивали бои слонов и ягуаров — на манер скорпионьих или петушиных боёв. Жирафа часто рисуют рядом с изображениями Тетцельпохуатля. А Попугладьпекль, как известно, въехал в столицу на белом слоне, сжёг школу шаманов и упразднил науки. Само название столицы Эквадора Кито происходит от древнего Китоврас, что означает — битва кита со слоном. Да.
— Вот я ужо спрошу, спрошу. Насчёт слонов и бегемотов эквадорских. И с каких это пор инкские боги носят ацтекские имена? Путаетесь в показаниях!
— У меня вообще подозрение, что он приехал из Палестины вместе с Блюмкиным — там он выдал англичанам еврейское подполье — втёрся в доверие, изображая одесского эмигранта Сашу Гирцеля. А равви — это был троцкистский псевдоним, для троцкистской же переписки. С Троцким.
— Какая-то демоническая личность у Вас вырисовывается. А Блюмкин Ваш, небось, в опломбированном чемодане его вывозил? Через пять (Индо-Пакистанской тогда ещё не было) границ?
— Ну просто обидно за вас! А ведь, наверное, пионером были, комсомольцем, в стройотряд ездили... Откуда ж вы пять границ насчитали? Ну, откуда ж вы пять границ насчитали? Где? Откуда? История с географией! Ужас! Я просто в шоке! И, наверное, получаете ведь огромные деньги, нам, пенсионерам, не чета.
— Палестина, Иордания, Ирак, Иран, Индия. И самая главная — граница между добром и злом! Чемодан... Ведь все знают, что возили не в чемоданах, а на невидимых глазу аэростатах.
— Ещё про летающие тарелочки расскажите. Аэростаты невидимые!.. У Вас и научно-технический прогресс какой-то подозрительно-ненастоящий! Какая там невидимость, когда в те поры даже водорода не научились изготавливать, а аэростаты наполняли дымом от сгорания сырых коровьих шкур!
— Доложу вам, что подмандатная Палестина и Трансиордания границ не имели. Но. что уж говорить о них, когда у вас жгут сырые коровьи шкуры! Это ж Боже ж ты мой что такое! Ещё в 1881 году Клопшток наладил производство консервированного паровозного дыма!
— Да фиг с ними, с границами! Ну да, наладил. В Германии, батенька, в Германии! Не стоит об этом забывать. Я, конечно, допускаю, что британские агенты могли добыть и доставить на Остров некоторое количество этих консервов, но этого было явно недостаточно для наполнения аэростата.
— Позвольте, причём тут британцы? Жестянки с паровозным дымом были переданы Блюмкину агентами МОПРа.
— А кто в Палестине хозяйничал? И каким это образом переправили столько жестянок? Разве что пригнали туда айсберг (под видом решения проблемы дефицита пресной воды в регионе) с вмороженными в него банками?
— Повторяю, они были переданы Блюмкину агентами МОПР. Как раз дело было в том, чтобы провернуть всю операцию в тайне от англичан.
— Вот мне и интересно: каким образом?
— Вы опять всё путаете…
— Никогда! Я никогда ничего не путаю, кроме новомодных pin-кодов. (Из-за этого пришлось сделать татуировку).
— Вот с пин-кодами — да, бывает такое дело. А одному моему знакомому (почти начальнику) пришлось сделать себе на лбу зеркальную татуировку с адресом сименсовского сервис-центра...


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


История про ворота Расёмон

Мне как-то рассказывали, что этимология слова «сноб» уходит корнями в британские школьные документы. Эта версия говорила, что в классных журналах детей неблагородных корней записывали как s.nob – от sine nobilitate (лат.) — без происхождения. Но красивые версии всегда зыбки, и вот другие люди говорили, что так делали не в школах, а в Оксфорде, третьи же производили это слово от каких-то датских или шведских корней.
Так или иначе снобами считали людей, что за бешеные деньги приобретают дорогую вещь, чтобы упиваться фактом дорогой покупки, а так же тех, кто покупал подделку, чтобы получить оптический знак принадлежности к социальной среде.
Но тут я подумал о проекте «Сноб». Я ведь помню, с каким жаром обсуждали его открытие.
Это было в те далёкие времена, когда я отчего-то воспылал любовью к фисташкам, и стал фисташковым наркоманом.
Что и говорить, времена были сытые, никто из друзей ещё не умер, а здоровья быдло хоть отбавляй.
Чем-то «Сноб» был похож на социальную сеть «Живой Журнал», то есть, правда, только тем, что всяк норовил высказать своё мнение, как он умрёт, и рассказывал обстоятельства того, как он родился. Я слышал несколько рассказов (разной степени художественности) о том, как людей приглашали в проект «Сноб», и как эти отношения не сложились. На этом месте был ворох ссылок, но все они мертвы, как мертвы уже некоторые из рассказчиков*.
Мои друзья обнаружились среди отцов-основателей и тоже попросили меня что-то написать. Я был человек покладистый, тут же написал об ордене Махно. Написал я как раз к тому моменту, когда моих друзей с этого проекта выгнали.
Тем дело и кончилось, и я пошёл на Рижский рынок, где, по слухам, ещё остались приличные фисташки.
Но дело в том, что с этим «Снобом» вышел чистый Акутагава: сторонний наблюдатель не мог ничего понять, кто прав и кто не прав, потом он видел на стене своей пещеры какие-то отблески, тени махали руками и, кажется, пировали.
Запах и шелест чужих денег бодрят, и это другой мир: от него, как во-время пикника на обочине, вываливаются наружу странные предметы. На сиденье метро вдруг обнаруживается огромный том с золотом обрезом.
И это журнал «Сноб».
Или ты вдруг обнаруживаешь под подушкой визитную карточку передачи здорового образа «Живи», всю измазанную какими-то сердечками (типографским, правда, способом).
Я так и остался в недоумении от этой истории. Она была плоть от плоти этих тучных лет.
Но тут простор для размышлений.
Во-первых, мне уже тогда казалось, что это предприятие не проходило по профессии «журналистика».
Это было что-то другое. Я знавал приличных репортёров, дружил с прекрасными аналитиками, но тут мне являлись тексты какого-то другого плана, которые проходили и проходят по другой специальности.
Не могу придумать слова, по какой.
Во-вторых, (думал я, рассказывая историю Махно) у меня к такой работе сформировался подход плотника: чем точнее условия, тем будет лучше. Если барин хочет с наличниками, то надо позвать сноровистых резчиков из Костромы, а если он хочет строгости и простоты, то и я возьмусь.
Но если барин щёлкает пальцами и говорит о высоком — жди беды. А тут во всех случаях, что мне рассказывали, техническое задание было сформулировано как объяснение фразы у Бомарше: «Дьявольщина, до чего же хорош английский язык! Знать его надо чуть-чуть, а добиться можно всего. Кто умеет говорить god-dam, тот в Англии не пропадет. …Вы встретили одну из тех милейших особ, которые семенят, опустив глазки, отставив локти назад и слегка покачивая бедрами? Изящным движением приложите кончики пальцев к губам. Ax, god-dam! Она вам даст звонкую затрещину — значит, поняла».
От такого работодателя нужно бежать. И чем скорее бежать, тем лучше. За прожитые годы это правило ни разу не было опровергнуто.
Что касается фисташек, то картина вышла безотрадная. В Москве тогда пропали хорошие крупные фисташки в россыпь, а остались только в упаковках «Джаз». И то, что теперь продаётся в развес — стало мелким и чрезвычайно солёным.
Не знаю, как сейчас.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(4 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать
Вот вам в помощь:



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(4 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать



На Москву навалился внезапный снег, стали белыми крыши. На той, что напротив моего окна, видны были снежные вмятины. Они были похожи на след упавшего дворника. Говорят, что снег не падает на сухую землю. Значит, в природе что-то изменилось, сначала октябрь поменялся местами с сентябрем, и вот теперь, нежданным воскресеньем выпал снег.
Зима сразу сменила осень, а осень была долгая-долгая.
Ещё случился у моего кота день рождения. Я купил бутылочку водки и пришёл домой. Мы с дедом нарезали тонкими ломтиками кусочек жёлтого сала и чокнулись. Кот смотрел на нас зелёными немигающими глазами.
В квартире было тепло и пахло – промокшей известкой от потолка, гречневой кашей с кухни, и пылью – от кота.
Дальше: https://berezin.livejournal.com/305755.html





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


Это было время, когда я женился во второй раз.
Жена моя была хоть и небогата, но молода и хороша собой. Хорошо ощущая свой возраст, я хотел успеть насмотреться на прекрасное ― хоть и без, может быть, полного обладания оным.
Я давно оставил практику, и мои литературные заработки были достаточны для того, чтобы увидеть мир сквозь пенсне, а не через прорезь прицела.
Мы с женой отправились в кругосветное путешествие, которое продлилось целый год.
Вернувшись в Лондон знойным летом, я обнаружил, что на новой квартире меня ждёт письмо от старого друга. Стоя посреди оставленного рабочими мусора, я принялся его читать.
«Дорогой Ватсон, ― писал мой друг. ― Судя по тем заметкам о наших колониях, что вы пишете для литературного приложения к “Таймс”, ваши странствия близки к концу. И, если вы читаете мою записку, то сегодня вы снова в Лондоне, и моё письмо не затерялось среди счетов за ремонт, который, право же, не вполне удачен. Возможно, вы захотите тряхнуть стариной и помочь мне в одном деле, впрочем, ещё хотел передать...» ― далее следовали неуместные приветы моей супруге.
Признаться, хоть я и был утомлён дорогой, но сразу же позвонил на Бейкер-стрит. Я знал, что мой друг не любит пользоваться телефоном, но так было быстрее.
Мне отвечала экономка, которую, как я слышал, взял Холмс после той истории, что произошла с миссис Хадсон. Мы ничего не слышали о миссис Хадсон после известного дела о хромом жиголо, которое я тогда назвал «Дело о резиновой плётке». Миссис Хадсон, право, не стоило бы обижаться и исчезать так внезапно.
Мисс Тёрнер оказалась говорлива, однако её немецкий акцент был таков, что я не разобрал ни слова. Казалось, сейчас она порвёт мембрану своим резким голосом.
На следующий день моя жена уехала к родным с визитом, а я отправился к месту, где прошло столько неспокойных лет, и где я когда-то обрёл новый смысл жизни.
Улицы были забиты автомобилями, а мальчишки-газетчики, вопя, продавали свежий номер бульварного листка.
Они кричали о войне в Китае, и я тогда подумал, что на этот раз у нас хватит ума не вмешиваться.
Впрочем, воевали теперь везде ― в Абиссинии и Монголии, кажется. Военная гроза набухала в Югославии, немцы заявляли претензии на чешские земли.
Мир в очередной раз сходил с ума, и я подумал, что прелесть моего возраста позволяет надеяться, что всё это пройдёт уже без меня.
Мне открыла дверь девица, на которой ничего не было, кроме кокетливого кружевного фартучка и белой наколки на голове. На ногах, впрочем, были золотые туфельки. Сложением девица отличалась безукоризненным, но я привык ничему не удивляться и молча поклонился. Мисс Тёрнер проводила меня в комнаты.
Мой добрый Шерлок встретил меня, утопая в табачном дыму, как в подушках.
― Поглядите, что у меня тут!
Он держал в руках трость.
― Что скажете?
Я принял из его рук трость и всмотрелся. Надо было вспомнить все ужимки моего друга и подыграть старику. Поэтому я начал:
― Обладатель ― явно врач. Тут написано: «На память от хирургов Абби-Роудской лечебницы». Кажется, на пенсии… Ну и решил навестить нас, чтобы сообщить о злодейском преступлении.
― Вы забыли, что тут следы какого-то животного. И это, я думаю, собака.
― Знаете, мне кажется, что я видел эту трость раньше.
― Мне тоже так кажется, но годы берут своё. Не помню ничего. Память ни к чёрту.
Тут зазвенел колокольчик.
В комнату к нам не вошёл, а я бы сказал «впал» юркий тощий старик. Когда он заговорил, то я понял, что неразборчивая речь мисс Тёрнер была сущей диктовкой священника в приходской школе по сравнению с этими звуками. Старик запинался, бормотал в нос, вскрикивал, выронил из кармана какую-то старую рукопись, и, наконец, умоляюще протянул к моему другу руки.
― Ни-че-го не понимаю, ― выдохнул я.
― Аналогично. Но ясно, что перед нами доктор Мортимер, он приехал с каких-то пустошей рассказать нам о древних легендах. Мы спасём кого-то и поедем в оперу слушать «Гугенотов», мы ведь всегда слушаем «Гугенотов», будь они неладны. Впрочем, мы опоздаем ко второму действию и будем просто пить у камина.
Раздался телефонный звонок, но Холмс не обратил на него никакого внимания.
Доктор Мортимер подобрал с пола свою рукопись и произнёс, уже обращаясь ко мне:
― Над домом Свантессонов тяготеет старинное проклятие. Древние боги выбрали первого из рода Свантессонов своим слугой, и теперь Свантессоны должны хранить специальный ключ, которым откроют дверь в египетской пирамиде.
― Мне знакомы эти истории, ― усмехнулся я. ― Это из романа с продолжением, который печатает какой-то заокеанский сумасшедший в литературном приложении к «Таймс», и редакторы часто просят сократить мои записки, чтобы ему досталось побольше места.
― Я бы не стал относиться к этому так иронически, ― обиделся Мортимер. ― Мой сосед, старый Свантессон, прочитав всё это, с изменившимся лицом побежал к пруду близ пустоши, а наутро его нашли на берегу бездыханным.
― А кто-то поднялся, так сказать, из пучины вод?
Доктор Мортимер посмотрел на меня с укором.
Холмс же развеселился, запыхтел трубкой и велел мне подняться по лесенке к самой верхней полке и прочитать вслух 234-ю страницу справочника сквайров Йеллоустонских болот. Кряхтя, я поднялся на стремянку и достал эту книгу, но читать отказался ― так мне хотелось скрыть одышку. Тогда он раскрыл книгу сам, и мы услышали короткую историю жизни Свантессона Дж. Г. П., наследника одиннадцатого баронета Среднего Суссекса, члена Королевского общества аэронавтики, путешественника и коллекционера антиквариата, автора книг «Вокруг света на воздушном шаре за 800 дней» и «Инвестиционные опыты, или Пятьсот миллионов господина Бегума», автора «Записок аэронавтического клуба» (тут Холмс зачастил), вдовца (тут Шерлок просто закончил перечисление «бла-бла-бла»).
― Что-то я слышал об этом... Или видел...
― Прекрасно! ― воскликнул Холмс. ― В нашем возрасте есть особая прелесть ― мы всё уже видели.
Снова затарахтел телефон, мисс Тёрнер поманила Холмса, и он скрылся за портьерой.
― Итак, ― заявил он, вернувшись. ― Мой брат Майкрофт тоже настаивал, чтобы я поехал. Вы ведь знаете, что он теперь правая рука этого неопрятного толстяка, что метит нынче в премьеры.
― Это всё партия войны, ― вставил доктор Мортимер.
― Какой войны? ― спросил я.
― Вас доктор, никто не спрашивал, ― прикрикнул Холмс.
― Меня?! ― воскликнули мы хором.
― Вас обоих. Мало мы видели войн на нашем веку?
― Довольно много. И что вы ему ответили? ― полюбопытствовал я.
― Есть предложения, от которых не отказываются.
― Даже если вас голого привезут во дворец к королю Георгу? Ну, ладно, ладно, ― завёрнутым в простыню?
― В простыню ― это унизительно. Лучше вовсе голым. Но мне не хотелось бы повторять этот опыт ― там ужасно дует.

Наутро мы выехали в Свантессон-холл, подобрав по дороге молодого Свантессона. Это был испорченный молодой человек, которых много расплодилось после Великой войны. Он принадлежал к поколению, что пользовалось избыточным женским вниманием после того, как лучшие сыны империи пали под Верденом и на Среднем Востоке.
Наследник был одет будто попугай-малыш, но доктор Мортимер объяснил мне, что он приехал из Австралии и все антиподы там так ходят. Действительно, было в нём что-то изнеженное, как в кошке, что носят барышни в корзинках.
Покинув поезд, мы наняли машину, которая, звеня и подпрыгивая, понеслась по дурной дороге.
Казалось, наша компания покидает прекрасный мир современной цивилизации и погружается прямо в Средневековье. Освещённая скудным солнцем железнодорожная станция осталась позади, и теперь перед нами была серая и угрюмая местность. Клочья тумана летели через дорогу, лес сменился однообразными болотами. Там что-то ухало, раздавались вой и крики. Наконец показался замок, и вид его радости мне не прибавил. На высокой башне был установлен прожектор, но он мне казался глазом какого-то ужасного существа, что поминутно обшаривает своим взглядом окрестности.
Холмс был невозмутим и по приезде сразу завалился спать.
Наследник уныло бродил по замку и даже не удосужился поглядеть на мёртвого дядюшку, который пока хранился в погребе.
За завтраком мы сошлись за длинным дубовым столом. Наследник пожаловался на жизнь, в которой претерпел множество лишений. Семья его держала в чёрном теле, и у него не было даже собаки. Вдруг он разрыдался и покинул нас.
Через некоторое время зазвонил колокольчик, и появилась жена дворецкого. Она прислуживала нам за завтраком. Сам дворецкий то и дело пробегал через залу с озабоченным видом, бросая на нас таинственные взоры. Он мне сразу не понравился. Мой жизненный опыт говорил, что все дворецкие ― убийцы. И всё время думаешь, что ты их где-то видел.
Холмс задумчиво курил, не притрагиваясь к еде.
Зато доктор Мортимер повеселел и ел за троих.
Мы разошлись по комнатам, и я заснул, как только моя голова прикоснулась к подушке.

Следующий день показался мне таким же тоскливым, как и пейзаж за окном. Мы напились с наследником и развлекались стрельбой по воронам. Потом Холмс взял нас на прогулку, он хотел осмотреть место смерти прежнего владельца замка.
Оказалось, что это поле рядом с болотом. На краю поля располагался пожарный пруд, а рядом стоял гигантский ангар, в котором сэр Свантессон строил свой самолёт (по рассказам доктора Мортимера выходило, что несчастный был помешан на полётах). Никаких признаков насильственной смерти на трупе не было обнаружено ― он явно пал жертвой несчастного случая.
Винт одного из моторов сорвался и пробуравил его тело. Холмс не стал рассказывать ему, что уже получил по почте полицейский снимок этой трагедии. На нём несчастный Свантессон выглядел даже комично ― со своим пропеллером в спине. Но информированность не всегда нужно демонстрировать, и я мысленно аплодировал другу...
Дворецкий показал нам всё с ужимками завзятого чичероне.
Самолёт был недостроен, хоть воздушный винт и вернули на место. Холмс поднял голову и увидел на кабине неровные буквы. Мы поняли, что даже надпись на фюзеляже была недописана. Дворецкий, смутившись, пояснил, что старый лорд хотел назвать его в честь покойной жены Рейчел.
Весь оставшийся день Холмс бегал по усадьбе как ищейка.
Мы снова напились с наследником, и теперь меня уже не пугало уханье и стоны на болотах.
Тем более, доктор Мортимер объяснил нам, что это обычное явление, когда на поверхность вырываются пузыри скрытого внутри газа.
Добрый доктор прочитал нам описание довольно бессмысленного обряда посвящения, и наследник послушно повторял за ним слова. Затем на юношу надели коническую шапочку, и он поклялся в случае опасности для человечества установить внутри пирамиды то, что ему принесут другие посвящённые.
Все с облегчением вздохнули и разошлись.
― Не нравится мне этот доктор Мортимер, ― задумчиво произнёс Холмс, когда мы остались наедине.
― Почему же? ― Не знаю, ― ответил Холмс. ― Пока не знаю. У него странная фамилия, что-то в ней отдаёт смертью. Вообще у меня сложные отношения со всеми, кто на «М».
― Ну, мне тоже кажется, что я его где-то видел, но это не повод. Знаете, Холмс, я ведь служил в Афганистане с прекрасным человеком, Себастьяном Морраном, он как-то вынес меня с поля боя. И тогда никакая буква «М» мне не мешала, а потом я стукнул его по голове рукояткой револьвера, его судили, чуть не повесили, и только тогда ваши опасения насчёт буквы оправдались. Но кто настоящий Морран? Когда он был им: когда спас меня, или когда… ― язык у меня немного заплетался.
При этом я разглядывал фотографии на стене, что давно победили в цене живопись.
С появлением простых фотографических аппаратов я тоже пристрастился к этому занятию, как ни мешали мне мои дрожащие руки старика. Я заметил:
― Люблю фотографировать детей. У жены есть дочь от первого брака, она чудесно вышла на снимке, когда в саду, на качелях...
― Знаете, Ватсон, я бы рекомендовал вам поостеречься.
― Чего?
― Того.
― Да как вы могли подумать?
― Я всегда думаю, но, увы, другие люди чаще всего говорят, не подумав.
Я обиженно замолчал, а Холмс уставился на стену с фотографиями.
Это были снимки француза Фавра. Старый Свантессон на них был изображён в корзине воздушного шара, затем на крыле старинного самолёта, потом в кабине самолёта поновее, и вот он уже стоял на траве, подбирая стропы парашюта.
На одной из фотографий я узнал дворецкого, что потешно запутался в верёвках аэростата, на другой ― доктора Мортимера, оказывающего дворецкому первую помощь.
Самая большая запечатлела огромный четырёхмоторный бомбардировщик в ангаре ― крылатый вестник смерти, который стал причиной смерти своего творца.
«Наследник вряд ли будет достраивать самолёт, ― подумал я. ― Он вообще странный и что-то слишком часто по пьяни лезет ко мне целоваться. Впрочем, в Австралии, верно, принята такая фамильярность».
Вдруг мой друг стремительно подошёл к фотографии, висевшей на стене, и быстрым движением закрыл все лица, кроме одного.
Я выдохнул:
― Вот так и поверишь в переселение душ.
― Да, недаром он был на букву «М», ― это Мориарти.
― Но Мориарти мёртв.
― Это сын Мориарти, Ватсон. И теперь нам предстоит понять, с какой целью нас сюда завлекли. Впрочем, и так понятно. Нам, вернее ― мне, хотят отомстить… Это месть, и наверняка слово «Rache» написано не краской, а кровью. Я, кажется, это уже вам говорил, но не помню когда. В возрасте есть свои преимущества ― вы тоже этого не помните, и я могу повторять остроты дважды.
― Всё в мире повторяется дважды, ― примирительно сказал я.
― Хорошая мысль. Вполне литературная. Кстати, вы заметили, что мы с вами похожи на двух героев Сервантеса?
― Я вовсе не так толст, Холмс.
― Это неважно. Я имею в виду, что все герои ходят парами ― дон Кихот, и Санчо Панса, у всякого Данте есть свой Вергилий, у этого… Забыл… Неважно. Помните, как лет десять назад какой-то бельгиец со своим товарищем, капитаном Гастингсом, приходили ко мне за консультацией? Я поймал себя на мысли, что они похожи на нас. Этот Гастингс так же простодушен, как и вы, а этот бельгиец с усами... Дурацкие усы у него были… Впрочем, это всё пустое.
Все ходят парами, и всё повторяется, тут заключена разгадка нашего сюжета, но я не могу пока понять, в чём она. Я, кажется, уже когда-то разгадал её, но забыл ответ.

Вечером второго дня мы снова сошлись за обеденным столом и говорили о будущей войне. На обед был приглашён и сосед, мистер Хайд, коренастый человек средних лет, само лицо которого говорило, что большую часть времени он проводит на открытом воздухе.
Доктор Мортимер пересказывал нам новую радиопостановку.
― Представляете этих писак, что сочинили пьесу, в которой начинается газовая атака на Лондон, Британия гибнет, и только немногочисленные жители выживают в подземке? ― горячился доктор Мортимер. ― Живут там, как крысы… Как крысы!
Мне показалось, что он находит в этой картине какую-то поэтическую красоту.
― Победа будет определяться в воздухе, ― вставил своё слово наследник. ― Доктрина Дуэ…
Холмс согласился, но рассказал при этом остроумную историю про одного французского пилота, который в шестнадцатом году по ошибке разогнал свою же кавалерию.
― А вообще, врага нужно вбомбить в каменный век.
― Позвольте, ― воскликнул Мориарти, ― С женщинами и детьми?! Без разбора?
― Это бремя белых европейцев. Мы ― силы добра, нам это позволено.
― Да какие силы добра! Помните Афганистан?
Я-то много что помнил об Афганистане, но тут даже дворецкий пожал плечами. Что-то и он помнил.
― Мы служим спокойствию.
― А кому нужно это спокойствие?
― Спокойствие наших границ обеспечивают Королевские военно-воздушные силы.
― Кстати, я решил, что хочу продать этот глупый самолёт. Всё равно он не летает, ― вдруг сказал наследник. ― На вырученные деньги проведу здесь электричество, телефон, центральное отопление…
Холмс посмотрел на него внимательно:
― И покупатель нашёлся?
― Вот-вот приедет. Прекрасная цена, отличные условия, увезёт сам.
Холмс только покачал головой.
В этот раз прислуживал один дворецкий, и наконец, он принёс жаркое.
― О! Наверняка у вас есть овцы, ― занеся над тарелкой вилку, вдруг обратился к мистеру Хайду Холмс.
― Да! Две прекрасные отары.
― Скажите, не было ли у вас в последнее время проблем с ними?
― Точно. Несколько из них внезапно исчезли, но потом к моим приблудились две новые. Я думал, что это овцы мистера Джекила, но он всё отрицал, и я списал этот случай на ошибку в счёте.
Доктор Мортимер в этот момент очень расстроился. Видимо, ему было неприятно, что его апокалиптические сценарии будущего нам оказались неинтересны, в отличие от овец.
Но я, однако, задумался о другом: не написать ли об этой жизни после газовой атаки роман с продолжением ― жизнь в каменных склепах лондонской подземки, драки за еду и женщин, подземная империя. Морлоки…. Нет, про морлоков кто-то писал, но я уже не вспомню кто. Морлоки ― и слово-то какое скользкое, как тропинка в здешнем болоте.
Правда, тут же Холмс наклонился ко мне и тихо попросил удержать всех присутствующих в столовой каким-нибудь разговором.
― О чём? ― удивился я.
― Да о чём угодно. Хотя бы о Нюренбергских законах.
Я исполнил его просьбу, и мы два часа спорили до хрипоты, да так, что нас разнимал дворецкий. Особенно усердствовал мистер Хайд ― можно сказать, что он просто вышел из себя.
Холмс вернулся откуда-то довольный, но в порванных штанах.
Он снова отозвал меня в сторону и сказал:
― Теперь я почти уверен, что наследник ― не тот, за кого себя выдаёт. Мне нужно съездить в местное почтовое отделение, где у меня назначена встреча, которая разрешит все мои вопросы. Помощи до завтра вам ожидать не от кого, но вы Ватсон, уж держитесь тут. Кстати, как вас там называл этот бельгиец?
― Знали бы вы, Холмс, как меня бесит, когда иностранцы называют меня то Уотсон, то Ватсон, то и вовсе Хадсон.
Друг мой уехал прочь, а я стал думать, как занять себя.
В отсутствие Холмса я сам решил что-нибудь расследовать. Толчком к этому было то, что мы снова дегустировали с наследником виски.
Меня давно занимало, куда всё время пропадает доктор Мортимер. Его лаборатория находилась в дальнем крыле замка, и я решил прокрасться туда тайком и понять, что за опыты он там ставит. Возможно, он вызывает умерших, или световыми сигналами приманивает тех самых духов болот. На наследника я теперь не мог положиться, и взял с собой дворецкого ― по крайней мере, я ничего не знал о нём дурного, кроме того, что он был дворецким.
Мы прошли длинным гулким коридором, и увидели свет в конце этого туннеля. Свет был синеватым и явно искусственного происхождения.
Дворецкий дышал мне в ухо, и что-то мне это всё напоминало, но я не помнил что.
Я потянул на себя дверь, из-за которой струилось синее свечение, и вошёл. Передо мной была типичная университетская лаборатория, но оборудованная в башне под стеклянным куполом. Два операционных стола под стеклянными колпаками, множество приборов, включая странное сооружение в углу. Да, такого я никогда не видел, ― из медицинского инструментария моей юности я узнал только огромную бестеневую лампу и мириады пробирок на столиках. Рядом с аспидной доской был зачем-то повешена огромная фотография овцы.
Никого в гулком помещении не было, однако я на всякий случай полез в карман за револьвером, чтобы встретить хозяина наготове.
Но тут в моей голове что-то взорвалось, и кафельный пол, стремительно приблизившись, ударил меня в лицо.
Я очнулся в тот момент, когда дворецкий заканчивал привязывать меня к столу ремнями.
Где-то я слышал это сопение, это тяжёлое дыхание. Точно! Полковник Себастьян Морран дышал так сорок лет назад, когда тащил меня раненого, после неудачной атаки на лагерь горцев.
― Это вы, полковник? ― пошевелил я губами, и он кивнул мне, улыбнувшись.
Годы не прошли для него бесследно, ― то-то я не узнал его в старом дворецком.
С другой стороны ко мне подходили доктор Мортимер с наследником. Как я мог пить с этим негодяем ― непонятно.
Я понял, что собралась вся шайка.
― Я не люблю, когда они кричат, ― раздался голос доктора, и мне заклеили рот пластырем.
После этого, они ушли ― не то совещаться, не то просто помыть руки перед неведомой, но ужасной операцией. В этот момент я по-новому стал понимать слова «хирургическое вмешательство».
Внезапно в тишине, где-то сверху, раздался тихий треск стекла.
Через мгновение оттуда свесилась длинная верёвка, и её конец больно ударил меня по носу.
Как я и думал, по ней практически бесшумно спустился мой друг. Я хотел его предупредить, но пластырь позволил мне только промычать о грозящей ему опасности.
Из тьмы на Холмса бросились полковник с наследником, и последний в драке показывал чудеса ловкости.
Холмс применил столь излюбленные им приёмы восточной борьбы «боритцу» и почти вырвался из рук злодеев, но в этот момент я почувствовал холодную сталь на своём горле и услышал голос доктора Мортимера.
― Не сопротивляйтесь, мистер Холмс, иначе ваш друг умрёт.
Я подумал, что мы всё равно умрём оба, но, скосив глаза, увидел, как Холмс покорно дал себя схватить. Его уложили на стол, стоявший рядом, и тоже начали привязывать.
― Знаете, в чём была ваша первая ошибка? ― спросил мой друг невозмутимо.
― Ах, да, ― ответил доктор Мортимер, ― Я совсем упустил из виду: всегда надо напоследок поговорить. И в чём же?
― Вы пришли ко мне с тростью настоящего доктора Мортимера, который, очевидно, стал вашей жертвой. Но мне было видно, что вы лишь притворяетесь стариком. Вы молоды, Мориарти! Слишком молоды для себя! Моррана я узнал сразу, только не подал виду. Однако и я сделал ошибку. Ватсон, тот, кого я принимал за сына Мориарти, на самом деле и есть Мориарти.
Я замычал от непонимания. Проклятый пластырь! О чем это говорит Шерлок? О чём это он?
Меж тем, Холмс продолжал:
― Тот человек, Ватсон, кому вы тогда стукнули по голове рукояткой револьвера, попал на каторгу, сошёлся там с безумным русским химиком Игорем, и проникся его идеями воскрешения. Нет, конечно, в традиционном смысле он не мог воскресить Мориарти, потому что тело профессора было раздроблено на мельчайшие частицы волнами Рейхенбахского водопада, но от него осталось несколько зубов, выдернутых в прежние времена дантистом, образцы крови и слюны Мориарти, которые он выкрал с Бейкер-стрит и ещё кое-что. С помощью этого сумасшедшего гения Игоря Морран построил клонатор. Да, да, там, за вами ― клонатор, Ватсон. Ах, я забыл, что вы не видите, простите. Это устройство для выращивания людей из протоклеток.
Итак, полковник Морран мечтал воскресить своего старшего друга. Хотя у него были зубы и засохшая кровь, но в итоге злодея воссоздали из единственного волоса, оставшегося на шляпе. Теперешний профессор куда моложе своего прототипа, но гораздо опаснее.
― Всё верно, Холмс, вы всегда были догадливы, ― Мориарти заухал, будто марсианин.
― А несчастный лорд Свантессон пал жертвой интереса вермахта к новому бомбардировщику?
― И тут вы угадали, мой любезный враг.
― Угадал?! Вы обижаете меня. Я вычислил это! Это стало ясно, как только я узнал о его продаже. Германский агент Гофеншифер сегодня задержан близ замка. Он спрыгнул с парашютом близ имения леди Астор и пробирался сюда, чтобы угнать самолёт и вывезти всю шайку на континент. Ведь я сразу понял, что творение лорда Свантессона вполне готово ко взлёту. К тому же любой любопытствующий мог убедиться (вы, кстати, Ватсон, отказались), поглядев в генеалогическом справочнике, как звали покойную жену Свантессона. Никакой Рейчел не было, её звали Гертруда, а умирающий лорд хотел предупредить меня, что вы, Мориарти, хотите мне отомстить. Ведь «Rache» по-немецки ― месть.
Я почувствовал, как задрожал скальпель смерти у меня на горле, но вдруг доктор-злодей отшвырнул его.
― Чёрт! Гофеншифер арестован. Но и это не помешает нам…
Мортимер-Мориарти стал мерить быстрыми шагами лабораторию.
Пластырь мешал мне, и в этот момент я вспомнил мимическую гимнастику, которую каждое утро проделывала моя жена перед зеркалом. Пара минут гримас, и пластырь отвалился.
Холмс продолжал:
― Потом я навёл справки о наследнике, и сегодня из Австралии пришёл подробный отчёт ― никакого наследника нет, и вообще, Ватсон, тот, с кем вы пили ― женщина. Поэтому вы никогда не видели его одновременно с женой дворецкого.
― Женщина? Да она пьёт как лошадь, ― воскликнул я и тут же получил от наследника пощёчину.
Фальшивый доктор Мортимер наконец остановился и произнёс:
― Так или иначе, Холмс, ваше время кончилось. Наш век уже не век пара, а век дизеля.
― Жаль, тот мне нравился больше. По крайней мере, запах угля мне был более приятен, чем этот.
― Каскад остроумия! Знаете, все речи, которыми обмениваются герой и злодей ― одинаковы. Мы с вами не первый раз выговариваемся перед публикой. После чего ваш доктор присочиняет к нашим откровениям что-то такое, отчего его читатели считают, что добро лучше зла. Но никакого добра нет, да и зла тоже. Да и какое вы добро, Холмс, вы наркоман, упивающийся властью над людьми. В итоге, такие как вы, выпустят вожжи из рук, империя растает как сахар в чашке, и ваши дети… Да какие у вас дети, вы одно сплошное недоразумение. В вашем возрасте вас и убивать не надо… Впрочем, сейчас я начал бы с Ватсона ― его, к примеру, можно сделать женщиной. Я не очень ещё преуспел в этой процедуре, и тем это будет интереснее.
Мориарти взял новый скальпель в руку и сделал знак своей сообщнице. Она потянулась к выключателю. «Сейчас в мои глаза брызнет яркий свет, и всё закончится», ― подумал я. Мысль о превращении в женщину я отогнал. Иногда джентльмену лучше умереть.
В это мгновение я услышал тихий голос моего друга: «Постарайтесь закрыть глаза, Ватсон. Большую часть стёкол на нашем пути я убрал, но могли остаться осколки».
Не понимая, к чему это он, я послушно закрыл глаза, и тут же услышал оглушительный взрыв. Меня подбросило вверх, и я почувствовал, что кувыркаюсь в воздухе над башней. Следом за этим небо треснуло, и надо мной с гулким хлопком раскрылся купол парашюта. Через мгновение рядом со мной появился такой же купол, под которым болталась доска с моим другом.
Мы приземлились на поле неподалёку от замка, и сразу же передо мной возникло усатое озабоченное лицо в форменной шапке. Дохнуло перегаром.
― Шотландец, ― сообразил я.
Солдат освободил меня от ремней. Рядом уже стоял Холмс и облегчённо улыбался.
― Дорогой Ватсон, всю жизнь я клянусь больше не использовать вас, как живую приманку, и каждый раз нарушаю своё слово. Нельзя было позволить этим негодяям разбежаться, впрочем, и я был такой же приманкой. Простите меня, мой бесценный друг...
― Но как, чёрт побери...
― Я же говорил вам, что самолёт покойного лорда Свантессона был совсем готов. В нём он применил остроумное устройство для спасения экипажа от падения вместе с летательным аппаратом: под креслами пилотов находился пороховой патрон, соединённый с парашютной системой. Мне понадобилась пара часов, чтобы установить их в лаборатории ― ведь я понимал, что те два хирургических стола были предназначены для нас. Главное в этом плане было ― не двигаться: для этого пилоты сами привязывают себя к креслу, а нас с вами привязали враги, и довольно основательно. Ещё я подсоединил запал к выключателю лампы над ними... Кстати, вы не помните, почему выключатель есть, а включателя нет? Какая-то тут тайна.
― Так они ― немецкие шпионы? ― перебил я Холмса. ― Они хотели похитить секреты нового аэроплана?
― Это же элементарно, Ватсон, наконец-то до вас дошло. Но этот аэроплан ― лишь часть разгадки. Главное тут, конечно, клонатор. Представляете себе устройство, которое может каждый день производить сто новых солдат? А сто таких устройств? Тысячу?
― А теперь клонатор погиб при взрыве?
― Надеюсь, да ― как и вся шайка этих разбойников. Но я специально попросил Майкрофта прислать шотландских гвардейцев, и он меня прекрасно понял. Они из усердия разломают там всё до основания, и никто не уйдёт живым. Человечество, конечно, не избавится от идеи вырастить человека из пробирки, но это произойдёт нескоро. Одним словом, мы с вами живём в страшные времена, когда ни в чём нельзя быть уверенным. Никому нельзя верить...
― Но вам-то можно?
― Мне ― обязательно.
В лесу заухала сова.
― Да и совы ― вовсе не то, чем они кажутся, ― произнёс Холмс задумчиво.
Наконец, он вздохнул и отряхнул щепки с платья.
― Но главное, ― заключил Холмс, ― я окончательно уверился в том, что все люди на земле парны.
― Да это учение об андрогинах, ему три тысячи лет.
― Нет, смотрите, Ватсон, мы с вами пара, дополняющая друг друга. Мориарти со своим снайпером ― пара неразлучников, будто разноцветные попугайчики. Я однажды написал об этих попугайчиках целую монографию... Но я не об этом. Бельгиец с его глупыми усами парен своему товарищу. Мы все ― будто повторение дон Кихота и Санчо Пансы ― не обижайтесь дорогой друг, я не знаю, что обиднее, и, кажется, это самокритичное именно для меня сравнение.
Кстати, обряд дома Свантессонов мне понравился ― в нём есть какое-то полоумное веселье: ключ, египетские древности, конические шапочки… Пришельцы из болот… Вы бы написали про это роман: «Тайна пирамид» и всё такое. Одним словом, все сюжеты повторяются, и все мы ― будто Диоскуры.
― Но Кастор и Поллукс были близнецами.
― Мы и есть близнецы-неразлучники. Кому-то из нас Зевс дал бессмертие, и он поделился с братом, и вот мы ― то живы, то мертвы, потому что бессмертия на двоих не хватает. День жив один, а другой день жив второй брат.
― Это слишком сложно для меня.
― Неважно, это мне рассказывал один немец из Киля, он думал, что эта теория сделает переворот в физике. Теперь ему на пятки наступают другие безумцы, которые считают, что ничего узнать наверняка невозможно.
― Но мы так не похожи, я бы не стал припутывать к этому близнецов.
― Близнецы ― это по части доктора Мортимера.
― Боюсь, нам нескоро удастся с ним поговорить.
Стоя у земляного вала перед Свантессон-холлом, мы наблюдали, как шотландцы ползут по приставным лестницам на стены. Звучали выстрелы и взрывы, гулко отдававшиеся в коридорах Свантессон-холла. Мистер Хайд с воплями гнал прочь своих овец. Шла обычная для британской провинции жизнь.
Холмс набил трубку табаком, и, перед тем, как воспользоваться зажигалкой, подаренной ему последним русским царём, заключил:
― Если бы я был глупым газетчиком, то сказал бы сейчас что-нибудь пафосное. К примеру, что скоро поднимется ветер, и мы не досчитаемся многих.
― Холмс, вы это уже говорили ― лет пятнадцать назад. Или двадцать ― не помню...
― А, ну тогда можно. Хорошее ― повтори, и ещё раз повтори. Ветер, это будет холодный колючий ветер, и многие не выдержат его ледяного дыхания. Так хорошо?
― Звучит прекрасно.
― Знаете, все эти годы я тщательно скрывал от вас, что ненавижу оперу, но вот сейчас решил сам предложить: если мы поторопимся, то успеем… Куда-то мы должны были успеть… Эти наши обряды так утомительны.
― А, Холмс? Что?
― Отлично, вы тоже не помните. Давайте лучше просто посидим у камина! Едем скорее в Лондон!
Я кивнул, и мы пошли к станции, слыша за собой непрекращающуюся канонаду.





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел

(1 Comment |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать






Мы встретились в метро. Договорились-то мы, по старой привычке, попрекая друг друга будущими опозданиями, в три. Володя пришёл ровно в половине четвёртого, я — через две минуты, и через минуту подошёл Миша. Раевский, правда, сказал, что подъедет отдельно. Никто никого не ждал, и все остались довольны, хотя сначала смущённо глядели в пол.
Мы вышли из метро и двинулись вдоль проспекта. Сквозь морозный туман горел, как священный меч перед битвой, золотой шпиль Главного здания. Володя сказал, что сегодня мы должны идти так, как ходили много лет тому назад, — экономя деньги и не пользуясь автобусом. Это был наш персональный праздник, Татьянин день, совмещённый с годовщиной выдачи дипломов, — потому что учились мы не пять, как все остальные факультеты, а пять с половиной лет. Мы шли навстречу неприятным новостям, потому что поколение вступило уже в возраст смертей, что по недоразумению зовутся своими, но мы знали, что в Москве один Университет, и вот мы шли, чтобы вернуться в тот мир дубовых парт и тёмных панелей в коридорах, огромных старинных лифтов и таких же огромных пространств между корпусами.
Дальше: https://berezin.livejournal.com/2020/01/25/


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


История про разные сближения

«На заднем сиденье из красной сафьяновой кожи полулежал в ландо щуплый маленький человек в черной шляпе и расстегнутом казакине, с зелёным землистым лицом.
Он положил ноги на козлы, и вся его поза выражала лень и томный сытый покой. В опущенной руке человек этот держал маузер и поигрывал им, слегка подбрасывая его и ловя на лету.
Я увидел лицо этого человека, и тошнота отвращения подкатила к горлу. Мокрая чёлка свисала на узкий сморщенный лоб. В глазах его — злых и одновременно пустых, глазах хорька и параноика — поблескивала яростная злоба. Визгливое бешенство, очевидно, не затихало в этом человеке никогда, даже и теперь, несмотря на его вальяжную и спокойную позу.
Это был Нестор Махно.
Дежурный неестественно вытянулся, выставил далеко вперёд правую руку с зелёным флажком, а левую руку поднёс к козырьку фуражки, отдавая Махно честь. При этом дежурный заискивающе улыбался. Страшнее этой улыбки ничего нельзя было придумать. Это была не улыбка. Это была униженная мольба о пощаде, страх за свою нищую жизнь, беспомощная попытка разжалобить.
Махно лениво вскинул маузер и, даже не взглянув на дежурного и не целясь, выстрелил. Почему — неизвестно. Разве можно догадаться, что придёт в голову осатанелому изуверу.
Дежурный нелепо взмахнул руками, попятился, упал на бок и начал биться на перроне, хватая себя за шею и размазывая кровь.
Махно махнул рукой. Тотчас пулемётная очередь хлестнула по асфальту перрона и ударила по дежурному. Он несколько раз дёрнулся и затих».


Это было в Киеве в девятнадцатом году. Мы стояли с О.М. на балконе второго этажа гостиницы «Континенталь» и вдруг увидели кавалькаду, мчавшуюся по широкой Николаевской улице. Она состояла из всадника в чёрной бурке и конной охраны. Приближаясь, всадник в бурке поднял голову и, заметив нас, резко повернулся в седле, и тотчас в нашу сторону вытянулась рука с наставленным револьвером. О.М. было отпрянул, но тут же, перегнувшись через перила, приветливо помахал всаднику рукой. Кавалькада поравнялась с нами, но рука, угрожающая револьвером, уже спряталась под бурку. Все это продолжалось секунду. Когда-то при мне на Кавказе произошло убийство: вагоновожатый, не останавливая трамвая, пристрелил стоявшего на главной улице чистильщика сапог. Это была кровная месть. Вся сцена с Блюмкиным развивалась точно так, но завершающего выстрела не последовало — кровная месть не была доведена до развязки. Всадники промчались мимо, свернули и скрылись в Липках, где находилась Чека. Всадник в бурке — это Блюмкин — человек, «застреливший императорского посла» — Мирбаха. Он направлялся, вероятно, в Чека, к месту своей службы» .




И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать


«На заднем сиденье из красной сафьяновой кожи полулежал в ландо щуплый маленький человек в черной шляпе и расстегнутом казакине, с зелёным землистым лицом.
Он положил ноги на козлы, и вся его поза выражала лень и томный сытый покой. В опущенной руке человек этот держал маузер и поигрывал им, слегка подбрасывая его и ловя на лету.
Я увидел лицо этого человека, и тошнота отвращения подкатила к горлу. Мокрая челка свисала на узкий сморщенный лоб. В глазах его — злых и одновременно пустых, глазах хорька и параноика — поблескивала яростная злоба. Визгливое бешенство, очевидно, не затихало в этом человеке никогда, даже и теперь, несмотря на его вальяжную и спокойную позу.
Это был Нестор Махно.
Дежурный неестественно вытянулся, выставил далеко вперед правую руку с зелёным флажком, а левую руку поднёс к козырьку фуражки, отдавая Махно честь. При этом дежурный заискивающе улыбался. Страшнее этой улыбки ничего нельзя было придумать. Это была не улыбка. Это была униженная мольба о пощаде, страх за свою нищую жизнь, беспомощная попытка разжалобить.
Махно лениво вскинул маузер и, даже не взглянув на дежурного и не целясь, выстрелил. Почему — неизвестно. Разве можно догадаться, что придёт в голову осатанелому изуверу.
Дежурный нелепо взмахнул руками, попятился, упал на бок и начал биться на перроне, хватая себя за шею и размазывая кровь.
Махно махнул рукой. Тотчас пулеметная очередь хлестнула по асфальту перрона и ударила по дежурному. Он несколько раз дёрнулся и затих».


Это было в Киеве в девятнадцатом году. Мы стояли с О.М. на балконе второго этажа гостиницы «Континенталь» и вдруг увидели кавалькаду, мчавшуюся по широкой Николаевской улице. Она состояла из всадника в черной бурке и конной охраны. Приближаясь, всадник в бурке поднял голову и, заметив нас, резко повернулся в седле, и тотчас в нашу сторону вытянулась рука с наставленным револьвером. О.М. было отпрянул, но тут же, перегнувшись через перила, приветливо помахал всаднику рукой. Кавалькада поравнялась с нами, но рука, угрожающая револьвером, уже спряталась под бурку. Все это продолжалось секунду. Когда-то при мне на Кавказе произошло убийство: вагоновожатый, не останавливая трамвая, пристрелил стоявшего на главной улице чистильщика сапог. Это была кровная месть. Вся сцена с Блюмкиным развивалась точно так, но завершающего выстрела не последовало — кровная месть не была доведена до развязки. Всадники промчались мимо, свернули и скрылись в Липках, где находилась Чека. Всадник в бурке — это Блюмкин — человек, «застреливший императорского посла» — Мирбаха. Он направлялся, вероятно, в Чека, к месту своей службы» .



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(2 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать



Русский человек в этот день должен сидеть в проруби. Те, кто послабже, в прорубь лезут из бани, а те, кто крепки в вере, — так просто приходят и сидят. Добираются к проруби из царства бетона и асфальта в сельскую местность любой ценой, потому что если в Москве-реке в прорубь залезешь, то волшебная щука тебя снизу объест. Да так затейливо, как в Бердичеве не делают.
А в сельской местности сиди не хочу, только тускло блещет под тобой шлем Александра Македонского, золото Наполеона, золото Партии и золото Рейна.
В эти дни русские люди сидят по прорубям, а под ними проплывает подо льдом адмирал Колчак.
Кто вёл себя плохо в этом году, того он с собой берёт в плавание, а кто так себе, тому он просто пятки щекочет.
В самой глуши русские люди купаются рядом с волком, у которого хвост в проруби примёрз.
Волк русского человека не смущает, он давно рядом живёт. И, сидя в проруби, воет русский человек по-волчьи, а волк вторит ему человечьим криком. Потому что с кем жить, с тем и поведёшься.
На этот звук выходит из леса медведь, за ним — лиса и заяц. И, наконец, выкатывается по снегу из чащи великий русский зверь Колобок, и все они смотрят на человека в проруби зачарованно.
А всласть насидевшись в проруби, русские люди надевают Резиновые Тапки — и шлёп-шлёп обратно в городскую местность. Рядом стоит в пробках преображённый мир, иностранцы лопочут удивлённо, а некоторые из этих иностранцев даже опускают стёкла в своих утеплённых автомобилях, чтобы посмотреть на Резиновые Тапки, русских людей и пар, который в этот день идёт от них над страной.
Пар этот становится гуще, гуще и скоро скроет русских людей от всех врагов, а заодно и от друзей.
И вот тогда начнётся настоящая Русская Жизнь.


И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(6 Comments |Comment on this)

История про то, что два раза не вставать



Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. У меня был знакомый, что перенёс инсульт и долго пытался восстановиться, но никакого восстановления не произошло, просто он спускался в мир безумия несколько медленнее и немилосерднее, чем это могло бы быть.
К примеру, как-то во время недолгого дневного сна этот инсультный человек разбудил меня вопросом, отчего официантов звали халдеями. Я ответил, но сон пропал.
Итак, он лежал дома и раньше писал мне sms без знаков препинания и пробелов между словами - с такими же вопросами.
Иногда он отвечал мне «Спасибо» сразу же, иногда через пару дней, а иногда молчал.
Я рассматривал всё это как епитимью.
Иногда мне самому интересно найти ответ на вопрос, иногда я использовал старую заметку, потому что вопрос повторялся.
Потом он перестал меня спрашивать, и я не уверен, жив ли он.
Но это был интересный опыт – с некоторых судьба берёт деньгами, с других – страшным бременем родственного ухода, а с меня вот – энциклопедическими справками.

2. Отчего-то вспомнил, как в моём детстве относились к грузинской кухне. Тут важно понимать, что я вырос в Центральной России, да что там – в Москве я вырос, и жил среди тех людей, кто и в Грузинской ССР бывал не часто, а если и бывал, то в Гаграх или Сухуми. Но все знали, что шашлык – это что-то грузинское, и вот это блюдо… такое, со смешным названием, из курицы – тоже грузинское. Ну и грузинское вино, которое представляло те вина, что пьют возвышенные люди, а не всякие там любители портвейна и «Золотой осени».
Грузинской кухне были посвящены большая часть «кавказских» ресторанов. Вернее, настоящих таких ресторанов было мало, но во всяком уважающем себя заведении был набор: шашлык (по-разному), сациви, чахохбили, сулугуни, хачапури etc. И прочие национальные кухни на этот блок могли ответить разве одним каким-то блюдом. Какой-нибудь рисовой кашей с мясом, что в меню называлась пловом.
Впрочем, в ту пору я не то чтобы сидел по ресторанам, чаще слушал отчеты взрослых.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что трижды человек дивен бывает: родится, женится, умирает.



И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.



Извините, если кого обидел

(4 Comments |Comment on this)