Tani Lem

Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий

Этот пост был опубликован 15 лет назад!

15 лет назад я была гораздо прозорливее, чем теперь.

Информационный белый шум приводит к умственному истощению.

Продолжаем серию публикаций материалов, относящихся к истории психоанализа в России и способных, мы надеемся, пробудить дискуссию о его нынешнем состоянии и его перспективах.

На этот раз вашему вниманию предлагается текст доклада Людмилы Дранунской, прозвучавшего в 2006 году, замеченного «околопсихоаналитической общественностью» (его часто поминают и даже цитируют), но полностью проигнорированного психоаналитическим сообществом.

А зря… Ведь вопросы Людмила Самуиловна ставит очень серьезные. Возможен ли вообще психоанализ на российской почве? Почему мы надеемся на то, что его четвертое пришествие в Россию под эгидой «психоаналитической психотерапии» не повторит провала предшествующих трех попыток? И вправду ли «почва сильнее цветка»?


ДРАГУНСКАЯ Л.С., кандидат медицинских наук, с.н.с., доцент кафедры психологии личности РГГУ, г.Москва (Россия)

ЕСТЬ ЛИ В РОССИИ ПСИХОАНАЛИЗ?

Доклад на Международной психоаналитической конференции «Зигмунд Фрейд – основатель новой научной парадигмы: Психоанализ в теории и практике (К 150-летию со дня рождения Зигмунда Фрейда) – 16-17 декабря 2006 г.

В России есть психоаналитики. Есть ли в России психоанализ?
Чтобы стать психоаналитиком - даже в стране, в которой психоанализа либо не было никогда, либо традиции его давно утеряны, - нужны, прежде всего, личные усилия отдельного человека. Получить образование, предпочтительно зарубежное, заниматься самообразованием, иметь достойного доверия руководителя, получить международно признанный сертификат, вести клиническую работу, участвовать в работе сообщества психоаналитиков, - вот почти исчерпывающий список трудных задач, которые должен решить человек, пожелавший стать психоаналитиком.
Но что нужно для того, чтобы в стране был психоанализ? Мне очевидно, что психоанализ - это не сумма психоаналитиков, ведущих клиническую и теоретическую работу, и даже не сумма институций (общества, печатные органы, регулярные конференции, связи с зарубежными центрами). Это необходимое, но не достаточное условие.
Психоанализ - это не просто организация, не просто структура, его нельзя учредить, как можно учредить то или иное научное, учебное, лечебное учреждение. Психоанализ - это особый социально-культурный организм. Одна из ценностно-институциональных проекций развитого современного общества. В этой проекции происходит рафинирование и рационализация переживания как специфического для современности способа ментального существования.
Собственно, всё институциональное устройство психоанализа, начиная от неповторимых взаимоотношений аналитика и его клиента и заканчивая философскими построениями, которые создавались в психоанализе еще при З.Фрейде, - все это имеется ради одного - ради достижения свободы ментального существования. Пресловутого «свободомыслия» (в неполитическом аспекте, разумеется), о необходимости которого говорил З.Фрейд, отвечая на вопросы о перспективах русского психоанализа.
Не раз было сказано, что для существования психоанализа необходимы три вещи: материально независимые интеллектуалы; интерес этих независимых интеллектуалов к новейшим течениям философской и шире, гуманитарной мысли (добавлю - интерес к новейшему искусству и литературе); и, наконец, развитое договорное право, господствующее в данной стране.
Зададим себе вопрос: отвечает ли современная (или недавняя, или доступная нашему историческому взгляду) российская культура хоть одному из этих требований?
И зададим себе второй, неизбежный вопрос: достаточно ли усилий отдельного человека или даже нескольких сотен человек для того, чтобы психоанализ существовал в среде, которая ни институционально, ни социально, ни ментально для него не подходит?
Некоторые особо продвинутые рыбы бассейна Амазонки научились минут на пять выходить на берег. Но это лишь казус, а не новое направление эволюции.
Российский психоанализ скорее философский, чем клинический - в этом убеждает его хроника, начиная с первых лет, когда он попал на нашу почву, и, пожалуй, до настоящего времени. Много исследований литературы и искусства, много переводов и комментариев З.Фрейда, были даже попытки социальных проектов на якобы психоаналитической основе (детский дом Веры Шмидт). Очень много конгрессов и конференций, встреч и бесед с иностранными авторитетами. Но очень мало собственных исследований.
На первый взгляд может показаться, что это не страшно, не плохо, что именно в этом и заключена специфика русского психоанализа. Русский психоанализ - философский и прикладной, но это неверная интерпретация процесса. Поскольку психоанализ, в отличие от, скажем, промышленности не подвержен «международному разделению труда». Как, наверное, любая наука. Это, очевидно, общее правило. Что касается психоанализа, то дело усугубляется вот чем: ризоматичность психоанализа, то есть его принципиальная нелинейность построений и неиерархичность выводов, его некоторая зыбкость, которая, в итоге, и приводит к весьма значительным результатам (парадокс К.Гинзбурга) - порождена клиникой, порождена всякий раз уникальным взаимодействием аналитика и анализируемого.
Собственно, психоаналитический контекст культуры - это виртуальная библиотека таких взаимодействий во всей полноте взаимной актуализации переживаний, помноженных на количество случаев и сессий.
Отчего этого так мало (и нет надежды, что будет много) в России?
Отчасти, наверное, из-за особенностей матрицы русской культуры, из-за специфики ее институционального устройства.
Психоанализ как специфическая форма общения наследует священническую исповедь и адвокатскую практику. «Наша пасторская работа...», — говорил о психоанализе З.Фрейд. Связь психотерапии с исповедью, а также с правовыми практиками подробно исследовал М.Фуко. Вывеска «психоаналитик» на подъездах домов в европейских городах соседствует с вывеской «адвокат». И практически в каждом европейском квартале церковь остается центром достаточно активной приходской жизни. Культура предлагает человеку веер возможностей для помощи в решении душевных конфликтов.
Однако, в России были проблемы и с церковью, и с независимой адвокатурой.
Нелюбовь русского народа к священникам общеизвестна, вспомним «Письмо к Гоголю» В.Г.Белинского, картины передвижников, а также сам факт подчинения церкви государству с начала XVIII века и отмену тайны исповеди (тогда же). Пока трудно судить, что дало и даст нынешнее возрождение церковности - слишком мало прошло времени, фактически полтора десятка лет. Но кажется, что все хорошо в свое время. Вряд ли можно всерьез надеяться на то, что в России в начале XXI века установится традиция церковной исповеди, и что она как-то поможет становлению той институциональной интимности, которая необходима психоанализу.
Русская адвокатура также не успела набраться силе 1860-х по 1917 год, не говоря уже о ее развитии в советское время.
Таким образом, в русской культуре нет навыка идти за помощью к человеку, который представляет собой своеобразную гавань доверия н источник душевной помощи. Но главное - это договорное право. Все психоаналитическое взаимодействие - это микрокосм права, с его кодексами, запретами, поправками, допущениями, пределами возможного, учетом обстоятельств и тп. Трудно говорить об этом в России. Отсутствием договорного права вообще и правовых взаимодействий, в частности, помечена вся наша история, особенно же последние десятилетия и годы. В России создана поразительная по своей мощи «культура недоверия», культура циничной подозрительности ко всему и всем. Один человек, проходивший психоанализ, сказал, что доя него это стало прекрасным тренингом - «быть предельно откровенным, не говоря ни чуточки правды о себе и своей жизни». Вряд ли такой анализ в принципе мог быть успешен.
В России мало анализа и уж совсем нет собственной клинической школы, или хотя бы подходов, наметок создания такой школы. Можно с большой долей вероятности предположить (сознавая всю упрощенность таких корреляций), что психоаналитическая школа как-то связана с более общим культурным контекстом. Говорилось, что пансексуализм раннего психоанализа был связан с духом Вены в конце девятнадцатого века, с обшей атмосферой декаданса... Но это отражает буржуазную критику психоанализа (пусть в «переплюсованном» виде, то есть сменившем настрой с негативного на позитивный), даже если само это наблюдение «Вена – Декаданс - Фрейд» верно. Однако, иногда кажется, что немецкий послевоенный психоанализ отражает уплощение духовной жизни немецкого народа в результате оккупационного режима и жестко навязанного покаяния. Возможно, и британская, и французская, и американская школа отражают особенности этих национальных культур: суровость и жесткость британцев, легкость и эротизм французов, холодная политкорректность американцев. Я сознаю, что эти сравнения можно оценить либо как банальные, либо как натянутые, либо как и то и другое вместе. Но при этом нельзя отрицать, что французский, британский, немецкий, американский психоанализы существуют и что это разные школы.
Меня же более всего интересует российский психоанализ. Я не могу лелеять себя странной надеждой на то, что несколько сотен пусть даже блестящих российских аналитиков пересоздадут российский ментальный (а вслед за ним и институциональный) культурный контекст. Поэтому я задаю вопрос: где эта специфика российского культурного контекста, и как она отражается на российском психоанализе?
В России внедрялись разные западные философские школы - но русские гегельянцы, марксисты и ницшеанцы так и не смогли сказать ничего нового, ничего своего. Нет в России и своего постструктурализма и постмодернизма.
Насколько глубоко укоренился на российской почве психоанализ как мировоззрение и как ценностный феномен, показывает следующий случай. Мне случилось делать доклад, где прозвучало слово «ризома»; я сказала, что автором термина является Жиль Делёз. Ведущий конференцию, весьма высоко образованный аналитик, воскликнул: «Делез? Но ведь он же был гомосексуалист!»
Дремучая российская ненависть к гомосексуалистам оказалась сильнее многих лет, проведенных в обучении у известнейших западных аналитиков.
Почва сильнее цветка. Точно так же наша родная «культура недоверия» пока одолевает «культуру сопереживания», которую несет психоанализ.
Состоится ли целостный российский психоанализ? Спокойнее было бы вынести этот вопрос за скобки и обсуждать проблему российского психоанализа так, как пассажиры, купившие билет Москва - Хабаровск, обсуждают трудности долгого пути. Путешествие утомительно, эго правда. Но билет в кармане, поезд едет и в итоге обязательно прибудет на станцию назначения.
Боюсь, что с психоанализом дело совсем по-другому.
Психоанализ - детище modernity, зрелой (можно сказать - равномерно созревшей) индустриальной цивилизации. Российская цивилизация крайне неравномерна в самых элементарных чертах. Индустриальная модернизация не завершена. Существуют очаги традиционной цивилизации, которые сильно влияют на общекультурный контекст, как бы тормозя развитие общества. Традиционное и недомодернизированное общество не нуждается в психоанализе, поскольку живет по другим законам. Вместе с тем существуют и мощно развиваются очаги постиндустриальной, «постмодернистской» цивилизации. Но самое главное - в России нет современной философии, современной литературы, современного искусства. Где российские литераторы, сопоставимые с Джеймсом Джойсом, Робертом Музилем, Францом Кафкой, Анри Бретоном, Антоненом Арто и многими другими, чье творчество пришлось на «золотой век» развития психоанализа?
Попытка создать русскую психоаналитическую школу непременно столкнется с этой проблемой.
Не хотелось бы, чтобы с психоанализом в России произошло то же, что с философией: философы были, а русская философия состоялась лишь как попытка. Конечно, всем, кто занимается в России психоанализом - и клиническим, и прикладным, - хочется верить, что мы выйдем из затянувшегося ученичества, перестанем чувствовать себя верными последователями той или иной школы, обретем собственное научное «Я».

П.Л.: Что ж, оговоренное время мы уже давно превысили, так что давайте завершать этот интересный разговор. При всей его концептуальной нагруженности (одна идея об антифеодальной революции в отечественном психоанализе чего стоит!) не кажется ли Вам, что Ваша позиция излишне эмоциональна и предельно субъективна?

В.М.:  Да, моя позиция по отношению к тому, что происходит сегодня на развалинах «психоаналитических институтов нового типа», несомненно субъективна. Но это не субъективность исследователя, которая недопустима, а субъективность со-участника, которая неизбежна.
То, о чем я тут рассказываю, я не просто знаю; это часть моей жизни, которую я не могу засушить и поместить в гербарий. Ведь для этого мне нужно было бы предварительно умереть. Но поскольку я жив и умирать пока не собираюсь, то и вспоминать о прошлом, судить о настоящем и думать о будущем я буду как живой человек – субъективно, с загрузкой живущими во мне воспоминаниями моих нынешних эмоций, идей и планов.
К тому же психоанализ воспитал во мне, кроме всего прочего, привычку к откровенности и обостренное чувство неприятия не только прямой лжи, но и неправды, которых так много в анализируемом «Летописцем» казусе МОО «ЕКПП».
С ложью все как правило ясно – прямой обман ведь невозможно скрыть; и тут проблема только в том, как обличить не ложь, а конкретного лжеца, ведь порою и жалость, и брезгливость, и остаточный след личных отношений, и воспитанность, т.е. понимание границ приличия в публичном общении, мешают открыто говорить ему и всем, что он лжец и обманщик, т.е. лжец с умыслом. И приходится «просто» противопоставлять лжи такого лжеца и обманщика правду, что, кстати, непросто, поскольку это должна быть абсолютная и безупречно доказуемая правда. Ведь лжец будет выворачиваться до последней возможности, переходить на личности, и т.п.
А вот вокруг неправды уже начинаются игры, которые буквально фонтанируют субъективностью. Поскольку неправда – это ложь, принимаемая на веру, а следовательно – искренне и эмоционально защищаемая. И вот тут правдолюбие начинает буксовать, возникают различные «нюансы». Даже у меня, относящегося к любой неправде с обостренным чувством презрительного негодования, порою звучит внутренний голос, призывающий к осторожности по отношению к людям, искренне верящим в ложь своих лидеров и живущих этой ложью. И я заряжаюсь при этом сложной и противоречивой мотивацией, начинаю играть в гуманизм, «резать кошкам хвосты по частям», «открывать глаза», пытаться понять и оправдать встречное сопротивление. Вместо того, чтобы просто сказать своим ученикам и коллегам, сплотившимся ныне в МОО «ЕКПП»: «вы просто стадо баранов, которых постоянно лгущий вам пастух перегоняет из одного загона в другой, состригая с вас потребный ему ресурс денег и власти, питая вас иллюзиями местечковой исключительности и фантазиями о враждебном окружении». Но я ведь этого не делаю, все пытаюсь объяснять и поддерживать, не травмировать, подкладываю соломку новых и перспективных иллюзий и фантазий (раз уж они привыкли к подобному корму).
Так что без субъективности тут – никуда… К тому же родной психоанализ приучает нас не искать некие точки опоры в «объективности», всегда иллюзорной, а плыть по воле волн субъективных реакций, которые и есть реальность. Другой нам просто не дано…

И последнее, чтобы закрыть тему с моей «субъективностью». Я в последнее время несколько раз слышал в свой адрес странные для меня утверждения по поводу каких-то моих «старых обид» на Михаила Решетникова, которые побуждают меня пристрастно к нему относиться.
Так вот – если у кого-то есть похожие мысли, то они заблуждаются. Я не был изначально среди учредителей-акционеров Института медико-психологических проблем, позднее переименованного в ВИЕП и странным образом ставшего частным институтом с единственным владельцем. Так что мне тут обижаться не на что. Позднее мне, правда, был выдан 12-процетный «учредительский пай» (он и ныне хранится в моем архиве), но я и тогда понимал и сейчас понимаю, что это всего лишь «филькина грамота». Сотрудничая с ВЕИПом, я занимался интересным делом и реализовал множество замыслов и проектов. О причинах своего ухода из Института я уже рассказал в этом интервью, так что окончательного превращения интересного дела в феодальное поместье я уже не застал, занимаясь своими проектами: институтами, сообществами, изданиями. То, что Михаил Решетников ополчился на один из таких проектов – Всероссийскую ассоциацию прикладного психоанализа – жестко ее критиковал и пытался даже с нею бороться, было связано исключительно с его собственными амбициями, страхами и обидами; я его понимал и понимаю, зла не держу. А потом меня вообще долго не было в России. Обозлился я, правда, услышав по приезду сюда о том, какой грязной ложью он меня «поливал» по поводу обстоятельств моего ухода из ВЕИПа. Но, обратившись за разъяснениями к самому Михаилу Решетникову, я получил в итоге от него письменные заверения, что все это была неправда и больше он ничего такого по моему поводу транслировать не будет. На том и порешили.
Так что в контексте задаваемых мне тут вопросов я субъективен как неравнодушный участник событий, как соавтор и координатор проекта «психоаналитического института нового типа», а отнюдь не как «обиженный мститель». По отношению же к Михаилу Решетникову я испытываю ныне двойственные чувства. С одной стороны, это – исследовательский интерес историка отечественного психоанализа, поскольку его многочисленные инициативы, всегда провальные, но всегда оригинальные, породили очень много долгоиграющих последствий, которые очень интересно отслеживать и анализировать. С другой стороны, это – негодование от того, как он в погоне за копеечной в принципе прибылью загубил самый первый и самых эффективно работавший «психоаналитический институт нового типа». Но я понимаю, что особо возмущаться тут бессмысленно; это ведь его институт и он вправе был делать с ним, что угодно: развивать в нем «живой психоанализ» или же убивать его. Главное, что эта модель групповой психоаналитичности реально работала, что ее можно воспроизвести вновь…

П.Л.: Вы упомянули о долгом отсутствии в России… Как бы Вы могли описать свои впечатления, возникшие по возвращению от взгляда на то, что сегодня из себя представляет наше психоаналитическое сообщество?

В.М.: Интересный вопрос… Эти впечатления были настолько яркими, что я даже написал по этому поводу серию очерков под общим названием «Глазами Воланда». Первый их них был посвящен именно той тотальной паутине лжи, полуправды, фантазий и умолчаний, с которыми я столкнулся по приезду. Удивила, а точнее – поразила, меня и так сегрегация, которая разделила относительно единое изначально сообщество на враждебные группы, борьба между которым приняла сегодня настолько ожесточенный характер, что приходится с печалью констатировать: правдивая история российского постперестроечного психоаналитического движения будет одной из самых позорных в мире. Хотя и прочие сообщества коллег – и британских, и французских, и германских – имеют в своей истории позорные страницы. О причинах этого я не буду особо распространяться – достаточно напомнить содержание фрейдовского «Очерка истории психоаналитического движения» и тот тезис, который там прозвучал: психоанализ на ранних стадиях своего развертывания обостряет все самые худшие личностные черты и качества у тех, кто в него вовлекается.
Но я не стал публиковать эти очерки, даже рассказываю я о них сегодня публично в первый раз. Много ума не надо, чтобы подсунуть больному зеркало и сказать – посмотри на себя, на что ты стал похож?! Гораздо сложнее и честнее понять природу симптоматики этого заболевания, выявить его истоки и предложить перспективную терапевтическую стратегию.

А в том, что отечественный психоанализ болен, я убедился в ходе своего рода комплексного исследования, мною проведенного. Причем болен как самовоспроизводящееся сообщество, ведь отдельные коллеги успешно работают и помогают людям. Отступив, правда, на позицию «психоаналитических психотерапевтов», но на этой позиции чувствуя себя уверенно и в обучении, и в тренинге, и в области клинической практики.
Но психоанализ в России в очередной раз умер. Его просто нет, он больше не воспроизводится (если не считать тех странных, но несомненно живых, его модификаций, которые производны от идей Лакана). Не воспроизводится ни в качестве традиции особого типа регрессивных переживаний в измененном состоянии психики, ни в качестве группового опыта «психоаналитического обучения», ни в качестве таинств «психоаналитического тренинга». Все это есть, но только в виде имитационного «карго-культа», необходимого и достаточного для целей «психоаналитической психотерапии».

Я это обнаружил совершенно случайно. Вернувшись в 2017 году в Россию и планируя прожить и проработать здесь несколько лет, я начал свою психоаналитическую активность с исключительно «реваншистских» проектов. Т.е. решил возродить в России «живой психоанализ» в том его виде, в каком он родился в 90-х и еще жил в «нулевых». В том виде как я его помнил и участвовал в его жизни.
Я сразу же вышел с предложением (в том числе и по отношению к Восточно-Европейскому институту психоанализа) помощи в реставрации реального психоаналитического процесса в существующих проектах «психоаналитического образования». Где от психоанализа осталось только само это слово, используемое уже исключительно в рекламных целях, и некоторые формы имитационных ритуалов.
Уже в июне 2017-го, через месяц после возвращения, я возродил традицию питерских «Психоаналитических пятниц», где слушатели, причастные к групповому опыту «психоаналитического обучения», традиционно собирались для «интерпретационных игр», радуясь единомыслию и оттачивая нюансы символического подключения к Бессознательному.
На правах его главного редактора объявил я и о возобновлении издания «Russian Imago», где коллеги в 90-е и «нулевые» публиковали свои исследования по психоаналитической интерпретации «русскости» как особого психотипа, с которым мы работаем, и особого типа культуры, в котором он формируется, существует и под влиянием которого он деформируется.
Параллельно мною был создан жанр «психоаналитической публицистики», в рамках которого я попытался в множестве сетевых публикаций, часть из которых была приурочена к 25-лению «веиповского проекта», с позиции пока еще внешнего наблюдателя довести до сообщества коллег те проблемы, с которыми мы сегодня столкнулись и те задачи, которые по этому поводу перед нами встали.
Также за эти два года я поездил по стране, пообщался с лидерами психоаналитических сообществ, встретился с коллегами: и персонально – в режиме интервью, и коллективно – на семинарах, школах и конференциях.
По итогам этого своего рода «комплексного исследования» я пришел к следующему выводу: тот психоанализ, который активно развивался в России в 90-е годы, породил особую форму своего воспроизводства – «психоаналитический институт нового типа», организовался в особый тип корпоративности – Национальную федерацию психоанализа, во второй половине «нулевых» вошел в период кризиса и на сегодняшний день «скорее мертв, чем жив».
Существующие «психоаналитические институты» и прочие проекты «обучения психоанализу» переориентировались на цели и задачи психоаналитической психотерапии и в «живом» психоаналитическом процессе не заинтересованы. Последний вытеснен сегодня исключительно в сетевое пространство и существует там в статусе маргинальной альтернативы. Хочу особо отметить усилия Степана Мощенко в этом направлении. Кое-что удалось тут сделать и мне в рамках проекта авторской психоаналитической школы, которая была мною организована при Санкт-Петербургском психолого-аналитическом центре в сотрудничестве с ISAP – Международным обществом прикладного психоанализа.
Психоаналитические пятницы привлекли лишь «старую гвардию» их традиционных участников; нынешние «дипломированные» и «сертифицированные» психоаналитики уже не играют в психоаналитические игры с кино, литературой и музыкой, они занимаются психотерапией. Что такое «психоаналитичность» им уже не очень-то и понятно (я даже специально ездил в Екатеринбург для пояснений тамошним коллегам – а что это такое) и в групповых тренингах по ее «апробации» они, как оказалось, не нуждаются. Максимум, что их интересует в этом жанре: киносеминары, где героям ставят диагнозы и обсуждают терапевтические стратегии их излечения.
Издание «IMAGO» так и не возродилось по причине творческого бесплодия нынешних психоаналитиков. Тут даже комментировать ничего не хочется… Да и о каком творческом потенциале можно говорить в ситуации, когда предметом «обучающих семинаров» на тридцатом году существования отечественного психоаналитического сообщества являются пересказы статей иноязычных авторов или же поглавное (но с комментариями) чтение их книг.
Психоаналитическая публицистика, правда, показала, что если психоанализ в России умер, то живее всех живых его убийца – прагматика рыночной самопрезентации в качестве психоаналитиков людей с открыто антипсихоаналитическим мировоззрением и странной по содержанию терапевтической практикой. Их групповое и персональное сопротивление «тестовым публикациям» (особенно – публикациям по фейковым афоризмам Фрейда, которые я позднее включил в свою книгу «Психоанализ психоанализа») показало, что в психоанализе их раздражает практически все, без малейшего исключения. А эмоциональная окраска этих сопротивлений и их персональная на меня ориентированность позволили сделать вывод о том, что даже мои ученики, пережившие групповой опыт обретения и закрепления психоаналитичности, с такими усилиями вытравили из себя этот опыт, что любое напоминание о нем для них равнозначно рецидиву посттравматического расстройства.
Все эти выводы подтвердили и личные встречи: психоанализ как персональный и групповой ресурс, развиваемый и «инвестируемый» в разного рода проекты (от клинических и консультативных до социокультурных и политических), в России сегодня отсутствует; а его место заняла прагматика психотерапевтического обучения и ориентированных на его выпускников «тренинговых пирамид».

Вот такие впечатления в жанре «вновь я посетил тот уголок Земли, где…»…

П.Л.: И все же нам не хотелось бы завершать это интервью на столь печальной и пессимистической ноте. Как Вы считаете – описанная Вами ситуация стабильна, перспективна и безысходна, или же нас все же ждут перемены? Если да, то какие? Интересно услышать такое мнение именно от Вас – «буревестника» психоаналитической революции в России…

В.М.: Да, в этом отношении я – упорный оптимист. И в любой смерти я прежде всего вижу новое рождение. Помните, как у Иисуса – пока зерно, пав в землю, не умрет, оно не даст жизни множеству своих плодов.
Попробую напоследок схематически описать алгоритм появления на свет этого грядущего психоаналитического урожая. Описать буквально по схеме традиционного гадания: что было, что есть и что будет…

ЧТО БЫЛО
То, что у нас было, начавшись в конце 80-х годов, можно описать как «психоаналитическую оттепель». Именно «оттепель», поскольку психоаналитическая традиция, примороженная и отсеченная от практики, у нас была – и как остаточное последействие дореволюционных и послереволюционных этапов психоаналитической активности, и как задвинутая в сферу литературного наследия, но не утерянная до конца, традиция «русского символизма». Эту последнюю, в лице ее наиболее яркого представителя – Александра Блока, я и показал сразу же по приезду на первых же проведенных мною Пятницах нынешним российским «психоаналитикам». Не узнали… Что меня тогда сразу насторожило и встревожило. Раньше, в 90-е, аудитория Пятниц «узнавала» даже Пушкина с Гоголем, а тут – целый Блок, певец сна и смерти, ментальный двойник Фрейда. Ну да ладно…
«Психоаналитическая оттепель» пошла у нас сразу же в двух вариантах: в варианте «капели» с отслеживанием судьбы каждой капельки, помещением ее в отдельную капсулу и филигранной обработкой последней (вариант IPA) и в варианте «половодья» с бурным таянием льдов с потоками талой воды, несущимися по своей воле, подрывающими основы и поднимающими на поверхность много чего странного и неожиданного. Последний вариант был связан с деятельностью «психоаналитических институтов нового типа» и с сообществами их выпускников.
В силу массовости этого второго варианта (а куда капели тягаться по объему воды с половодьем) в России и в зоне доминирования русского языка и российской культурной традиции мы в массе своей вошли в психоанализ с нарушением всех устоев и нормативов психоаналитического тренинга. Причем – вошли не только сейчас, это и есть именно наш фирменный вход в психоаналитический опыт, вход, практически отрицающий необходимость «личной терапии» как компонента профессионального психоаналитического тренинга и отделяющий от этого тренинга «психоаналитическое образование».
С точки зрения предшествующей столетней традиции «рождения психоаналитиков» все это было, без всяких сомнений, кощунственно и неприемлемо. Но это предшествующая традиция, алгоритм «узкого пути», в России и не применялась никогда. А Фрейд с Юнгом (на тот период – президентом IPA) изначально заявили: «русский материал» таков, что психоаналитический опыт тут может быть пережит не индивидуально, а только в групповом режиме. Как в рыбьем косяке… Но этот опыт будет реально психоаналитическим, причем даже более наглядно-психоаналитическим, чем соответствующие «потуги» отдельных рыбешек, отпавших от косяка и попавшихся на импортный крючок или блесну.
Так и произошло, и этот реальный, но групповой психоаналитический опыт был организован для слушателей «психоаналитических институтов нового типа», первым из которых как раз и был ВИЕП. К 1996 году алгоритм такого «психоанализирующего обучения» (фактически четырехлетнего тренинга самопознания) был отлажен и начал распространяться по России и постсоветскому социокультурному пространству. Сам я организовывал развертывание этой модели «обучения» в соответствующих институтах Новгорода, Новосибирска, Хабаровска и Киева, но в целом по стране и в ближнем зарубежье таких «методологических франшиз» ВЕИПа было гораздо больше. И речь шла не только о филиалах данного Института. Множество частных и государственных университетов, институтов и образовательных центров организовывали похожие циклы «психоаналитического обучения» в режиме профессиональной переподготовки.
Уже через год, в декабре 1997 года, многочисленные объединения выпускников подобного рода «обучающих проектов» были собраны в Национальной Федерации Психоанализа (со штаб-квартирой в ВЕИПе), которая озаботилась их постдипломным тренингом и супервизионным контролем над их практикой.
Все это было в 90-е годы, которые сегодня вспоминаются как романтический период «живого психоанализа», как некоей коллективной игры, далекой, к сожалению, как от профессиональных задач, так и от реалий отечественного законодательства.
В «нулевые» эти груз этих задач и давление этих реалий приняли на себя «психоаналитические менеджеры», окончательно приватизировав основную часть отечественного психоанализа и создав на его пространстве свои феодальные (практически – наследуемые) вотчины. Задачи, которые они решали, были важны и предельно насущны, но решали они их, работая с психоаналитическими сообществами и институциями как с бизнесом, который должен приносить прибыль. В результате групповой психоаналитический процесс, который имел место в «психоаналитических институтах нового типа», был задавлен лицензионными и аккредитационными требованиями, а профессиональные сообщества, подключенные к международным психотерапевтическим организациям, деградировали до уровня контрольных органов выполнения сертификационных требований.

ЧТО СЕЙЧАС ЕСТЬ

Диагноз я уже произнес, но теперь впишу его в предложенную мною метафорическую рамку.
«Капель» как капала, так и капает себе потихоньку, развиваясь по своей логике и постепенно выстраивая в России традиционную модель функционирования и воспроизводства клинической психоаналитической практики по модели «капельницы».
У этого «узкого пути» своя логика и по этой «капельной» логике психоаналитический институт в том же Санкт-Петербурге мог и должен был появиться тогда, когда появились бы сертифицированные психоаналитики, объединились бы в сообщество и начали вести обучающие семинары, воркшопы и супервизионные группы для кандидатов, поднимающихся с их кушеток. То есть даже не сегодня, когда несколько питерских сертифицированных психоаналитиков еще только завершают усилия по организации обучающей группы («study group»), которая со временем, лет этак через пятнадцать-двадцать, возможно, и будет развернута в полноценный психоаналитический институт.

В области же «психоаналитического половодья» ситуация не столь стабильна. Порожденные им бурные потоки людей, получивших опыт «групповой психоаналитичности» в «психоаналитических институтах нового типа», закрутили турбины «денежных машин», а потом были направлены в резервуар «психоаналитической психотерапии». Где эти потоки подвергаются «вторичной обработке» в режиме «профессионального тренинга».
Сами же такие институты были преобразованы в обычные коммерческие ВУЗы по обучения психологов с небольшим креном в сторону все той же психоаналитической психотерапии (т.е. выпускники стекают во все тот же резервуар).
Вся эта «гидропоника» приносит еще деньги «психоаналитическим менеджерам», но выжимать ресурс контроля над этой массой приходится уже почти досуха. Казус МОО «ЕКПП» как раз и показывает, что психоаналитические менеджеры не могут далее делить со своими зарубежными партнерами, дававшими им имиджевую поддержку, даже небольшие денежные суммы, поступающие за тренинговую сертификацию. И разрыв отношений с международными организациями позволит выжать из подвластной им массы еще немного дополнительных денег. Кое-что даст дискредитация «конкурентов», массовый «набор в члены» и новый этап «грандпарентинга», т.е. раздачи профессиональных статусов (но уже доморощенных) просто за деньги, без выполнения нормативов.
Но дальше уже все – этот ресурс выжат досуха.
И это очень хорошо, поскольку «золотоносную жилу» психоаналитические менеджеры ни на что бы не покинули. А отработанный, как им кажется, пласт можно и бросить на произвол судьбы, предоставив массовый сегмент российского психоанализа его собственному будущему.

ЧТО БУДЕТ

И каково же это будущее? Не хочу гадать и пророчествовать, расскажу лишь о том, что уже появилось и что явным образом имеет перспективу.

Про «капельницу», организуемую в России членами и кандидатами IPA и PPS, я пророчествовать не стану. Там просто нет повода для пророчеств – все развивается по плану, а внеплановый отсев идет только по линии этических нарушений.

Будущее группы выпускников ВЕИПа и примкнувших к ним немногочисленных психоаналитических психотерапевтов «иной селекции», которые в июне разорвали отношения с международным сообществом коллег и сплотились вокруг Михаила Решетникова в МОО «ЕКПП», полностью зависит от фантазий и бизнес-идей их лидера. Так что – будем смотреть и комментировать. Напрашивающийся вроде бы и всеми ожидаемый их уход в сторону «психоаналитического евразийства» не состоялся пока что по соображениям гордыни («Какой может быть международный психоанализ со штаб-квартирой в Бишкеке!»). Да уж, из Вены в Бишкек – это был бы слишком крутой вираж! Пока же они явно собираются замкнуться в местечковой самодостаточности и выдавать друг другу «сертификаты настоящей ЕКПП, зарегистрированной в соответствии с законодательством», которые будут сами печатать и сами подписывать. И со всеми при этом судиться… Интересные перспективы, вполне достойные описания и аналитического исследования.

Что же касается тех психоаналитических психотерапевтов, психоаналитических консультантов, и прочих дипломированных специалистов по чему-то психоаналитическому, то они в своей массе вполне созрели в России для формирования профессиональных сообществ. Но не фиктивных сообществ, создаваемых психоаналитическими менеджерами для аккумулирования и конвертации в денежный доход ресурса массовой зависимости, где манипулятивное использование маскируется под личиной профессионального тренинга, а сообществ настоящих. Которые создаются на основе взаимной заинтересованности и занимаются организационной поддержкой обучения, повышения квалификации, обмена опытом и профессионального тренинга. А не борьбой с врагами, внутренними или внешними.
Подобного рода организации совсем не обязательно должны быть привязаны к существующим ныне феодальным структурам – будь то королевство Решетникова (ныне сократившегося до размеров графства) или же империя Макарова.
Не должны они быть и филиалами тех или иных зарубежных корпораций и объединений, с любыми из которых они смогут выстраивать любые типы отношений. Или не выстраивать, причем без пафоса восхваления или поливания грязью зарубежных коллег (в зависимости от курса рыночной конъюнктуры или же смены настроений вождя).
Да и вождей в подобного рода организациях не будет, а тем более – вождей несменяемых и норовящих передать свою власть по наследству своим родным или близким.
И возникать они должны снизу, из региональных групп методической поддержки и коллегиального общения.

Появление подобного рода организаций, как я полагаю, и запустит новый этап «возрождения» психоанализа в нашей стране – по счету уже третий. Запустит, завершив алгоритм того особого пути, которым мы пошли в сторону обретения «психоаналитичности» в 90-е годы, уже вроде бы ухватили этот особый опыт, переживая его в групповом режиме («как рыбы в стае»), но потом свернули не туда и отработали своего рода штрафной круг «эпохи психоаналитического феодализма».
Двигаясь по этому особому пути, мы оторвали психоаналитическое образование от личного и профессионального тренинга, тем самым обеспечив кандидатам-слушателям опыт обретения психоаналитичности черед групповое погружение в психоаналитическое знание, особым образом пре-подаваемое. Такой опыт заменил им «личную терапию» и предшествовал их тренингу. Мы поставили лошадь тренинга позади телеги обучения, но эта конструкция в итоге все же поехала. А вот теперь у нас появляется шанс позади этой лошади прицепить еще и само желание куда-то ехать. Т.е. выпускники «психоаналитических институтов нового типа», прошедшие в сотрудничестве с зарубежными коллегами профессиональный тренинг, вполне могут в какой-то своей части заинтересоваться психоанализом, от которого они сегодня так яростно отгораживаются, и перейти к процессу обретения персональной психоаналитичности.

Для этого нужно только два условия.
Во-первых, нужно возродить алгоритм четырехлетней модели психоаналитического обучения, выработанной в середине 90-х и практически убитой сегодня по вине психоаналитических менеджеров – хозяев нынешних уже исключительно «якобы психоаналитических» институтов. Нужны новые институты, не виртуальные и не дистанционные, с реальным групповым общением с реальными психоаналитиками, которых в России очень мало, но они все же есть.
И второе – следует максимально широко заманивать в психоанализ, поддерживая усилия этих «реальных психоаналитиков», которые они предпринимают, демонстрируя психоаналитичность и как состояние, и как особое знание, и как набор уникальных возможностей. Я тут добавлю тут к уже названному Степану Мощенко с его феноменально интересным YouTube-каналом по основам психоаналитичности, имена таких звезд отечественного психоанализа как Виктор Мазин и Дмитрий Ольшанский. Не забуду назвать и себя, надеясь, что проводимые мною онлайн-тренинги персональной психоаналитичности, которые возобновятся в октябре, тоже для кого-то стали или станут толчком для продвижения в сторону психоанализа.

Получается странно, шиворот-навыворот… Ведь «в норме» личный анализ приводит людей к тренингу, сопрягаемому с обучением. А у нас получается, что обучение приводит к тренингу, в ходе которого возможен прорыв к личному анализу. А почему бы и нет? Кто сказал, что норма бывает одна для всех? Мы ведь помним: что русскому хорошо, то немцу – смерить! Может быть верно и обратное?

На этом закончу. Спасибо за вопросы и за желание все это выслушать.

П.Л.: Давайте поговорим теперь о современном состоянии «психоаналитических институтов нового типа». Живо ли сейчас то воздействие, которое было организовано в них изначально?

В.М.: Давайте вернемся… Только я хотел бы уточнить формулировку вопроса и рассказать об том особом психоаналитическом опыте, который слушатели ВЕИПа получали на протяжении 90-х годов. Прежде всего потому, что именно в тот период я для них этот опыт организовывал, проводил и отслеживал его результаты, опираясь на «обратную связь» (не в полной мере отслеживал, как сейчас стало ясно, но все же). Все, что в этом Институте произошло позднее, после поглощения четырехлетней модели психоаналитического обучения, о которой я сейчас рассказу поподробнее, четырехлетней программой подготовки бакалавров по «Психологии», психоаналитическим опытом назвать было уже нельзя. И даже потеря Институтом аккредитации, т.е. обязательства строго следовать нормативам государственных образовательных стандартов, ничего, к сожалению, не изменила. И ВЕИП сегодня – это не психоаналитический институт и даже не «психоаналитический институт нового типа». Это просто коммерческий ВУЗ, где осуществляется обучение бакалавров и магистров по психологии, а также – профессиональная переподготовка, среди пяти направлений которой есть и психоаналитическое, осуществляемое за 1,5 года исключительно дистанционно (!). Последнее – уже на уровне бреда, но тут, как говорится, уже ничего святого, только бизнес… А на рынке ценят оригинальные упаковки традиционных товаров. Недавно в Инстаграме в наткнулся на рекламную странице ВЕИПа. Там, как и положено, много фотографий и всего одна фраза: «ВЕИП – первое учебное заведение, реализующее дистанционное обучение в области психоанализа». Т.е. этот бред активно реализуется.

Кстати и сам хозяин и ректор института это прекрасно понимает, называя в последние годы ВЕИП «психологическим институтом нового типа». Аббревиатура вроде та же – ПИНТ, но уже без привязки к психоанализу.
Психология в данном случае просто убила психоанализ, а психологический государственный образовательный стандарт – созданный и отработанный во второй половине 90-х учебный модуль психоаналитического образования, т.е. образования психоаналитичности в групповом режиме через особым образом организованное погружение в психоаналитическое знание.

Для меня, и думаю – не только для меня, эта тема очень важна, поскольку в России основная масса людей, стремящихся к профессиональной работе в области психоаналитической практики, приходят в нее через «психоаналитическое обучение», совмещаемое с психологическим образованием.
И это становится уже нашей общей бедой.
Бесперспективность идеи о возможности сочетания «психоаналитического обучения» с  государственным образовательным стандартом по «Психологии» стала очевидной уже во второй половине 90-х, когда соответствующий эксперимент был проведен на базе факультета социальной медицины Государственной еврейской академии им. Маймонида, который был развернут в стенах ВЕИПа. При высочайшем качестве образования и без преувеличения – выдающемся по квалификации преподавательском составе (тут стоит добрым словом вспомнить Алексея Чечулина – первого декана и организатора этого факультета) ничего психоаналитического там не родилось. Увы – в телегу единого дидактического проекта нельзя впрягать «коня» стандартизированного высшего образования и «трепетную лань» психоаналитического обучения (не говоря уже о глубоководных метафорах психоаналитического тренинга). Этот «конь» будет довлеть по определению, а наш российский «конь», т.е. госстандарт по «Психологии», основанный на антипсихоаналитической по букве и духу психофизиологической парадигме – тем более. А «лань» подергается, подергается, да и успокоится; научится топтаться рядом с «конем», питаться его объедками и тянуть свою лямку в едином с ним направлении.

Сам я, правда, тоже не сразу поверил в пагубность сочетания программных требований российской системы высшего образования (бакалавриата и магистратуры) с психоаналитическим обучением и почти десять лет потратил на соответствующие эксперименты. В Санкт-Петербургском гуманитарном институте в период, когда я там директорствовал, т.е. с 2003 по 2012 год, реализовывались программы высшего профессионального образования по «Психологии», «Государственному и муниципальному управлению», «Менеджменту организаций», «Рекламе и связям с общественностью» с насыщением их факультативами и курсами по выбору из области «прикладного психоанализа». И те тысячи специалистов – психологов и менеджеров, который мы тогда подготовили, работают (и надеюсь – успешно) по специальности, но… Но опять же – ничего психоаналитического и тут не родилось.

Вывод тут прост – российские образовательные стандарты настолько токсичны для «семян психоанализа», что последние на почве отечественного высшего образования не прорастают. Причем не прорастают в режиме «совсем», поскольку то небольшое смятение ума, которое порождается включением в программу профессионального высшего образования спецкурсов и факультативов по психоанализу, способно обесценить получаемые в таком образовании «компетенции», но новые создать не способно.
Все российские «психоаналитические» проекты высшего образования давно это поняли и используют психоанализ только в роли привлекательной торговой марки. В том же ВИЕПе слово «психоанализ» также уже не звучит как прежде, развертываясь в систему травмирующего и трансформирующего знания (за исключением того, что там делает Виктор Мазин, но это уже глас вопиющего в пустыне), а просто используется в рекламных целях.
Отмечу, что есть тут и исключения. Те «психоаналитические институты нового типа» и отдельные «программы психоаналитического обучения», которые избежали искушения наборов на программы высшего образования (а это ведь чисто коммерческая история), сохранили природу изначально заложенного в таком обучении воздействия, впервые придуманного и апробированного в ВЕИПе. В качестве примера могу сослаться на работу киевского Международного института глубинной психологии, соучредителем которого я был в свое время и наладил тогда, в самом начале «нулевых», программный алгоритм его работы как своего рода «франшизы» ВЕИПа. По этой программной модели МИГП и работает, не поддаваясь искушениям перехода на уровень высшего образования и сохраняя чистоту воздействия ничем не замутненного психоаналитического знания. И итоговый «ПИНТ-эффект» там колоссален, включая и те побочные его проявления, которые «Летописец» ныне анализирует на материале корпоративной активности Михаила Решетникова и его команды. Хотя и ослаблен уменьшением срока воздействия до двух с половиной лет; но тут уж ничего не поделаешь – любой коммерческий проект вынужден подстраиваться не под природу изучаемого опыта (того же психоанализа), а под требования рыночной конкуренции.

Мне хотелось бы сейчас обобщить сказанное в форме ряда коротких тезисов.

Первое: отработанная за столетие классическая модель психоаналитического института (впервые созданная Максом Эйтингоном в Берлине в 1920 году) в России как была нереальной в начале 90-х, так осталась таковой доныне.
Второе: совмещение в России «психоаналитического образования» со стандартами «профильного» высшего профессионального образования (бакалавриата и/или магистратуры) также ничего психоаналитического в итоге не порождает
И третье: модель «психоаналитического института нового типа», созданная в России к середине 90-х, давала и дает возможность обеспечить слушателям реальный психоаналитический опыт.
Правда – исключительно групповой опыт, очень рискованный (без предварительной «личной терапии» и поддерживающего «дидактического анализа»), чреватый кучей «побочек» – и индивидуальных, и групповых. Но реально психоаналитический опыт, дающий шанс войти в пространство психоанализа. Шанс обрести «психоаналитичность», а не имитировать ее внешние признаки.
Правда, только при наличии ряда условий:
- Если этот опыт будет полноценен, развернут в виде четырехлетнего модуля, разбитого на три последовательно проходимые стадии (о них я вам расскажу в конце интервью).
- Если этот опыт не будет «разбодяжен» никакой антипсихоаналитической примесью; особенно опасна тут, по мнению самого Фрейда, триада приграничных психоанализу, но кардинально отличных от него концепций и практик: психология, философия и медицина.
- И если то, что мы называем здесь «побочными последствиями» воздействия психоаналитического знания, т.е. особенности групповой психодинамики слушателей «психоаналитических институтов нового типа», производные от процесса обучения, будут использоваться по назначению. Т.е. для устойчивой и неодолимой зависимости от процедуры психоаналитического тренинга, для подавления гордыни и принятия выработанных поколениями психоаналитиков правил и запретов. А не для строительства сектантских сообществ и не для манипулирования ими во имя удовлетворения желаний их лидеров.
Казалось бы – как просто. Но пока что за все долгие годы, прошедшие со дня возникновения ВЕИПа как первого «психоаналитического института нового типа», эти три условия ни разу не совпали. Ни в России, ни на Украине, ни даже в Вене – колыбели психоанализа, где работает один из крупнейших «психоаналитических институтов нового типа» – частный университет имени Зигмунда Фрейда (SFU). Нигде и ни разу…

П.Л.: А почему?

В.М.: Ответ очевиден. В России, как «Летописец» уже отмечал в своих выпусках, инициативу развертывания психоаналитического движения изначально взяли на себя не сообщества, а «психоаналитические менеджеры».
Менеджеры, для которых сам психоанализ был не целью, а средством. Средством получения прибыли в области предоставления образовательных услуг, а также – в области «ремонта и сервисного обслуживания» того продукта, которых они производили (я имею в виду выпускников многочисленных образовательных проектов «психоаналитического толка»).
В ходе развертывания этого бизнеса обнаружилось, что помимо денег он производит некий побочный продукт – групповую и весьма устойчивую зависимость. Которую можно монетизировать, а можно и непосредственно использовать для исполнения желаний.
А желание у любого менеджера одно – формирование контроля над рынком и максимальное расширение продаж. Как путем привлечения новых потребителей, так и за счет «удержания в зоне психоаналитического обучения» имеющихся клиентов.
И если в индивидуальном, парном (семейном), детском или групповом вариантах психоаналитической терапии прописаны четкие запреты на использование побочного эффекта возникающей зависимости вне терапевтических целей (если только не считать таковым использованием нашу главную цель – удержание клиента/пациента в анализе), то в области «психоаналитического обучения» таких запретов (этических и организационных) просто не существует.
Не существует по понятной причине. В классической модели психоаналитического тренинга психоаналитическое знание подается «порционно», т.е. в виде относительно кратковременных семинаров, вмонтированных в динамику взаимосвязи тренингового анализа и супервизируемой практики и клинических разборов. И используется оно там сугубо в защитных целях. И поэтому во всех моделях тренинга, кроме уругвайской, кандидаты могут сами выбирать темы теоретических семинаров, прикрывая тем самым бреши в своей системе защит потребными им рационализациями.
Модель же травматического погружения в особым образом (пре)подаваемое психоаналитическое знание, создающее уникальный опыт группового психоаналитического процесса, была создана в «психоаналитических институтах нового типа» вне требований столетнего опыта психоаналитического тренинга, более того – вопреки всем нормам и правилам этой традиции.
Тут все было впервые и вновь. И никто тогда, когда эта модель заработала, начав с 1996 года массово производить свой продукт – людей с особым типом психики, основанном на четырехлетней модели сворхтравматичного группового погружения в психоаналитическое знание, не мог заранее описать все ее побочные эффекты и потенциальные угрозы. Так что никаких изначальных запретов и предписаний (ни этических, ни организационных) тут не было и в помине.
Сегодня, когда обновленная модель «психоаналитического института нового типа» как альтернативный традиционному путь к психоаналитической практике заработала не только в России и на постсоветском пространстве, но и в Европе, а местами даже и в Америке (по этой модели развертываются сегодня некоторые образовательные программы Института Уильяма Алансона Уайта, в основном – ориентированные на кандидатов из России), давно назрела и даже давно перезрела необходимость введения жестких этических норм и ограничений в области психоаналитического образования.
Только тогда мы будем хотя бы формально ограждены и от индивидуальных злоупотреблений трансферентной зависимостью слушателей (чего в истории того же ВЕИПа было немало), и от использованием психоаналитическими менеджерами итоговой групповой зависимости выпускников не в целях их дальнейшего профессионального роста. А для строительства психоаналитических сект (псевдокорпораций), не для усиления своего контроля и не для расширения своего бизнеса.
Тут есть, правда, одна проблема, которую явно настала пора обсуждать. А именно: какая профессиональная корпорация, какого типа психоаналитическое сообщество сможет не только выработать такой Этический кодекс психоаналитического обучения и сможет контролировать его исполнение? Причем Кодекс психоаналитического обучения именно в том его виде, который реализуется в «психоаналитических институтах нового типа», где это обучение оторвано от всех компонентов психоаналитического тренинга.
Но для этого, т.е. даже для начала такого обсуждения, должна произойти своего рода революция и психоаналитическое образование должно перейти из рук приватизировавших его «менеджеров» в руки профильных комитетов профессиональных сообществ.

П.Л.: Как Вы оцениваете ту роль, которую «психоаналитический менеджмент» сыграл в истории новейшего российского психоанализа? И каковы его дальнейшие перспективы? Как далека от нас та революция, которую Вы сейчас упомянули? И возможна ли вообще «реприватизация» психоаналитического образования, переход его под корпоративный контроль?

В.М. Я неоднократно заявлял, что без усилий «психоаналитических менеджеров» всего того, что произошло в России за последние тридцать лет в области психоаналитического обучения, тренинга и практики (в особенности – в области психоаналитической психотерапии) просто бы не было. Давайте мысленно уберем из реальности все то, что было организовано этими предприимчивыми людьми в данной области рынка услуг (так они воспринимают психоанализ). И что останется? Очень немногое: небольшие группы сертифицированных психоаналитиков, прошедших шаттловый анализ и обучающие семинары зарубежных специалистов, а также – несколько десятков кандидатов, организованных в паре московских учебных группах IPA. И это все, что традиционный путь вхождения в психоанализ смог создать за тридцать лет!
«Психоаналитические менеджеры» создали для всех нас определенные возможности, изменили реальность, сделали психоаналитический опыт возможным в России. Особую признательность в этой связи мне хотелось бы выразить по этому поводу покойному Арону Белкину, первому и главному российскому «психоаналитическому менеджеру».

Но сейчас их время подошло к концу и к счастью мы сегодня стоим на пороге упомянутой мною революции. И не по причине активности психоаналитических сообществ, которые «психоаналитические менеджеры» практически полностью контролируют (борьбой за такой контроль как раз и был недавний казус с расколом ЕКПП-Россия и консолидацией одного из ее осколков – МОО «ЕКПП» – вокруг Михаила Решетникова, одного из самых активных «психоаналитических менеджеров», который, кстати, и ввел этот термин в корпоративный оборот.
А потому что, в погоне за властью и деньгами такие менеджеры потеряли тот психоанализ, который собирались деятельно развивать в России. И торгуют ныне некими суррогатами, упаковывая их в психоаналитические обертки. И долго такое продолжаться просто не сможет.

Более того, все то живое и психоаналитическое, что было создано в «психоаналитических институтах нового типа» в 90-е годы, было целенаправленно разрушено «психоаналитическими менеджерами» на правах их хозяев. Стремившихся к новым источникам прибыли, а не к эффективности психоаналитического обучения как группового тренинга.
Проиллюстрирую сказанное на примере Восточно-Европейского института психоанализа: сформированная к 1996 году и апробированная на пяти первых выпусках этого института модель группового психоаналитического воздействия, о природе которой я уже рассказывал, после 2000 года воспроизводилась какое-то время по инерции, все более и более засоряясь компонентами психологического образовательного стандарта. А потом, где-то в середине «нулевых» она окончательно умерла. Почему?
Полагаю, что в качестве психоаналитического института ВЕИП был «убит» исключительно коммерческими интересами его «главного учредителя» Михаила Решетникова, со временем ставшего его единоличным владельцем. Был «убит» потому, что интересы бизнеса и рыночной конкуренции потребовали его радикальной перестройки по модели аккредитованного ВУЗа
Я всегда полагал и открыто отстаивал это свое мнение, что бизнес-идея о придании «психоаналитическому обучению» статуса лицензируемого и аккредитованного высшего образования (а тем более – по стандарту такой открыто альтернативной психоанализу специальности как «Психология») была ошибочной. И никакие обильно звучавшие ссылки на «российскую специфику» не могут ее оправдать. Ее реализация разрушила все реально психоаналитическое, что было в этом институте. И разрушило, подчеркну еще раз, исключительно по соображениям коммерческого характера, ради более эффективной торговли на рынке образовательных услуг. Нынешнее же лишение ВЕИПа государственной аккредитации не стало поводом для реставрации его как психоаналитического института. Коммерческие интересы по-прежнему довлеют, так что лишение аккредитации породило лишь более сложные схемы выдачи дипломов.
Но когда я говорю о «разрушении всего психоаналитического» в данном институте, я говорю именно об институте как модели комплексного аналитического воздействия, а не о тех уникальных людях, о которых я уже говорил ранее в этом интервью. Не о тех его слушателях, которые сразу же стали преподавателями, а впоследствии – опытными практиками в области психоаналитической психотерапии. Накопленный ими опыт колоссален (и дидактический, и клинический), любое их выступление – шедевр психоаналитической эксгибиции. Но эти великолепные солисты сегодня играют по отдельности каждый свою партию. А того оркестра, который был в свое время и который обеспечивал слушателям реальный групповой психоаналитический опыт, больше нет. Только это я имею в виду, когда говорю о «разрушении всего психоаналитического», не желая обидеть никого из этих моих давних коллег и друзей или обесценить их индивидуальные достижения.

Что же касается темы грядущей «революции», то тут я хочу отметить важность и «судьбоносность» того рубежа, к которому сегодня, на тридцатый год своего постсоветского существования, подошло российское психоаналитическое движение.
В течение этих лет, помимо многого прочего – и славного, и дурного, была постепенно осуществлена приватизация отечественного психоанализа (в его массовой составляющей, производной от активности выпускников «психоаналитических институтов нового типа») упомянутыми «психоаналитическими менеджерами.
Обучение «дипломированных психоаналитиков» и их последующий профессиональный тренинг стали бизнесом, причем бизнесом не рыночно-капиталистическим, а феодальным. Т.е. основанном не на продаже некоего привлекательного рыночного продукта (с этого все начиналось, но быстро заглохло), а на создании многоуровневой системы (своего рода – пирамиды) личной и групповой зависимости. «Психоаналитические менеджеры», разными путями ставшие владельцами психоаналитических институтов, полагают слушателей и выпускников этих институтов неким ресурсом, допуск к которому они и продают. В основном – в режиме оброка, т.е. взымая в свою пользу оговоренную процентную долю заработка тех, кто проводит с этим контингентом психоаналитическое обучение (семинары, практикумы, и пр.) или компоненты психоаналитического тренинга.

Для того, чтобы этот бизнес работал без перебоев, «психоаналитическим менеджерам» необходим абсолютный властный контроль, который осуществляется как через административный ресурс (эти владельцы как правило – и бессменные руководители психоаналитических институтов), так и через корпоративные сообщества, которые эти менеджеры выстраивают и перестраивают «под себя» в соответствии со своими текущими интересами и перспективными планами. Кстати, и казус МОО «ЕКПП», так подробно и так сложно анализируемый «Летописцем», порожден этими же обстоятельствами – борьбой такого менеджера как «психоаналитического феодала» за контроль над своими крепостными и своими территориальными вассалами.
Подобного рода «феодализация» отечественного психоанализа начала складываться еще на пороге Миллениума. Кстати наш с Львом Щегловым уход из ВЕИПа в 2000 году был связан именно с этим – с начавшим проявляться «хозяйским» восприятием даже ведущих преподавателей, соучредителей и соруководителей института (а я на тот период был первым проректором ВЕИПа) как лично и профессионально несвободных крепостных, не имеющих права на любого рода активность, без указания или разрешения «помещика». И с открытым запретом любой активности, не приносящей прибыли «хозяину». Это было просто отвратительно и мы ушли, организовав ряд собственных проектов.
Уже через десять лет после нашего ухода такая система феодальной зависимости сложилась окончательно. Ее позорным апогеем была известная история с Сергеем Соколовым, одним из ведущих питерских психоаналитиков, который был со скандалом уволен из ВЕИПа и лишен всех статусов и званий за то, что, принимая пациентов вне института, не платил оброк «хозяину». Логика обвинений была «железной»: это ведь не просто пациенты, а хозяйские крепостные, его собственность – слушатели и выпускники. Любого рода работа с ними возможна только при условии уплаты оброка, все иное – воровство (предпринимались даже попытки начать против Сергея уголовное преследование, только вот не все феодальные ретро-фантазии вписываются в современное законодательство). Эта история широко известна, поскольку была последней в череде публичных «порок» непослушных дворовых и беглых «крепостных». После нее вся эта одиозная практика ушла в тень, больше не являясь предметом открытого корпоративного обсуждения. А ее основанием стал негласный закон: хотите охотиться в барском лесу или пахать барское поле – платите. Или подыхайте с голоду на свободе. Кто-то при этом все же выбрал свободу, кто-то остался работать в поместье на хозяйских условиях; этот выбор каждый делает сам и я не собираюсь его комментировать.

Сегодня же, повторяю, мы подошли к черте, за которой власть «психоаналитических менеджеров» заканчивается, а «странным образом» (это еще очень мягко сказано) проведенная ими приватизация отечественного психоанализа подлежит пересмотру.
Любого рода крепостное право имеет свой предел, любого рода феодальная система личной зависимости и основанного на ней рентного дохода рушится под давлением корпоративных цехов, т.е. объединений свободных профессионалов.
В сегодняшней России уже появились многочисленные психоаналитики и психоаналитические психотерапевты, свободные от морока личной и/или групповой зависимости от «вождей» и «хозяев». Из помещичьих усадеб на «вольные хлеба» уходят сегодня уже не единицы и не десятки – сотни бывших «крепостных». Уходят и создают свои профессиональные сообщества, целью которых становится не служение в режиме секты интересам хозяйского бизнеса, а создание корпоративной системы профессионального психоаналитического тренинга. В том числе – и реальных психоаналитических институтов, поддерживаемых корпоративно, создание которых в России явно не за горами.

В этих условиях последним ресурсом у психоаналитических менеджеров, из-под под ног которых уходит привычная опора власти, дающей доход, является та групповая зависимость, которая была сформирована у слушателей принадлежащих им «психоаналитических институтов нового типа» в тот период, когда там был организован реальный групповой психоаналитический тренинг.
Мобилизовав этот ресурс, обрезав связи с международными сообществами, запугав «дворовых» ужасами «голодной свободы» и организовав травлю «беглых крепостных», всесильные ранее «феодалы от психоанализа» еще держатся, но переживают ныне не лучшие времена.
Но даже эти, уже явно не благоволящие им времена, явно подходят к концу.
И потому данный проект «Летописца» так актуален – ведь прояснение зависимости «старой гвардии» веиповских крепостных от своего «барина» для многих из них может стать опорой для выхода на свободу из последней резервации «психоаналитического феодализма» –  МОО «ЕКПП». Поскольку то воздействие, которому они подверглись, было рассчитано на совершенно иной пролонгированный эффект, связанный не со служением «хозяину», а с профессиональным развитием и совершенствованием. Их просто обманули, преследуя корыстные цели…
Возможно понимание этого поможет им освободиться.

Окончание следует…

П.Л.: Итак – технологии воздействия на «ПИНТ-слушателей»… В чем же они изначально заключались, как формировались и как реализовывались?

В.М.: Не торопитесь… Давайте сначала поговорим о предпосылках появления на свет той модели коллективного психоаналитического опыта, организуемого через погружение в «психоаналитическое знание», которую мы тут называем «психоаналитическим институтом нового типа».
Я расскажу о них на примере Восточно-Европейского института психоанализа, который сегодня, к сожалению, по ряду причин перестал быть психоаналитическим институтом, но в 90-е годы был первым и эталонным «психоаналитическим институтом нового типа», можно даже сказать – своего рода исходником и прообразом всех таких институтов.
У тех людей, которые тогда приходили на «обучение психоанализу» в ВЕИП, не было никакого предшествующего аналитического опыта. И на тот период, как я уже говорил, и быть не могло. В основном это были люди, движимые некими фантазиями и иллюзиями по поводу того, что такое психоанализ, как в него входят и чем в нем занимаются.
По своему базовому образованию они были настолько далеки от психоанализа, что явным образом интересовались им в личных, а не профессиональных целях. Вот данные из моего архива по набору 1997 года, когда «ПИНТ-модель» была уже полностью развернута (вечерники, жители Санкт-Петербурга). Из 50 человек, поступивших на обучение: 23 инженера, 8 педагогов и 8 врачей (в основном – гигиенистов!?), 3 географа-картографа (!), 3 экономиста, физик, юрист, филолог… И ни одного психолога, кстати говоря. При том, что психологов в тот период «готовили» практически все ВУЗы без исключения, как государственные, так и частные. Очевидно, что психофизиологический по своему содержанию госстандарт по «Психологии» (и сейчас помню его номер – 020400, такой ужас не забывается) не формировал у студентов и выпускников психфаков профессионального интереса к неосознаваемым глубинам человеческой психики. Их больше интересовала «научная психология» с ее корреляциями и статистическими методами обработки данных.
Стоит отметить, что ярким исключением на этом фоне был психфак МГУ, где уже в конце 89-х по инициативе М.Ш.Магомед-Эминова была создана Психоаналитическая ассоциация СССР. В 90-е она была переименована в ПАРФ – Психоаналитическую ассоциацию Российской Федерации, при которой работали Институт психоанализа, Центр детского психоанализа, Центр травматического стресса; издавались «Психоаналитический журнал» и «Психоаналитическая газета». Да и сегодня психологический факультет МГУ, в отличие от своего питерского «собрата», весьма дружественен психоанализу. Достаточно напомнить о том, что его деканом является Юрий Зинченко, психоаналитик, член IPA, а Игорь Кадыров, глава Европейского психоаналитического института (IPA/EFP), руководит в МГУ магистерской программой по психоаналитическому консультированию и психотерапии.

Но я опять отвлекся. Вернемся к предпосылкам…
Часть слушателей, приходящих в ВЕИП из чистого любопытства, не замутненного «внутренним зовом», столкнувшись с травматичностью психоанализа как знания, т.е. с тем предельно болезненным ударом по их обыденным представлениям о себе и о мире психического, просто уходила. Стоило бы, кстати, отследить судьбы этих людей, своего рода «подранков психоанализа», получивших ударную травму, но не сформировавших по ее итогам ментальной и деятельной защиты. Подобного рода исследование, кроме всего прочего, показало бы лживость утверждений о бессмысленности и надуманности «психоаналитического знания». Да – это «знание» очень странно выглядит (и я говорю о нем в кавычках, поскольку «знание о бессознательном» есть явный оксюморон). Но действует оно с эффективностью кувалды…
Стандартный отсев после первого курса в тот период, когда ВЕИП еще был психоаналитическим институтом, т.е. когда в нем реализовывалась четырехлетняя программа целевого «психоанализирующего» группового воздействия в измененных состояниях психики, как я уже говорил, составлял примерно 30 процентов. С коммерческой точки зрения это было весьма печально и Михаил Решетников постоянно пенял мне на это; но без такого отсева мы бы столкнулись с открытой психотизацией части слушателей и потому он был необходим (как своего рода клапан аварийного сброса давления на паровой машине, предохраняющей ее от взрыва).

Уходили как правило и те, кто был ориентирован на чистую прагматику получения новой и доходной профессии. Но они уходили чуть позже, во второй половине срока обучения, когда понимали, что учеба в «психоаналитическом институте нового типа» предоставляет им в лучшем случае – рассказы о психоаналитической практике тех, кто ею занимается (а в худшем – тех, кто о ней читал и имеет о ней смутное представление); собственный же профессиональный тренинг им «светил» только после окончания обучения и пролонгировался еще на несколько лет. Прагматиков это не устраивало и они уходили в область «нетрадиционных» консалтинговых и терапевтических услуг, где институтские дипломы были не нужны.

Но у большей части приходящих на «обучение психоанализу» была некая предрасположенность, своего рода – изначальная уязвимость, которая в любой другой ситуации привела бы их на психоаналитическую Кушетку. Поскольку это тогда было невозможно, то Кушеткой становилась Парта такого вот института, где «психоаналитическое образование» было оторвано не только от профессионального психоаналитического тренинга, но и от индивидуального психоаналитического опыта как такового.
Но сидя за этой Партой слушатели «психоаналитического института нового типа», развернутого в его полноценной 4-летней модели глубинного воздействия, получали вполне реальный психоаналитический опыт, хотя и групповой. Обязательное чтение и конспектирование фрейдовских работ насыщало их память соответствующими запросу рационализациями; лекционные же занятия «оживляли» эти рационализации, вводя их в динамику проекций и интроекций. По эффекту это было нечто подобное сказочной «мертвой» и «живой» воде. Фрейдовские тексты собирали воедино разрубленные внутренними конфликтами компоненты психики слушателей (собирали концептуально, на уровне принятия ими на веру психоаналитических толкований мира «неосознаваемой психики», но все же…). А лекции позволяли это мертвое пока единство персонифицировать и вобрать в себя через динамику проективной идентификации. Из вера во что-то трансформировалась при этом в веру кому-то.
Поэтому в идеале «психоаналитическая лекция» должна представлять собою некое откровение, некую эксгибицию, некий манифестный самоанализ на заданную тему. И я в своей кадровой политике этот критерий отбора преподавателей считал самым главным. В отличие от Аналитика, работающего за изголовьем Кушетки, Преподаватель психоанализа не может быть нейтральным и пассивным. Тут роли меняются, и он теперь – не пассивный слушатель, а активный транслятор собственного опыта, в идеале рождающегося прямо на лекции в режиме «здесь и сейчас».
Дисциплинарные компоненты образовательного процесса – зачеты и экзамены, защиты курсовых и дипломных работ, «научное руководство» и дидактические консультации – делали этот психоаналитический опыт принудительным, унифицировали его, переламывая неизбежные персональные сопротивления в поток персонифицированных групповых трансферов.
Тематические же занятия по фрейдовским текстам, проводимые в малых группах, были практически полним аналогом группового психоаналитического процесса, со всеми его компонентами и проявлениями: переносом и сопротивлением, групповой динамикой, трансформацией, и пр. Вполне можно было бы часы, проработанные слушателями на этих тренингах, засчитывать им в нормативы пройденного анализа.

П.Л.: Про эксгибиционизм как стиль преподавания психоанализа – неожиданно и странно… Где же Вы брали таких преподавателей?

В.М.: Где брал – сейчас расскажу (чуть не сказал: где брал, там их больше нет).
А предварительно замечу, что нет ничего хуже для «психоаналитического обучения», чем «профессиональный преподаватель». Т.е. человек, который прочитал по теме занятия множество источников, структурировал их содержание и методично его излагает. В таком-то году тот написал то, а этот – это. А позднее вот те все это уточнили и сформулировали вот так. Кому это все нужно? Никому, помимо, конечно, самого этого профессионала, который потратил на предварительное чтение кучу времени и хочет рассказать о прочитанном за деньги.  
Тут нужны были любители, т.е. носители любви к психоанализу и желания им заниматься, психоаналитичность которых бурлила и зашкаливала, переливаясь через край пассивного молчания. Который не читали бы лекцию (зачастую – в прямом смысле этого слова, перебирая бумажки на Кафедре), а проговаривали бы свои ассоциации, переживания, порожденные этими переживаниями образы, из которых здесь и сейчас рождалась бы картина принципиально непознаваемого, а тут странным образом понятого и даже понятного мира Бессознательного.
У меня по этому поводу был даже конфликт с Михаилом Решетниковым, касающийся принципа оплаты труда преподавателей. Изначально существовавшую в Институте систему оплаты в соответствии со «научно-педагогическим статусом» (т.е. степеней докторов и кандидатов наук, профессорских званий, и т.п.) я предложил заменить на оплату в соответствии с рейтингом преподавателя, т.е. его «трансферентным статусом», выявляемым посредством регулярных опросов слушателей. Пришлось даже «шантажировать» своим уходом из Института, если это мое предложение не будет принято.
В итоге оно все же было принято и такая система оплаты практиковалась до тех пор, пока я оставался первым проректором ВЕИПа.
Так для кого же я пробивал эту «денежную реформу»? Где вербовал этих «любителей психоанализа», не имеющих степеней и званий, никогда до того нигде не преподававших, но неодолимо влекомых к жанру живой психоаналитической эксгибиции? Сейчас расскажу, отмечу только, что в этом жанре, названном мною не совсем «приличным» термином, нет ничего неприличного. Достаточно сказать, что в этом жанре практиковал психоанализ сам Жак Лакан. Великолепен был в этом жанре Сергей Черкасов. Мне тоже довелось поработать в этом жанре и не только на лекциях и семинарах. Свои тематические психоаналитические эксгибиции я демонстрировал и регулярно – на ежемесячных Психоаналитических пятницах, которые вел с 1994 по 2000 год, и периодически – за публичных лекциях по «психоаналитической антропологии», посвященных психоанализу человеческой судьбы, любви и счастья, деструктивности, страха и смеха, тела и сексуальности, мужественности и женственности, и пр. экзистенциальных проблем.

Итак, кто же они – идеальные исполнители того воздействия, которому в «психоаналитических институтах нового типа» подвергаются группы слушателей?
Как это ни странно звучит – речь идет о самих слушателях, а точнее – о тех немногих из них (а точнее из нас – ведь я тоже пришел в ВЕИП в 1992 году качестве слушателя первого набора и уже через два месяца после первой своей сессии, которая меня буквально ужаснула, начал там преподавать), кто имел своего рода «органичную предрасположенность» к психоанализу как профессии, кто мог стать организатором и катализатором группового воздействия, кто готов был изначально взять на себя роль проводника в мире психоаналитического знания, персонифицировать страхи и защиты «учебных групп», встать в фокус их трансферентных проекций.
Для нас «психоаналитическая Парта» была тесна. Нам потребно было аналитическое Кресло, которое в данной ситуации приняло форму преподавательской Кафедры. И одновременно эта Кафедра стала и нашей Кушеткой, поскольку – если самоанализ возможен, то он возможен только в подобного рода форме: в виде психоаналитической эксгибиции, разыгрываемой в пространстве группового регрессивного транса.
В этом смысле можно сказать, что и Зигмунд Фрейд прошел свой самоанализ не только к контексте анализа своих снов и не только в переписке с Флиссом, но и на Психоаналитических средах, транслируя на своих учеников потоки импровизаций, ассоциаций и символических толкований, рождающихся в контексте их общения, «здесь и сейчас» (а точнее – «там и тогда»). А вот жанр «лекционной эксгибиции», т.е. длительной и структурированной тематической импровизации, был Фрейду не по силам. Он свои лекции по введению в психоанализ записывал, запоминал наизусть и затем уже произносил (а «поздние» лекции уже только записывал). Он по своему стилю был не Моцартом психоанализа, а его Сальери, проверявшим научной алгеброй гармонию психоаналитического опыта даже там, где это явно было неуместно. Потому, кстати, Фрейд так долго и так яростно ненавидел первого психоаналитического Моцарта – Вильгельма Штекеля.

И снова я отвлекся…
Так вот, именно эти люди постепенно составили кадровый костяк ВЕИПа, так быстро переместившись с Парты за Кафедру, что практически всем им пришлось преподавать своим однокурсникам.
Я и сам был таким, на перерывах между лекциями внезапно обнаруживая себя стоящим за Кафедрой и хотя бы телесно компенсировавшим тот протест, который был порожден во мне явной «неаналитичностью» происходящего. Уже через год, получив соответствующие полномочия, я в роли проректора Института начал заменять изначальный преподавательский состав теми слушателями, которые также с неодолимой силой стремились вырваться из зоны группового воздействия и встать в позицию «преподавателя психоанализа», т.е. человека, публично проходящего свой тематически нагруженный самоанализ, решая при этом дидактические задачи (для него самого явно побочные).
Кстати, прислушайтесь к самому этому слову – «пре-подаватель», т.е. тот, кто подает нечто на высочайшем уровне. А «подавать» психоанализ на высочайшем уровне следует именно так. «Проходить» же его на высочайшем уровне следует, конечно же, иначе; но это уже совсем другая история.
Я сейчас назову фамилии таких «органичных психоаналитиков», перешедших с учебной Парты за профессорскую Кафедру, и вы убедитесь в том, что это был вполне обоснованный выбор: Наталья Антипова, Юлия Бердникова, Дмитрий Рождественский, Оксана Сахновская, Андрей Куликов, Сергей Соколов, Екатерина Сокальская, Виктор Мазин, Сергей Авакумов, Мария Машовец (прошу прощения у коллег, если я кого-то забыл и не назвал).
Мотивация таких (пре)подавателей психоанализа была личностной, а не профессиональной. Помню как в самом начале этого проекта, когда финансовые ресурсы ВЕИПа были еще ничтожны, кто-то из таких преподавателей (помнится это была Оксана Сахновская) задала мне вопрос: а почему им так мало платят? И я тогда ответил вопросом на вопрос: а если бы вообще ничего не платили, Вы бы отказались от этого преподавания? И услышал предсказуемый ответ – конечно же нет!

К тому же, и это я тоже хочу особо подчеркнуть, все эти коллеги сегодня – не только выдающиеся преподаватели, олицетворяющие собою некий канон «преподавания психоанализа», но и психоаналитические психотерапевты высочайшего уровня, авторитет которых общепризнан. Они ведут тренинговую и супервизионную работу, терапевтический опыт у каждого из них – многие тысячи часов. И все это, что характерно, достигнуто вне стандартной процедуры психоаналитического тренинга, принятого а IPA и воспроизводимого в подведомственных ей сообществах.
И это тоже – продукт проекта «психоаналитического института нового типа». Но продукт элитарный, как сливки, снимаемые с молока. И этот «продукт» производен не от обучения в таком институте, а от преподавания в нем. Звучит парадоксом, но это так.

П.Л.: Хорошо, это все были предпосылки… Но давайте перейдем к сути воздействия. Получается, что в основании того, что мы называем «ПИНТ-воздействием», лежит изоляция психоаналитического знания от персонального аналитического опыта и от всех компонентов психоаналитического тренинга, не связанных с освоением «психоаналитического концептуального дискурса». И использование этого «знания» напрямую – в академической университетской модели. Так?

В.М.: Да, это так. И я снова и снова буду здесь подчеркивать: да – отрыв такого знания от «личной терапии» и профессионального тренинга был беспрецедентен и предельно рискован, он породил немало побочных эффектов и даже злоупотреблений. Но никакого иного способа удовлетворить спрос на реальный психоаналитический опыт, сформировавшийся в начале 90-х у сотен людей, просто не существовало.
Но, что характерно, когда же этот «иной способ» появился и в России, поток претендентов на роль слушателей «психоаналитических институтов нового типа» не иссяк. Просто у людей, нашедших в психоанализе средство для понимания своих «внутренних» проблем и их гармонизации, людей, начавших проходить психоанализ, появилась еще одна возможность. Наряду с трансформацией психоаналитического опыта в новые ресурсные возможности своей жизни (личной и профессиональной) и с его переводом в режим психоаналитического тренинга, у них появилась возможность перевода аналитической ситуации в режим группового обучения, где персональный психоаналитический опыт возможно стабилизировать и перевести в форму коллективного отыгрывания образовательных ритуалов. И даже выйти в итоге на некую профессиональную квалификацию; не на психоанализ как таковой, но все же на что-то явным образом «психоаналитическое». Например – получить квалификационные знания в области «психоаналитической психотерапии».

Если же упростить ситуацию и свести ее к чему-то, подобному шахматному дебюту, то можно сказать, что сегодня в России у людей, «предрасположенных психоанализу» (компоненты этой предрасположенности были подробно описаны мною в специально посвященной им книге – «Психоанализ психоанализа») и ощутивших то, что я вслед за Пелевиным обозначаю как «зов психоаналитичности», есть выбор: либо лечь на психоаналитическую Кушетку и обрести персональный опыт регрессивного самоотношения; либо сесть за парту «психоаналитического института нового типа» и обрести групповой опыт регрессивной трансформации.

Сегодня такой выбор есть, а тогда, в начале 90-х, такого выбора не было и в помине. Был спрос на реальный психоаналитический опыт, но удовлетворить его в традиционной форме было невозможно. Эта ситуация и создала (причем создала без особых изысков – как чисто коммерческий проект, удовлетворяющий специфический спрос потребителей, готовых платить за потребные им услуги) проект «психоаналитического института нового типа» как своего рода варианта психоаналитического опыта. Не суррогата, а именно – варианта.
Варианта, который вырос на «безрыбье», в ситуации отсутствия всего, что необходимо для прохождения «персонального психоанализа»: сертифицированных аналитиков, организующего их работу профессионального сообщества, системы отбора, психоаналитического тренинга, сертификации, супервизирования и т.п. 
Но раз возникнув, этот проект начал быстро распространяться: сначала – исключительно по постсоветскому пространству (прежде всего – по России, Украине, Казахстану и Средней Азии), а позднее его ростки начали появляться и там, где опыт «кушеточного психоанализа» был более чем доступен. Назову, к примеру, венский Университет имени Зигмунда Фрейда (SFU) с его филиалами в европейских столицах.
Данная модель «вхождения в психоанализ» имеет два неоспоримых преимущества: пассивное и бюджетное получение слушателями реального (хотя и исключительно группового) психоаналитического опыта, т.е. опыта регрессивной перестройки психики; а также – ускоренный и опять же вполне бюджетный выход на профессиональную сертификацию в области того, что ныне принято называть «психоаналитической психотерапией».

Здесь, чтобы больше не отвлекаться и не идти по следу случайных мыслей и воспоминаний, следует немного забежать вперед и более четко описать природу этой «альтернативной возможности».
«Психоаналитический институт нового типа» представляет собой машину по производству и контейнированию групповой модели Бессознательного. Первичным аналогом подобного рода процесса является, как мы помним, психоаналитическая Кушетка, где подобного рода производство осуществляется в персональном режиме. Психоаналитический характер ему в институтской модели воздействия на психику обучаемых групп и ее трансформации придает погруженность этого воздействия в особым образом подобранное, особым образом структурированное и особым образом (пре)подаваемое знание. И прежде всего – фрейдовские тексты, переживаемые в тренинговом режиме в малых группах.
Базовым механизмом воздействия при этом является, как обычно, фрустрация возникающих у слушателей желаний и подавление их сопротивленческих реакций. Реализуется этот механизм, опять же – как обычно, средствами сеттинга, т.е. организации воздействия (в данном случае речь идет о дисциплинарных компонентах образовательного воздействия и о жестких правилах оплаты). Исключение тут делается только для тех слушателей, у кого сопротивленческие реакции приобретают вид неодолимой потребности в структурированном проговаривании переживаемого ими травматизма. Такие слушатели выявляются на ранних стадиях воздействия, изымаются из состава «психоанализируемых» групп и используются в дальнейшем уже в качестве (пре)подавателей психоанализа, т.е. катализаторов процессов, запускаемых воздействием, и персональных воплощений этого воздействия.
Итогом всего этого является формирование типической травматической ситуации (вроде типического травматического сновидения). В рамках динамики которой учебные группы демонстрируют защитную регрессию, фиксируются на преэдипальном типе примитивных защит и начинают транслировать «оттуда» соответствующие фантазмы в виде вариантов проявления группового переноса.
Как и в персональном анализе («личной терапии») подобного рода «групповой анализанд» в итоге фиксируется в относительно устойчивой модели «искусственного симптомокомплекса», обычно называемого «неврозом переноса». В условиях же регрессии к доэдипальным защитам мы можем говорить даже о «психозе переноса». Групповой характер подобного рода регрессии, ее искусственный характер, ее фиксация правилами образовательного сеттинга, ее проективная персонификация особым видом (пре)подавания психоанализа и ее насыщенность фрейдовскими рационализациями делают ее непатогенной.
При этом следует не забывать о том, что «психоз переноса» как искусственный симптомокомплекс не является самоцелью. В процедуре психоаналитического обучения, оторванного от личного анализа и персонального тренинга, он выступает средством достижения итоговой трансформации и обретения «психоаналитичности» как установки на отыгрывание всего этого травматизма в ритуалах профессиональной деятельности.
Кроме того, «психоз переноса» естественным образом формирует потребное процессу «психоанализации» учебных групп измененное состояние психики, базовыми проявлениями которого является, как мы знаем, суггестивная податливость и концентрированная на переносе зависимость. В персональном анализа эти проявления измененных состояний психики дают аналитику ресурс для внедрения психоаналитических конструкций и итоговой трансформации психики анализанда. В «психоаналитическом институте нового типа» ровно то же самое осуществляется по отношению к учебной группе.
Главное тут – помнить о том, что «психоз переноса» есть временная рабочая оболочка, искусственно наведенное состояние, используемое для эффективного воздействия, а не итоговая цель этого воздействия. Об этом нужно помнить постоянно, особенно в ситуации, когда суггестивная податливость и зависимость таких групп порождает у хозяев таких институтов желание зафиксировать эти качества и злоупотреблять ими в личных интересах. Что и имеет место в анализируемой «Летописцем» ситуации с МОО «ЕКПП», где Михаил Решетников продемонстрировал подобного рода злоупотребление.
Образно говоря, системное воздействие, организуемое в «психоаналитических институтах нового типа», должно работать по методу волшебника Гудвина, помогая слушателям обнаружить в себе ресурсы мудрости Страшилы, храбрости Льва и любви Железного Дровосека, а не посыпать их по методу Урфина Джуса волшебным порошком психоанализа только для того, чтобы они дружно и яростно сражались за интересы владельцев таких институтов.

П.Л.: Интересная трактовка процедуры обучения в ПИНТах, где-то даже неожиданная… А как Вы опишите данный симптомокомплекс? И почему Вы все время говорите именно о доэдипальных защитных реакциях на травму психоаналитического обучения?

В.М.: Начну со второго вопроса. Прежде все скажу, что доэдипальный, младенчески-пренатальный, характер регрессии, запускаемый организацией и содержанием того, что вы называете «ПИНТ-воздействием», просто имеет место быть. Это факт, вытекающий из природы транслируемых учебными группами фантазмов и отыгрываемых ими защит. Эдипом там и не пахнет – сплошные младенческие «слюни и сопли» (как, впрочем, ныне и на Кушетках).
Причиной тому является прежде всего процесс, который я обычно в своих лекциях называю «возрастным сворачиванием Бессознательного». На порог миллениума мы вышли уже не просто в ситуации младенческого типа травматических фиксаций и производных от них психопатологических проявлений пограничного и психотического характера, но уже при явной тенденции дальнейшего «регрессивного скачка» к пренатальным типам психических проявлений.
К тому же регрессивные проявления реакций на травматичность погружения в психоаналитическое знание носят у учебных групп коллективный характер, т.е. переживаются в режиме масссообразования. Которое, как известно, воспроизводит архаический тип психики, актуализируемый именно в младенчестве.
Не стоит забывать, конечно, и о природе психической организации самого Зигмунда Фрейда как своего рода персонифицированного первообраза («имаго») психоанализа. Ведь для него все «эдипальные» интерпретации были своего рода защитным панцирем по отношению к его собственной младенческой проблематике. Именно поэтому, кстати, он так восхищался поначалу Юнгом, обнаружив абсолютную тождественность их младенческого «бэкграунда»; и именно поэтому он порвал с Юнгом, когда обнаружил, что тот не желает это свое младенчество прятать и пытается вывернуть психоанализ наизнанку, не защищаясь от младенческой проблематики броней Эдипа, а опираясь на нее.

Теперь о симптомокомплексе.
Вы тут уже неоднократно писали, что, в отличие от принятой во всем мире практики, российские «психоаналитические институты нового типа» отказались от требования предварительного личного анализа, длительный опыт которого должны иметь кандидаты на обучение. Раз уж пошел такой откровенный разговор, я бы сформулировал это еще более жестко. Всегда и везде, за понятным исключением отечественной психоаналитической традиции, предваряла психоаналитическое обучение (и предваряет его до сих пор) длительная процедура не какого-то малопонятного «личного анализа», а «личной психоаналитической терапии». Именно терапии, нравится это кому-то или нет. Желание стать психоаналитиком в норме рождается на Кушетке в ходе терапевтического взаимодействия, сплетаясь из трансферов и контр-контр-трансферов, сопротивлений и защит, наложенных на первичную и «благоприобретенную» в анализе симптоматику. Наложенных на нее и объединяющих ее в «психоаналитичность» как своего рода симптомокомплекс.
Эталонным персонифицированным воплощением этого «психоаналитического симптомокомплекса» является, естественно, сам Зигмунд Фрейд. Который его персонально воплощал и который проговорил все его симптомы в «Толковании сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Потому книги, статьи, письма и даже дневниковые записи Фрейда так значимы для каждого психоаналитика, позволяя нам настраивать свою «психоаналитичность» на запечатленный в текстах эталон. А соответствующие исследования фрейдовской психики дают нам и аналог этой «психоаналитичности» в области психопатологии – онейроидные бредовые состояния, возникающие на фоне выраженной паранойяльной акцентуации.
Именно поэтому, кстати, нам в психоанализе так важна «филиация», т.е. непрерывная традиция передачи опыта переживания, проговаривания и отыгрывания в профессиональных ритуалах этого «симптомокомплекса». Ведь вход в психоанализ очень узок; тут можно легко промахнуться и угодить либо в реальную патологию, либо – в имитационный карго-культ.

«Психоаналитический институт нового типа» предлагает иной, более широкий, а по традиционным меркам даже – массовый, вход в психоанализ. Но все же – в психоанализ, а потому он несмотря ни на что предполагает, как и «кушеточный» вариант такого «прохода», воспроизведение изначального фрейдовского симптомокомплекса, его использование для насыщения (контейнирования) психики «психоаналитическими конструкциями» и его итогового «излечения». Т.е. его итогового перехода (как и у самого Фрейда) в режим «психоаналитической практики», его трансформации из симптомокомплекса в комплекс профессиональных качеств и умений.

Давайте теперь рассмотрим саму процедуру этого «воспроизведения – насыщения – излечения» поподробнее.

Продолжение следует…

Психоаналитический Летописец (П.Л.): Владимир Александрович, не сомневаемся, что Вы, как координатор работы нашего проекта, более чем внимательно читаете наши материалы по исторической реконструкции ситуации, сложившейся с МОО «ЕКПП». Каково Ваше мнение об уже прочитанном? Есть замечания, возражения, дополнения? Мы ведь по косвенным признакам анализируем последствия того, что Вы некогда придумали и «вбросили» в реальность…

Владимир Медведев (В.М.): Хорошо, давайте поговорим и об этом. Предварительно замечу, что очень высоко ценю наши общие усилия по исследованию и реконструкции психических последствий воздействия, получаемого слушателями в процессе обучения в Восточно-Европейском институте психоанализа и производных от его методического опыта проектов «психоаналитического образования». Последствий, предопределивших историю постперестроечного российского психоанализа. И отзывающихся сегодня в череде очень странных для постороннего взгляда событий, вроде недавнего решения МОО «ЕКПП» (ядро которой как раз и составляют выпускники и преподаватели ВЕИПа) о «прекращении отношений с организацией, именуемой себя Европейская конфедерация психоаналитических психотерапий».
Об этом давно уже надо было поговорить квалифицированно и открыто.

И все же, высоко оценивая наши усилия и радуясь нашим достижениям, я одновременно не могу не признать определенной доли своей личной ответственности за то, что это воздействие, организованное когда-то, скажем так – не без моего участия, используется и по сей день. И явно – не по прямому назначению и не во благо... Судя же по эффективности его использования для манипулирования сотнями участников российского психоаналитического движения оно и сегодня, спустя четверть века после его первичного развертывания, не потеряло своей силы и действенности.

Более того, признаюсь, что мой уход из ВЕИПа в 2000 году ни в малейшей степени не был связан с какого-либо рода «угрызениями» или протестом против к тому времени уже проявившихся особенностей воздействия на группы слушателей той модели психоаналитического образования (в ваших выпусках она названа «ПИНТ-моделью»), за формирование и реализацию которой я как проректор института отвечал. Причем, изначально – как проректор именно по программно-методической работе.
Скажу даже больше: некоторые побочные проявления этого воздействия для нас – администраторов и преподавателей этого Института – были более чем комфортны, а для многих даже желанны. Это было подобно действию наркотика: ситуация крайне привлекательная, вызывающая привыкание и зависимость, хотя в перспективе патогенная и даже разрушительная. Я имею в виду групповые реакции слушателей, порожденные системным воздействием особым образом выстроенного и особым образом осваиваемого ими «психоаналитического знания»: придание ими статуса сверхзначимости каждому нашему слову; их беспрекословное ментальное подчинение, транслируемый на нас группой родительский авторитет, а зачастую – и персональная влюбленность. По незнанию механизмов групповой и индивидуальной глубинной психодинамики, запускаемых таким знанием в среде наведенных измененных состояний психики, многие из нас (да и я сам – не скрою) принимали все это на свой счет, радостно ощущая себя востребованными, уникально одаренными, уважаемыми и обожаемыми.

Теперь, с позиции опыта выхода из этого «морока» и аналитической проработки своего рода «ломки», последовавшей за этим выходом, я могу сказать, что все это было порождением «дикости» развернутой в ВЕИПе модели психоаналитического обучения. Причем «дикости» именно во фрейдовском смысле этого термина, поскольку мы как организаторы этого обучения создали и апробировали нечто чрезвычайно эффективное, позволяющее решать программные задачи, но даже не пытались выявлять и прорабатывать спровоцированную нами глубинную динамику групповых и индивидуальных психических реакций (немного работая с сопротивлениями, но упуская из виду трансферы).

Сам же Институт при этом был своего рода оболочкой для «аналитической ситуации», где совокупные усилия администрации и преподавателей (как некоего «коллективного аналитика»), формировали хотя и «дикое», но вполне реальное психоаналитическое воздействие. Эти усилия, поначалу разрозненные, несогласованные и разнонаправленные, постепенно ориентировались в едином направлении и к 1996 году, когда первый четырехлетний цикл обучения был завершен, формировали единую и унифицированную матрицу программного воздействия.
Особым образом структурированное психоаналитическое знание (прежде всего – фрейдовские тексты и прикладные интерпретации фрейдовских идей в области социокультурных и психотерапевтических практик) играло, и весьма эффективно, роль установочных «психоаналитических конструкций». Отсутствие, как вы в своих выпусках  правильно отметили, предшествующего обучению опыта «личной терапии», а также – «кушеточного» сопровождения процесса обучения, делало слушателей беззащитными по отношению к оказываемому на них воздействию и многократно усиливало его действенность.
Создаваемое на лекциях и семинарах, благодаря их содержанию и особой технологии подачи материала, измененное состояние групповой психики позволяло эти конструкции внедрять в психику слушателей и надежно там контейнировать. Неизбежно возникающие при этом персональные сопротивления жесткое подавлялись; в основном – через дисциплинарные механизмы самого педагогического процесса: зачеты и экзамены, курсовые и дипломные работы, жесткую субординацию «слушателя» и «преподавателя», и т.д. Для этих целей использовался и денежный фактор, поскольку плата за это воздействие, исчисляемая в долларах и зачастую оплачиваемая в долларах, была в то время по-фрейдовски сверхзначима для большинства «реципиентов».
Все это создавало такие устойчивые формы регрессии и такие мощные каналы транфера (и группового, и индивидуального), что практически неизбежным стало формирование основ того, что в своих недавних сетевых публикациях мною было названо феноменом «первичного психоаналитического сектантства».
Короче говоря – это был реальный психоаналитический процесс, где Кушетку заменила Парта (парты в ВЕИПе, кстати, всегда были жесткие и предельно «дисциплинарные»), а Аналитика – совокупное административно-конгитивное воздействие, олицетворенное директором Института (это была ошибочная тактика, не стоило формировать единый канал для трансфера, но понятной эта ошибка стала не сразу). Регрессивные (измененные) состояния, потребные аналитическому воздействию, т.е. внедрению и контейнированию установочных «конструкций», формировались особыми техниками подачи «психоаналитического знания» и закреплялись в тематических тренингах, проводимых в малых группах.

Итоговым результатом воздействия являлось то особое состояние психики, которое вы тут в своем исследовании именуете «ПИНТ-эффектом». По сути это – младенческий тип психики, субъективно переживаемый как фоновая тревожность, характеризующийся ослаблением Я-центрированного блока психических реакций и высоким уровнем суггестивной податливости. Собираясь в группу себе подобных и обязательно – в контексте чего-то «психоаналитического», играющего роль пускового механизма рецидива синдрома, его носители впадают в привычное им и комфортное трансовое состояние, в котором устойчиво воспроизводят практически весь набор доэдипальных психзащит – от изоляции, диссоциации и отрицания до идеализации/обесценивания, интроекции и проективной идентификации. В рамках последнего защитного механизма они легко подключаются к психике привычного им объекта трансферентных проекций и коллективно транслируют в форме индукционного бреда любые его эмоции и фантазмы.
Это действительно легкая добыча для манипулятора, трансформирующего данное состояние в ритуалы своего рода «светского сектантства». Для этого нужно только периодически собирать носителей данного синдрома вместе (на корпоративные мероприятия, различные формы учебы, и пр.) и обновлять опыт регрессивных групповых переживаний. При условии регулярности подобного рода «программного обновления» данный синдром устойчиво воспроизводится и даже порою передается по наследству (когда выпускники «психоаналитических институтов нового типа» приводят туда и своих детей).

П.Л.: Сразу же возникает закономерный вопрос: это воздействие выстраивалось сознательно, с пониманием всех задействованных механизмов и всех возможных последствий – тогдашних и долговременных?

В.М.: Слово «сознательно» тут не совсем подходит; естественно – мы не в состоянии невменяемых сомнамбул создавали рабочую модель «психоаналитического института нового типа». Поэтому этот вопрос следует сформулировать по-иному: намеренно ли мы все это делали, или же эта модель сформировалась случайно, как бы – сама по себе? Вспомнилась в этой связи прекрасная метафора из «Камешков на ладони» Владимира Солоухина, где автор пишет о том, что люди, сомневающиеся в акте божественного творения должны полагать, что избушка, встретившаяся им в лесу, образовалась от того, что деревья сами упали и случайно сложились в сруб и покрылись крышей.
Конечно же, это было сделано намеренно. Но при этом конкретного намерения получить то, что в итоге получилось, ни у кого из нас изначально не было. Мы отталкивались от желания быстро компенсировать «психоаналитическую недостаточность», которая имела место в России начала 90-х, удовлетворить массовый спрос на «запретное знание» и при этом, что немаловажно, выстроить все это как коммерчески успешный проект. Ведь никакого финансирования наших усилий не было и не предвиделось (в отличие от «ермаковского» государственного психоаналитического института 1922-25 годов, находившегося на балансе Наркомпроса).

Кстати, стоит уточнить – кого именно я тут все время поминаю под этим «мы».  Изначально, т.е. в конце 1991 года, будущий ВЕИП (тогда еще Институт медико-психологических проблем – просто гениальное название, ведь психоанализ вырос именно на проблемном стыке медицины и психологии) создавался двумя людьми: Михаилом Решетниковым (администрирование и финансы) и Сергеем Черкасовым (учебно-методическая работа и подбор преподавателей). Я вошел в этот проект в 1992 году качестве слушателя первого набора, уже через месяц став преподавателем, а через год – проректором по методической работе. Так получилось, просто у меня, помимо относительно глубокого знания психоанализа (помимо университетского «бэкграунда» и работы в «срецхранах» – два с половиной года знакомства с ним в Университете города Тампере), был опыт его преподавания (как это ни странно звучит – в ленинградской Высшей партийной школе, в системе партучебы и в лекционных занятиях по линии общества «Знание»). И я знал, что это такое – институт психоанализа; знал, пожалуй что и случайно, просто наткнулся в Тампере на соответствующие методические материалы (в основном – британские), изучил их и отксерил на всякий случай. И вот – пригодилось.

В 1992 году я застал институт уже в том его виде, который скорректировать было невозможно – в виде открыто коммерческого образовательного проекта, куда просто с улицы набирались все желающие «послушать про психоанализ» и получить диплом «психолога-психоаналитика» (кстати диплом ВЕИПа № 000001 именно с такой записью: присуждена квалификация «Психолог-психоаналитик» по специальности «Философский, прикладной и клинический психоанализ» был вручен именно мне). Не было и речи ни о каком психоаналитическом тренинге – ни предваряющем обучение, ни хотя бы сопутствующем ему. Так что мои лондонские ксерокопии пришлось по большей части просто «иметь в виду», реализуя не букву психоаналитического обучения, а его глубинную сущностную природу.
Фактически это было вот что – полтора десятка преподавателей, имевших весьма условный опыт соприкосновения с психоанализом (зачастую сводимый к знакомству с критической литературой, к чтению некоторый фрейдовских работ, а в идеале – пары иноязычных книг), но желающих поговорить о психоанализе, и полторы сотни слушателей, которые хотели послушать нечто психоаналитическое и проникнуть в «чертог тайн и чудес». Всем слушателям были выданы в качестве «учебника» зеленые тбилисские двухтомники фрейдовских работ; все они были в состоянии эйфории, но при этом очень смутно себе представляли – зачем они тут и чем они тут будут заниматься.
Самым квалифицированным преподавателем, кстати, в 1992 году был Александр Эткинд, которые поглавно читал материалы своей еще тогда не вышедшей в свет книги «Эрос невозможного. История психоанализа в России». К тому же он имел опыт проведения групповой психоаналитической работы и опыт участия в обучающих семинарах зарубежных специалистов (как активный участник работы секции психоанализа Ассоциации психологов-практиков, из которой позднее выросло Московское психоаналитическое общество).
Но в целом положение было удручающее. Основу преподавательского состава составляли видные питерские гуманитарии, рассказывавшие о том, как они поняли прочитанные ими книги по психоанализу. Все это было в чем-то и интересно, но психоанализ не осваивают по книгам, а тем более – по рассказам о книгах. А о чем они будут рассказывать далее, на втором курсе – было вообще непонятно. На всякий случай слушателям после первого года обучения были выданы Удостоверения об окончании «первичной годичной специализации» по специальности «Психоанализ и методы социальной работы с населением». В графах о присвоении квалификации и права на профессиональную деятельность был поставлен прочерк. Наступил своего рода «кризис жанра».
Все понимали, что психоаналитическим институтом в его традиционном виде этот странный образовательный проект сделать было принципиально невозможно. По вполне понятным причинам – на тот период в России не было не одного сертифицированного психоаналитика (не говоря уже об обучающих), ни одного супервизора и, соответственно, ни о каком психоаналитическом тренинге, в структуру которого традиционно встраиваются любые формы психоаналитического обучения, речи и быть не могло.

Вот – посмотрите на этот исторический документ из моего архива. Это записи с совещания, на котором я в 1992 году убеждал руководство Института дать мне полномочия на его радикальную перестройку. Начиналось мое там выступление с печальной констатации: «Ясно, что в данном виде Институт нежизнеспособен», а заканчивалось почти отчаянным возгласом: «Что, реальный психоанализ тут действительно не ко двору?» … Стоит отдать должное и Решетникову, и Черкасову – после недолгих колебаний они мне такие полномочия (и программно-методические, и кадровые) предоставили.
За несколько лет была проделана колоссальная работа: составлены и согласованы друг с другом программы, сведенные в единую модель обучения, кардинально изменен преподавательский состав. Практически с нуля, усилиями Людмилы Топоровой, Андрея Склизкова и Владимира Цапова была создана и начала реализовываться двухгодичная клиническая специализация.
И к 1996 году вся эта работа была завершена – «психоаналитический институт нового типа» был выстроен в виде четырехлетнего программно-методического комплекса и апробирован на сотнях слушателей Института. С этими программами можно сегодня ознакомиться в книге Виктора Овчаренко «Классический и современный психоанализ», где они был опубликованы (вы в своих выпусках на нее уже ссылались). А летом 1996 года на питерской Международной конференции, посвященной 100-летию психоанализа и возвращению России в мировое психоаналитическое сообщество, я уже докладывал о проделанной работе и ее результате – работающем «психоаналитическом институте нового типа» – сообществу коллег, как российских, так и иностранных (среди последних присутствовало и руководство IPA и Европейской психоаналитической федерации).
«Психоаналитический институт нового типа» (по-вашему – ПИНТ) – это и была та форма, в рамках развития которой российский психоанализ массово возвращался в мировое психоаналитическое сообщество. Нравилось это кому-то или нет…

П.Л. Для тех наших читателей, которые ознакомились пока еще не со всеми нашими историко-аналитическими выпусками, повторяем ссылки на «первоисточники:
- сборник под ред. В.И.Овчаренко со всеми четырьмя годичными программными модулями «Пинт-обучения»:
https://www.e-reading.club/bookreader.php/113598/Ovcharenko_-_Klassicheskiii_i_sovremennyii_psihoanaliz.pdf

- доклад В. Медведева на Международной психоаналитической конференции 1996 года: https://yadi.sk/i/x8r_7d84To8NdQ

П.Л. Но вернемся в 1992 год. Что можно и нужно было сделать в такой ситуации?

В.М.: Только одно: попытаться совместить изначально коммерческую природу данного проекта, основанного на массовом и случайном характере набора слушателей, хоть с чем-то психоаналитическим.
С целью хотя бы постфактум, по итогам обучения, сформировать у слушателей устойчивую мотивацию (в идеале – неодолимое влечение) к принятию на себя всех тягот профессионального психоаналитического тренинга. Причем к принятию этой необходимости в режиме добровольного выбора и интрапсихической стимуляции, поскольку практики корпоративной сертификации в России еще не было. А дипломы «психологов-психоаналитиков» у таких выпускников неявно предполагали окончание их подготовки, получение ими итоговой квалификации и автоматический допуск к психоаналитической практике.
Средством для такого совмещения стали два единственных ресурса, доступных в полной мере и способствующих реальному, а не имитационному, вовлечению слушателей в регрессивный психоаналитический опыт: психоаналитическое знание и образовательный сеттинг. Причем с последним нам сильно повезло, поскольку опыт советской высшей школы, на который мы при этом неявно опирались, был основан, как и опыт высшего образования в дореволюционной России, на сверх-дисциплинарной германской университетской модели.
По ряду причин этот опыт должен был носить не индивидуальный, а групповой характер. А поскольку речь шла не о группанализе, первые ростки которого в тот период еще только начали появляться в России, то субъектом переживания этого опыта становилась не особым образом организованная аналитическая группа, а группа учебная. Помещаемая при этом в два варианта сеттинга как организации погружения в психоаналитическое знание: перманентно-вечернее и сессионно-заочное. Сразу скажу, что именно второй вариант, в силу большей концентрированности (можно даже сказать – ударности) воздействия дал те результаты, которые вы тут в своих выпусках обобщенно описываете как «ПИНТ-эффект».

П.Л.: Т.е. Вы хотите сказать, что это был вполне реальный, но несколько, так сказать, своеобразный, «групповой психоаналитический опыт»?

В.М.: Да, это так, хотя не думаю, что мне и вправду сильно хотелось бы об этом публично рассуждать. Но видно настало время поговорить и об этом…
Это вообще довольно-таки «скользкая» и предельно деликатная тема, ведь мы говорим об уникальном эксперименте, о создании чего-то ранее небывалого и даже – немыслимого, в полном смысле этого слова – о психоаналитическом институте абсолютно «нового типа». Где психоаналитическое образование, вырванное из контекста тренинга, довлеет, становясь самостоятельным фактором воздействия. Причем воздействия как травматического, т.е. разрушительного и патогенного, так и защитного – созидательного и образующего основание для последующего профессионального его отыгрывания.
Деликатность этой теме придает прежде всего то обстоятельство, что выпускники подобного рода психоаналитических образовательных проектов составляют ныне основную массу участников российского психоаналитического движения, особенно – в «психоаналитических регионах», т.е. вне Москвы, Питера и зоны активности Южно-Российского психоаналитического сообщества (Ростова-на-Дону/Краснодара/Ставрополя). В Питере, правда, выпускники ВЕИПа также доминируют; но в силу особенностей организации «вечернего сеттинга» исследуемый вами «ПИНТ-эффект» у них гораздо менее выражен, чем у иногородних выпускников, подвергшихся предельно концентрированному – «заочно-сессионному» – воздействию.

Не думаю, что этим коллегам приятно будет узнать, что они являются продуктом некоего экспериментального инновационного проекта, результатом некоего целенаправленного воздействия, лишь косвенным образом связанного с теми целями и задачами, которые они имели в виду, поступая на обучение в «психоаналитический институт нового типа».
И уж тем более трудно себе представить реакцию на такую информацию у тех слушателей ВЕИПа, которые учились в этом Институте в 90-е годы, и, соответственно, получили максимальную дозу описываемого воздействия. Воздействия, в силу экспериментального характера их обучения еще не сбалансированного позднее придуманными компонентами техники безопасности. Воздействия, еще не «разбавленного» позднейшими примесями «психологизации» при переходе обучения на антипсихоаналитический по своей природе российский государственный образовательный стандарт по «Психологии» как специальности (направлению) высшего профессионального образования. Это произошло уже после лицензирования и аккредитации ВЕИПа и первые его выпуски не затронуло. Они погружались в психоаналитическое знание вне защитной психологической оболочки.

Так что, повторяю, тема это предельно деликатная… Но раз уж зашел такой разговор, то я попробую ответить на все ваши вопросы, ее касающиеся. Тем более, что поднятая вами проблема – возможность использования «ПИНТ-эффекта» главой «психоаналитического института нового типа» не в целях стимулирования профессионального тренинга и повышения квалификации, а в личных целях – для корпоративного подкрепления своих амбиций, реализации своих авантюр и отыгрывания своих эмоций, требует открытого и серьезного обсуждения.
Требует разговора именно о том, о чем у нас тут зашла речь. Ведь «активистское ядро» Межрегиональной общественной организации «ЕКПП», сначала инициировавшее раскол ЕКПП-Россия, а потом обеспечившее исполнение неодолимого желание Михаила Решетникова разорвать отношения с Европейской конфедерацией психоаналитических психотерапий, как раз и состоит в основной своей части из выпускников ВЕИПа конца 90-х годов, прошедших через системное воздействие, организованное в Институте, в самом его концентрированном виде (и как правило – в заочно-сессионном варианте сеттинга). Им явно будет непросто принять ту информацию, которую в том числе и для них собирает и анализирует «Летописец». Но приняв и поняв ее, они смогут не только освободиться от податливости по отношению к манипуляциям со стороны фокальной фигуры своих трансферентных проекций, но и обрести новые ресурсы для собственной психической стабилизации и своего профессионального роста.

П.Л.: Владимир, Вы упомянули «позднее придуманные компоненты техники безопасности» … Не могли бы Вы рассказать об этом поподробнее? Не стоит ли нам сначала поговорить об этом, а потом уже углубиться в подробности организации самого «ПИНТ-воздействия»?

В.М.: Это тоже очень большая и сложная тема. Так что, в дополнение к содержанию своей недавней книги «Психоанализ психоанализа» (2018), где целая глава посвящена технике безопасности в психоанализе, я приведу лишь несколько примеров того, как можно и нужно купировать возможные негативные последствия того, что вы называете «ПИНТ-воздействием».
С самого начала активное соприкосновение с психоаналитическим знанием следует проводить в форме активных тематических семинаров в малых группах (не более 12 человек). Групповой эффект погружение в «психоаналитическое знание» обеспечивается, помимо самой процедуры и техники проведения подобного рода «тренингов коллективной психоаналитичности» (кстати их, сменив меня на этом сложном поприще, идеально проводил и доныне проводит Виктор Мазин), еще и тщательным подбором фрейдовских текстов и тем для их проработки. Я в свое время настоял на предварительном конспектировании с анализом текста по матрице заранее составленных вопросов, что тоже выполняло защитную функцию. Пользуюсь случаем, чтобы отметить заслуги Светланы Нестеровой, принимавшей участие в составлении программных матриц для тематических групповых занятий. Принципиально не использовался для семинаров только текст «Толкования сновидений», поскольку реакцией на его «проживание» является индивидуально организованный процесс понимания и истолкования регрессивного опыта в измененных состояниях психики; а в Институте такие реакции должны были быть исключительно групповыми (при отсутствии предшествующего и сопутствующего личного анализа иное грозило «провалом в психоз»; хотя, признаюсь, бывало и такое). Поэтому «Толкование сновидений» в качестве своего рода «первоисточника опорного типа» заменялось на «Психопатологию обыденной жизни». Ну а далее – по классической схеме, апробированной Фрейдом в его ранних лекциях по введению в психоанализ, посредством которых он буквально взламывал одно из самых антипсихоаналитических типов корпоративной ментальности – медицинскую (сегодня в качестве таковой можно назвать еще и психологическую).
Это были защиты первых двух лет обучения. В начале третьего учебного года данная функция переходила к прагматике специализаций, где перспективы клинической или прикладной практики выводили слушателей из патогенного самозамыкания на пространство деятельного отыгрывания получаемых ими травм.
И в заключение программного воздействия, уже на четвертом курсе, я сам (и всегда только сам) читал всем потокам слушателей лекционно-практический курс «Методика и техника популяризации и преподавания психоанализа», где подробно объяснял природу «психоаналитического знания», рассказывал об особенностях его изучения и его преподавания, а также в открытом уже режиме предостерегал об основных опасностях и рекомендовал способы защиты от них.
Это было тем более важно, что многие слушатели первых веиповских выпусков, получив в режиме заочно-сессионного сеттинга запредельный уровень глубинного травматизма (а предел тут у каждого свой и заранее неизвестный – ведь предшествующего обучению «личного анализа» ни у кого не было), открывали в регионах собственные образовательные проекты по франшизе ВЕИПа и по его программной матрице. Или же начинали «преподавать психоанализ» везде, где только могли об этом договориться. Это была естественная форма защиты по типу «идентификации с агрессором». И нужно было заранее хотя бы попытаться отвести их от естественного в такой ситуации желания инфицировать своими травмами других людей под видом обучения их психоанализу.
Такие вот защиты и такая техника безопасности. Скажете – мало? Спорить не буду, только скажу – вовлечение сотен людей в матрицу многолетнего психоаналитического образования, оторванного от личного анализа и профессионального тренинга, было настолько новой и небывалой задачей, что мы были очень далеки от понимания того, что происходит при этом со слушателями (а зачастую – и с преподавателями), того – какие демоны пробуждаются при этом в их душах и что теперь с этими демонами делать, как их укрощать, как приручать и к какому делу приспосабливать.
К тому же выход из зоны данного траматического воздействия был всегда открыт. Несмотря на явный коммерческий ущерб мы намеренно работали с огромным плановым отсевом (не менее 30 процентов по итогам первого года обучения; далее – уходило меньшее количество слушателей, но тоже значительное). Отсев заменял нам отсутствующий предварительный отбор кандидатов на обучение, т.е. «валидизацию», присутствующую во всех «нормальных» психоаналитических институтах. И был своего рода «последней защитой»: не можешь больше терпеть – уходи, это не твое…

П.Л.: Давайте поговорим теперь подробнее о технологиях организации воздействия на психику слушателей компонентов «психоаналитического знания». Прежде всего поясните – в чем же состоит принципиальное отличие ПИНТа от традиционных психоаналитических институтов?

В.М.: Принципиальное отличие тут одно, все остальное от него производно. В традиционных психоаналитических институтах, работающих всегда при профессиональных сообществах психоаналитиков и психоаналитических психотерапевтов, кандидаты становятся полноправными членами подобных сообществ, подкрепляя психоаналитическим знанием свой личный анализ и свой профессиональный тренинг. Главное тут слово – становятся, т.е. сами двигаются к определенной цели (причем каждый – своим путем в зависимости от динамики собственного анализа).
А в «психоаналитических институтах нового типа» на слушателей (почувствуйте разницу с «кандидатами») унифицированно воздействуют компонентами психоаналитического знания и делают из них … Так с ходу и не скажешь – кого. Ваша формулировка – «носителей ПИНТ-эффекта» – красиво звучит, но тоже мало что объясняет.
Тут надо уже переходить к подробному анализу самих технологий этого воздействия…

Продолжение интервью – в следующем выпуске…