Шаламов честно и правдиво рассказал о лагерях?!
"Самое главное: лагерь - отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно.
Человеку - ни начальнику, ни арестанту не надо его видеть.
Но уж если ты его видел — надо сказать правду, как бы она ни была страшна. <…>
Со своей стороны я давно решил, что всю оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде" "
Лагерь же – мироподобен.
В нём нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве, социальном и духовном.
Лагерные идеи только повторяют переданные по приказу начальства идеи воли. Ни одно общественное движение, кампания, малейший поворот на воле не остаются без немедленного отражения, следа в лагере.
Лагерь отражает не только борьбу политических клик, сменяющих друг друга у власти, но культуру этих людей, их тайные стремления, вкусы, привычки, подавленные желания.
Какой-нибудь Жуков, Гаранин, Павлов приносят в лагерь вывернутое дно своей души."
Листаю сегодня Шаламова. :(
"В двадцать девятом году, когда я шел первым своим арестантским «этапом» на Северном Урале, на Вишере, в 4-е отделение СЛОНа, побелевшие в тюрьме лица арестантов были сожжены апрельским солнцем до пузырей. Рты казались голубыми. «И кривятся в почернелых лицах голубые рты». С нами шел Петр Заяц, осужденный как сектант и не подчинившийся «драконам». Утром и вечером, каждую поверку, Зайца избивали конвоиры – сбивали с ног, топтали.
На второй ночевке я вышел вперед и сказал начальнику конвоя надзирателю Щербакову, что так не должен вести себя представитель советской власти и что я буду жаловаться в управление.
Все молчали. Колонна отправилась в путь, а вечером, когда мы легли вповалку в солому, настланную на ледяной глиняный пол сарая этапной избы, где было все же так тесно и жарко, что все раздевались до белья, меня растолкал конвоир.
– Выходи.
– Сейчас оденусь.
– Нет, выходи так.
Босой и раздетый, я стоял под двумя винтовками конвоя, сколько времени – не знаю.
– Иди назад.
Я вошел в избу. Нервный озноб бил меня до утра. Когда этап пришел в лагерь, я не жаловался. А Зайца я встретил через несколько месяцев – ввалившиеся щеки, пустые глаза, костлявые руки, неуверенные движения. Он умирал от голода и побоев.
Всё это было давно, и лучше не стало."
В СССР ещё можно было сказать:
"Так не должен вести себя представитель советской власти".
А сейчас к кому-чему апеллировать?!
