Умблоо

Новые книги: Мусуи докугэн

2026-05-03T20:45:55Z

Кацу Кокити. Откровения старика Мусуи. Автобиография непутевого самурая / Перевод с японского и комментарии А.Н. Мещерякова. М.: Инфинитив, Лингвистика, 2026.
Кроме самого перевода в книгу вошел очерк истории жанра автобиографии в Японии.

С праздником!

2026-05-01T16:27:46Z

С праздником всех трудящихся!
А мы были вчера на концерте Максима Кривошеева, очень хорошем. Запись вот тут.

К "Сказанию о Ёсицунэ": мандала гор Ёсино

2026-04-27T19:54:34Z

В прошлый раз речь шла о горах Ёсино, и еще в нескольких главах «Сказания о Ёсицунэ» местом действия будут они же. Покажем сегодня мандалу с божествами Ёсино из собрания музея Нара. Вот тут ее можно рассмотреть в хорошем разрешении.

В центре ее – буйный Дзао:-гонгэн 蔵王権現, явленный бог по имени Государь Хранилища.

Там, где ступня бога касается горы, сидят подвижник Эн-но гё:дзя 役行者 в облике горного отшельника-бессмертного и двое его помощных демонов, красный и зеленый. У зеленого за плечами походный алтарь ои.

Над ними в златотканом придворном наряде – хранитель гор Ёсино, Консэй-мё:дзин 金精明神, Светлый бог Золотого эликсира.

Симметрично ему по другую сторону от Дзао: – краснокожий трёхликий бог Годзу-тэнно: 牛頭天王, Сандаловый небесный государь, защитник от всяческой заразы, в том числе от дурных страстей.

Под Годзу в охотничьем платье с колчаном стрел – один из богов Хатио:дзи 八王子, Восьми царевичей. В верхней части мандалы на темном фоне Восемь царевичей появляются все, четверо в образах прекрасных отроков и четверо – в виде демонов:
Рядом с ними видны крыши храмовых строений и вершины гор Ёсино.

Под Хатио:дзи в роскошных доспехах – Каттэ-мё:дзин 勝手明神, Светлый бог Победитель.

А напротив него в образе прекрасной дамы – Комори-мё:дзин 子守明神, Светлая богиня Младшая защитница. Этих двоих сопровождают юные божества, спутник Каттэ держит стрелы, а спутник Комори – опахало.

Внизу посередине мандалы – шестигранный фонарь, слева от него Санаги-мё:дзин左抛明神 в красном наряде.

А справа от фонаря Тэмман-тайсэй-итоку-тэндзин 天満大政威徳天神 в черном.
Предания связывают именно эту мандалу с мятежным принцем Моринагой, он же Мориёси 護良親王 (1308–1335), мы про него в свое время много писали в подборке картинок к веку государя Годайго. Так что по времени мандала – примерно посередине между временами самого Ёсицунэ и «Сказания..». Сложно сказать, почитали ли в горах Ёсино в XII веке именно этих богов. Но позже стали почитать, и для следующих глав «Сказания…» некоторые из них нам понадобятся.

"Сказание о Ёсицунэ", главы двадцать седьмая и двадцать восьмая

2026-04-24T06:01:30Z

Часть пятая. Скитания в горах Ёсино
Обобенность этой части в том, что действие происходит в горном краю, где распоряжаются по большей части храмовые люди – и противостоять придётся им.

Глава 28. О том, как Ёсицунэ вступил в горы Ёсино
Наши герои зимой пробираются через горы Ёсино. Бэнкэй говорит, что господин напрасно взял с собой женщину: «Мы здесь плутаем, и если об этом узнают внизу в селеньях, то мы попадём в руки мужичья, и нас всех перебьют, и прискорбно будет, что слух пойдёт, будто всё это из-за любовной связи». Показательно, что местных горцев монах опасается больше, чем войска Ставки.
Ёсицунэ понимает, что придётся выбирать: либо расстаться с Сидзукой, либо потерять своих верных людей. И неохотно, но всё-таки решает отправить её в столицу к матери. Сидзуке он своё решение объясняет так: я отсылаю тебя не потому, что «любовь моя охладела» (志尽きて, кокородзаси цукитэ, «исчерпалась решимость [быть с тобой]»), но «ведомо стало мне, что вот эта гора именуется вершиной Бодай, горой Прозрения, и первым ступил на неё Святой Эн-но Гёдзя, а потому тем, кто не очистил помыслы и плоть свою, дорога сюда заказана. Я же, влекомый греховным своим побуждением, явился сюда с тобою и тем самым навлекаю на нас гнев богов». よくよく聞けば、此の山と申すは、役行者の踏みはじめ給ひし菩提の峰なれば、精進潔斎せでは、叶ふまじき峰なるを、わが身の業に犯されて、これ迄具し奉る事、神慮の恐れあり. Примечания Стругацкого: «Бодай (санскр. боддхи – Прозрение) – другое название горы Кимбусэн в горах Ёсино. Еще ее называют Священная Вершина Ёсино. Место паломничества. Эн-но Гёдзя – основатель секты горных отшельников-ямабуси, которые совершали паломничества в горные храмы, чтобы обрести магическую силу». Снова здесь «магическое» вместо религиозного; «Святой» – добавление для понятности: гё:дзя можно считать и частью имени, но можно и перевести как «странник». Выражение 精進潔斎, сё:дзин кэссай, «очищение помыслов и плоти», в «Сказании…» уже встречалось в главе девятой, где Ёсицунэ проходил обряд совершеннолетия. Насчет того, что 業, гё:, «карма» здесь именно «греховное побуждение», я сомневаюсь, но показательно, что наш герой не ссылается на то, что в эти горы нельзя подниматься женщинам, а указывает, что это он сюда явился с женщиной, его поступок заставляет опасаться гнева богов. Вообще запретные для женщин горы в Японии есть, но в «Сказании…» мы ещё увидим, что гора Бодай – не из их числа.
Сидзука не верит заверениям в любви и признаётся, что беременна. Но Ёсицунэ непреклонен. На прощанье они обмениваются стихами, он дарит ей своё дорожное зеркальце, изголовье и барабанчик 鼓, цудзуми, который около ста лет назад доставил из Китая «некий старец, умудрённый на стезе Будды» 長老, тё:ро:. Барабанчик хранился в семье Тайра, когда бежали из столицы, тайра взяли его с собой, потом Ёсицунэ выловил его из морской воды после битвы при Ясиме, отправил в Камакуру, оттуда барабанчик переслали в столицу, а там пожаловали нашему герою. Эта история драгоценного музыкального инструмента похожа на поучительный рассказы сэцува о знаменитых лютнях, флейтах и т.п.
Итак, Ёсицунэ и Сидзука расстаются, а люди, кого он отрядил сопровождать её, решают её бросить и спасать свои жизни – ведь господину, считают они, в любом случае не сносить головы. Оставляют Сидзуку под деревом ввиду храма Каннон Одиннадцатиликого十一面観音 и говорят, что пойдут договориться, чтобы монахи разрешили ей там немного отдохнуть.

Глава 29. Покинутая Сидзука в горах Ёсино
Все подарки Ёсицунэ у Сидзуки забрали сопровождавшие её люди. Она больше двух дней блуждает по заснеженным горам – и выходит всё к той же горе Бодай, о которой говорилось в предыдущей главе. На горе стоит храм Алмазного Царя 蔵王権現, Дзао:-гонгэн, бога-хранителя этой горы и всего здешнего горного края (комментарий Стругацкого: «Алмазный Царь Дзао-Гонгэн (Конгодзао) — грозное божество, защитник буддизма»). К тому же сегодня 17-й день месяца, когда как раз и почитают бога Дзао:, даже зимой в этом храме много паломников. После обряда бога славят танцами (он и сам обычно изображается пляшущим), особенно хороши исполнители саругаку и сирабёси. Примечания Стругацкого: «Саругаку (“обезьянье представление”) – один из видов народного театра – сочетание сказа, песни, танца и музыки. Сирабёси – танец и пение под аккомпанемент». Чуть ниже в этой главе повествователь устами одного из монахов объяснит, в чём особенность искусства сирабёси и какое место среди мастериц этого искусства занимает Сидзука.
Сидзука возносит молитву: «Будь на то моя воля, разве не смогла бы и я поклониться тебе, Гонгэн-сама, своим искусством? Молю тебя, дай мне благополучно достигнуть столицы, дай мне также вновь без помех обрести моего Ёсицунэ, с которым меня разлучили! И коли исполнится так, обещаю предстать пред тобою с матушкой моей, Преподобной Исо, и поклониться тебе нашим искусством танца!» あはれ、我も打解けたりせば、などか丹誠を運ばざらん、願はくは権現この度安穏に都へ返させ給へ、また飽かで別れし判官事故なくて、今一度引合はせさせ給へ。さもあらば母の禅師とわざと参りて、今度の腕差の丹誠を運ぶべし. «Поклониться… своим искусством» здесь – 丹誠を運ぶ, тансэй-о хакобу, «на деле явить свое искреннее [почтение/стремление]», Стругацкий дает перевод-пояснение исходя из того, что дальше в этой же молитве будет 腕差の丹誠, каинадзаси-но тансэй, «искреннее [почтение] в танце». «Гонгэн-сама» – добавление переводчика (почтительного сама в тексте нет).
Паломники расходятся, Сидзука подходит ближе к храму, молится – и её замечают монахи. Ей предлагают станцевать, «почтить бога своим искусством»; формула та же, что выше, но здесь сказано 御法楽候へかし, гохо:раку со:ро:экаси, обычно словом хо:раку называют песни и пляски, «подносимые в дар» богам и буддам.
Поначалу Сидзука отказывается, и пожилой монах говорит: «Аварэ, всемилосердный Гонгэн наш! Чудодейственная сила его несравненна! И особенно для тех, кто предстаёт пред ликом его, чтобы исповедаться в винах, что препятствуют вступлению на истинную стезю. Благоугодно было ему явиться в наш мир в этом своём воплощении, и, если кто, наделённый талантом, не почтит его своим уменьем, тот повергает его в сугубую скорбь. Если же кто, пусть даже неискусно, но от души исполнит что-либо, как умеет и знает, тот радует его сугубою радостью. Это не выдумал я. Таково было нам откровение самого Гонгэна!» あはれこの権現は、霊験無双に渡らせ給ふものを。且は罪障懺悔の為にてこそ候へ。此の垂跡は芸ある人のこの御前にて丹誠を運ばぬは、思ひにまた思ひを重ね給ふ。面白からぬ事なれども、我が身に知る程の事を丹誠運びぬれば、悦びにまた悦びを重ね給ふ権現にて渡らせ給ふ。これ私に申すには有らず、偏へに権現の御託宣にて渡らせ給ふ. «Всемилосердный» – добавление переводчика; «кто предстаёт пред ликом его, чтобы…» и «…вступлению на истинную стезю» – тоже добавления; 罪障懺悔, дзайсё:дзангэ – «покаяние в грехах-помехах». «Благоугодно было ему явиться в наш мир в этом своём воплощении» – перевод-пояснение для 垂跡, суйдзяку, «отпечаток-след», этот след оставил бог Дзао: на горах Ёсино. «От души» – опять-таки добавление. «Не выдумал» – これ私に申すには有らず, корэ ватакуси-ни мо:су ни ва арадзу, «я это говорю не от себя» – а передаю откровение самого бога 託宣, такусэн.
Сидзука опасается, как бы её не опознали, но и отказаться боится: «…ведь лишь над честными головами почиет милость богов» 神は正直の頭に宿り給ふなれば, ками ва сё:дзики-но ко:бэ-ни ядори-тамау. «Честность» 正直, сё:дзики, в воинской словесности и до "Сказания...", и после, – главная добродетель.
Сидзука исполняет сирабёси, завершает песней о разлуке с любимым – и падает в слезах.
А монахи действительно догадываются, кто эта плясунья, один другому говорит: «В прошлом году в столице сто дней стояла засуха. Молился государь-монах, плясали сто танцовщиц-сирабёси, но, лишь когда исполнила танец Сидзука, хлынул ливень и лил три дня. За это она была удостоена монаршим рескриптом звания “первой в Японии”. Я был тогда там и всё видел». Таким образом, сирабёси – это песня и танец, которые могут вызвать чудо, и это от них ожидается.
Сидзуку останавливают перед кельей «храмового кастеляна» 執行, сю:гё:, когда она пытается покинуть храм, допрашивают, где скрывается Ёсицунэ, – и запугивают настолько, что она рассказывает, что знает. Тогда ей дают отдохнуть в келье, а утром выделяют ей лошадь и провожатых. «Вот что это такое – сочувствие монахов» 是は衆徒の情とぞ申しける, корэ ва сюто-но насакэ то дзо мо:сикэру.

umbloo @ 2026-04-18T09:48:00

2026-04-18T06:48:39Z

Ходили в Долгопрудный на новую набережную в Юсуповском саду, вот вид с нее на Мысово и на остров.
Она хороша, и спуск к ней теперь очень удобный (левее колоннады, если смотреть на залив, а сама набережная - правее, и дорога с нее к Спасской церкви теперь вполне проходимая).

Мысово весной.

Из истории японского печатного дела и многого другого

2026-04-15T16:36:49Z

Первый номер журнала "Японские исследования" за 2026 год. В нем - статья М.В. Торопыгиной о печати наборным шрифтом в Японии XVI-XIX вв., материалы по истории японского Красного креста, по японской психиатрии и много еще интересного.
Заодно дадим ссылку на номера "Вопросов философии" 2023 г., где были подборки по Японии: их теперь можно скачивать бесплатно: номер 1; номер 7. На том же сайте в других номерах "Вопросов" - статьи и публикации источников по самым разным темам, например, огромная подборка статей наших отечественных авторов по Китаю и китайских - по русской философии (это номера 3 и 4).

"Сказание о Ёсицунэ", глава двадцать седьмая

2026-04-12T09:07:26Z

(снова без картинки)
Глава 27. О схватке в бухте Даймоцу
Эту главу повествователь начинает цитатой: «Небу уста не даны, и глаголет оно устами людей» 天に口なし、人を以て言はせよ, Тэн-ни кути наси, хито-о моцутэ ивасэ ё. (откуда взяты эти слова, сказать сложно, в китайской словесности это общее место). Обычно фраза означает: волю Неба правитель всегда может узнать, прислушавшись к тому, о чём говорят в народе. Здесь она, видимо, имеет тот смысл, что Ёсицунэ мог бы понять волю Неба из того, как быстро расходятся по стране вести: он, Ёсицунэ, теперь в немилости и его надо бить.
Воины, верные камакурской Ставке, грузятся в лодки и пускаются догонять корабль нашего героя. На корабле начинается обычный воинский спор между Катаокой и Бэнкэем (оба они недавно отличились во время бури): кто в этот раз достоин почётного дозволения первым вступить в бой: Катаока говорит: «Монаху надлежит молиться о душах тех, кто почил одиноким, да ещё наставлять заблудших на правильный путь. Для чего же ты ещё и в бою вылезаешь вперёд?» 僧党の法には、無縁の人を弔ひ、結縁の者を導くこそ法師とは申せ, со:то:-но хо:-ни ва, муэн-но хито-о тобураи, кэтиэн-но моно-о митибику косо хо:си-то ва моосэ. Здесь пропущено (по-русски выглядело бы повтором) «по монашескому Закону» в начале фразы. Далее в ней противопоставлены понятия муэн/кэтиэн, «кто не имеет связей» / «кто завязал связи». «Не имеют связей», муэн, те, о ком кроме монаха больше некому помолиться, безвестные умершие; а тех, кто завязал с монахом связь при жизни, кэтиэн, он должен «вести», митибику, то есть наставлять. «Заблудшие» – добавление переводчика, вообще-то если люди «завязали связь» с Законом Будды, они уже не совсем заблудшие.
В итоге бой начинает третий – воин по имени Сато:-но Сиро: Таданобу 佐藤四郎忠信 родом с северо-востока; выше в «Сказании…» он мельком уже упоминался.
Начинается перестрелка, Таданобу убивает вражьих предводителей, а потом Катаока, опытный в морских делах, особыми стрелами «древобоями» пробивает борта вражьих лодок. Нападавшие отчасти тонут, отчасти отступают. Бэнкэй говорит: не пришлось сразиться, «это всё равно что побывать на горе сокровищ и уйти с пустыми руками…»宝の山に入りて、手を空しくしたるにてこそあれ, такара-но яма-ни иритэ, тэ-о мунасику ситару-нитэ косо арэ – фраза взята из буддийского обихода, там она относится к тем, кто познакомился с Законом Будды но не освоил его, не применил на практике.
Но появляется следующая волна неприятелей. Бэнкэй и Хитатибо: 常陸坊 из храма Миидэра, ещё один воин-монах в отряде Ёсицунэ, спускаются с корабля в лодку и движутся навстречу врагам, «сам Бог Чума, выступающий на обречённых» 疫神の渡らんやうに押し出だす, якудзин-но ватаран ё:-ни осиидасу. «Обречённые» добавлены переводчиком, якудзин (или экидзин), «моровые боги», чаще появляются не в единственном числе, так что и сравнение здесь относится, по-моему, не к Бэнкэю, а к обоим монахам. Хитатибо: правит лодкой, а Бэнкэй вступает в абордажный бой, сражается так яростно, что Ёсицунэ говорит: «Катаока, его надо остановить. Крикни ему, что нельзя брать на душу столь великий грех» さのみ罪な作りそ, саноми цуми на цукурисо. Отчего именно сейчас наш герой вспомнил о грехе смертоубийства, не знаю; может быть, потому что монах близок к боевому буйству. "Душа", конечно, добавлена переводчиком, в старояпонском - "скажи, чтобы он не совершал столь [великого] греха". Бэнкэй отвечает: «Я так до конца и останусь недозрелым монашком, ты понял меня, Катаока? Так что оставь приказ господина при себе! Вперёд, Хитатибо! На бой!». Здесь «недозрелый монашек» 青道心, ао до:син, «тот, чьи помышления о Пути незрелы», речь, видимо, о том, что блюсти заповедь невреждения жизни Бэнкэй для себя считает бессмысленным.
И снова враги отступают. Люди Ёсицунэ хоронят в море своих убитых. Наш герой отправляет по домам всех женщин, что были с ним, кроме Сидзуки, а сам со своими людьми направляется сушей в горы Ёсино, «славные весенним цветением вишен» 春は花の名山と名を得たる吉野の山, хару ва хана-но мэйдзан-то на-о этару Ёсино-но яма. От них-то и происходит название «Тысяча вишен Ёсицунэ» в театре Кабуки.
Здесь кончаются подвиги Ёсицунэ-полководца и начнаются скитания Ёсицунэ-мятежника.

Новые книги: японская музыка

2026-04-09T07:04:51Z

Клобукова Н.Ф. Японская музыка в эпоху перемен: от изоляции к диалогу. М.: АСТ: Лёд, 2026.
Интереснейшее исследование по истории японской музыки в эпоху Мэйдзи. Здесь и военные оркестры, и школьные уроки пения, и освоение западных музыкальных инструментов, и многое другое.

Новые книги: переиздание "Сердца" в переводе Конрада

2026-04-06T15:36:18Z

Нацумэ Сосэки. Сердце / Пер. Н.И. Конрада. СПб.: Гиперион, 2026.
Эта книга выходила на русском в разных переводах, как "Сердце" и как "Кокоро", а теперь вот переиздали самый ранний перевод Конрада.

"Сказание о Ёсицунэ", глава двадцать шестая

2026-04-03T18:09:53Z

(в этот раз без картинки: почему-то эффектную сцену с Бэнкэем на корабле иллюстраторы нашего издания пропустили)

Глава 26. О том, как Ёсицунэ покинул столицу
Теперь против нашего героя выдвигаются лучшие силы Камакуры под водительством Хо:дзё: Токимасы, тестя Ёритомо, а с ним и Хатакэяма, который прежде увещевал Камакурского правителя не враждовать с братом, и другие воеводы Востока. Ёсицунэ пишет государю-монаху, что готов уйти из столицы, если ему отдадут под начало острова Кюсю и Сикоку (раньше он, как сам признаётся, притязал на всю западную половину страны). Собирается совет и принимает решение в духе государя-монаха Госиракавы: дабы сберечь столицу, пожелание Ёсицунэ удовлетворить, а Ёритомо повелеть напасть на него – только не здесь, а у моря, возле бухты Даймоцу.
Наш герой собирает силы, причём видит: кое-кто из его возможных сторонников с ним не пойдёт, лучше покончит с собой, потому что родня этих воинов – уже в камакурском войске. Но делать нечего, Ёсицунэ собирается в поход, уже известные нам его ближние соратники сопровождают его. Сидзука тоже с ним, здесь повествователь называет имя её матери – «преподобная Исо» 磯禅師, Исо-но дзэндзи. Как и мать в молодые годы, Сидзука – танцовщица сирабёси 白拍子, какие представления дают такие танцовщицы, мы в «Сказании…» ещё увидим. И ещё десяток женщин, танцовщиц и дочерей чиновных семей, наш герой взял с собой.
Отряд нашего героя добирается до моря, восходит на корабль. Описание зимнего морского пути всё составлено из отсылок к знаменитым стихам, переводчик даёт встроенные в текст краткие пояснения (подчёркиваю их): «…и пали они ниц в молитве, обратившись влево – там храм Сумиёси, покровителя мореходов, и направо они склонились благоговейно – там храм Нисиномия, защитника от бурь».
Надвигается чёрная туча, и Бэнкэй вспомниает клятву воинов Тайра, произнесённую, когда они хоронили в море тела своих убитых соратников: «Сами боги Ицукусимы обрушили гнев на наши головы, и потому мы погибнем. Бог Хатиман защищает Минамото, и потому род Минамото, что бы ни случилось, пребудет вовеки в покое и безопасности. Но к вождю их, главному полководцу, мы ещё явимся злыми духами, душами убиенных!» 我等は厳島の明神の神罰なれば力及ばず。源氏は八幡の護り給へば、事に重ね日に添へて、安穏なり。源氏の大将軍に於いては、我等悪霊、死霊とならん. По-моему, здесь повествователь отсылает к той сцене из «Повести о доме Тайра», где боги Японии держат совет и укоряют богиню святилища Ицукусима за дела дома Тайра; сказано здесь, что у Светлого божества Ицукусимы «не хватило сил» 力及ばず, тикара оёбадзу, из-за «кары богов» 明神, симбати, то есть на богиню Ицукусимы пал гнев других богов, и поэтому она не смогла защитить дом Тайра.
И вот, похоже, клятва исполнилась, туча – это на самом деле толпа злых духов. Бэнкэй обращается к ним: «Семь поколений богов небесных и пять поколений земных богов составили эру богов, после Дзимму Тэнно царствовал сорок один государь, и только при сорок первом произошли битвы, по жестокости равные битвам годов Хогэн и Хэйдзи. И в этих битвах прославился Минамото Тамэтомо по прозвищу Тиндзэй-но Хатиро, кто бил стрелами длиной в пятьдесят ладоней из лука для пятерых. Много лет миновало с тех пор, и вот ныне в рядах Минамото я, Бэнкэй, с такими же стрелами и с таким же луком считаюсь самым заурядным воином. Так вот, сейчас я открою стрельбу по этой злой туче, дабы остановить её. Ежели это всего лишь обычная туча, ей ничего не сделается. Но если являет она собою души погибших воинов Тайра, то невозможно, чтобы она устояла, ибо такова воля неба. Если же чуда не произойдёт, значит, бесполезно молиться богам и поклоняться буддам. У Минамото я всего лишь скромный слуга, но есть и у меня приличное воину имя. Я – сын куманоского настоятеля Бэнсё, чей род восходит к Амацукоянэ, и зовут меня Сайто Мусасибо Бэнкэй!» Эта речь – нанори, воинское «называние себя» перед боем, и одновременно молитва.
Бэнкэй стреляет по туче, и она исчезает. Но вскоре налетает и настоящая буря, ледяной дождь, снасти обмерзают, повествователь подробно описывает действия моряков и воинов – пересказу это, боюсь, не поддаётся. В очередной раз мы узнаём, что Ёсицунэ хорошо умеет подбирать людей: есть у него воин по имени Катаока 片岡, из восточных прибрежных жителей, разбирается в морском деле, самые опасные задачи в этом морском пути господин поручает ему. Бэнкэй молится «Смилуйся, Будда Амида! Смилуйся, Будда Амида!» – как и раньше, это просто Наму Амида-буцу. Мачта ломается, корабль уже совсем неуправляем. К рассвету буря утихает – но ненадолго. Моряки ставят мачту для малого паруса, и днём путники слышат звон колокола – значит, берег близко. И увы, Катаока, добравшись в лодке до берега, узнаёт: это всё тот же берег, откуда наши путники вчера отплыли, а всюду на побережье Ёсицунэ уже ждут отряды местных воинов, получившие приказ не дать ему высадиться.
Примечательно здесь, что старик, местный житель, с кем разговаривает Катаока, прямо не говорит, что это за место («Обычное дело, когда человек не знает, где он на море… Но ты спрашиваешь название местности на суше, и это удивительно»), но отвечает «старинным стихотворением».
Стихотворение взято из «Нового собрания старых и новых песен», «Синкокинсю:» (№ 255).

漁火の昔の光仄見えて蘆屋の里に飛ぶ蛍かな
Исариби-но мукаси-но хикари хоно миэтэ Асия-но мура-ни тобу хотару кана

Огни рыбаков.
Их стародавний свет
Брезжит в ночи.
И мерцают над Асия
На лету светляки.

Дальше в переводе сказано так: «И затем он удалился. Позже Ёсицунэ узнал, что храм этот посвящён богу Сумиёси – покровителю мореходов, и понял, что милость божества его осенила». と詠じて掻き消す様に失せにけり, …то эйзитэ, какикэсуру ё:-ни усэтамау, «изволил исчезнуть, будто растаял», глагольная форма самая почтительная, и из перевода, по-моему, непонятно, что старец исчезает чудесным образом. «Покровитель мореходов» – встроенное примечание, бог Сумиёси также покровительсвует поэтам, потому и говорит стихами.
Итак, нашим героям явился бог – или служитель бога так себя повел, что это выглядит как явление божества. Сумиёси морей предупреждает Ёсицунэ об опасности, значит, пока боги на его стороне.

"Сказание о Ёсицунэ", глава двадцать пятая

2026-03-30T21:15:46Z

Глава 25. О том, как Тосабо пошёл в столицу на Ёсицунэ
Камакурский правитель Ёритомо продолжает подозревать брата в попытках стать вторым (а может, и единственным) сёгуном. Ёритомо ищет кого-то, кто решится убить Ёсицунэ, и призывает к себе некого Тосабо: 土佐坊, монаха из Двухуровневого зала, Никайдо: 二階堂, недавно основанного в Камакуре. Кто такой этот Тосабо:, непонятно; известен он только по преданиям о Ёсицунэ. Имя у монаха – по некой келье, названной в честь края Тоса (как у Бэнкэя Мусасибо: – по келье, именуемой в честь края Мусаси).
Когда Ёритомо ставит ему задачу убить Ёсицунэ, Тосабо: отвечает: «…полагал я, что вам благоугодно будет приказать мне как монаху изъяснить вам положения “Лотосовой сутры” или наставить вас в учении Будды, а вы вдруг удостаиваете меня приказа истребить вашего собственного родича, и это повергает меня в скорбь» … 法華妙典を授けよ、仏法を行ぜさせと仰せを蒙り候ふべきかと… – скорее, в первом случае речь о том, чтобы "вручить" сутру, то есть прочесть (не обязательно толкуя), а во втором – не о "наставлении", а о совершении обряда по Закону Будды.
Ёритомо спрашивает: «Да уж не стакнулся ли ты с Куро Ёсицунэ?» – и Тосабо: повинуется. Из своего оружия Ёритомо вручает монаху «алебарду» нагината, а в случае успеха обещает в награду земли Ава и Кадзуса. Тосабо: берёт с собой в столицу своих людей – немного, около сотни человек – из тех соображений, что на бОльшее войско не хватит наград.
Отряд переодевается паломниками, направляются они будто бы в горы Кумано. В отряде есть и монахи, и миряне: на шапки мирянам и на шапочки монахам цепляют сидэ 四手 (комментарий Стругацкого: «ритуальные украшения из причудливо связанных полосок бумаги»), коней ведут как подношение богам, а оружие везут в ларях тоже будто бы с подношениями. «Затем был выбран день, счастливый для Камакурского Правителя и несчастливый для Судьи Ёсицунэ» – и отряд двинулся в столицу. Эта картина предвосхищает будущую – самому Ёсицунэ и его людям однажды тоже придётся путешествовать под видом паломников.
В столице один из тех людей Ёсицунэ, что родом с востока, некий Эда-но Гэндзо: 江田源三, замечает восточных паломников, расспрашивает – и узнаёт, что на самом деле они идут за головой Ёсицунэ. Гэндзо: сообщает эту новость господину, Ёсицунэ посылает его передать монаху Тосабо:, чтобы тот явился к нему: «Человек, который прибывает отсюда в Восточные земли, должен прежде всего доложить Камакурскому Правителю о делах в столице. Человек же, который прибывает из Восточных земель сюда, должен прежде всего предстать передо мною и доложить о тамошних делах». Гэндзо: идёт передать эти слова, но Тосабо: отказывается – якобы занемог в дороге. Когда Гэндзо: об этом докладывает, Ёсицунэ против обыкновения грубо бранит его, а с тем же самым поручением посылает Бэнкэя. И Бэнкэй, разумеется, доставляет монаха в усадьбу Ёсицунэ. На прямой вопрос – ты прислан убить меня? – Тосабо: отвечает, что это клевета и что Ёсицунэ ему такой же господин, как и Ёритомо. «В том свидетели мне боги и будды Кумано!» 権現定めて知見し坐し候はん, гонгэн садамэтэ тикэнси масимаси со:ро:ран. Наш герой велит ему написать клятвенное письмо, напомнив, что «боги отвергают неправедных». Тосабо: пишет письмо в трёх эеземплярах: один для святилища Ивасимидзу Хатимангу:, другой для столичного храма Имакумано (Нового Кумано), третье же он сжигает и проглатывает пепел, заполняя им свои «шесть корней» (комментарий Стругацкого: «заполнил... свои “шесть корней” – иначе говоря, съел пепел клятвенного письма. “Шесть корней” – наименование шести путей, через которые грехи и заблуждения входят в человека: зрение, слух, обоняние, речь, плоть, мысль»). Ёсицунэ отпускает монаха и тот думает: «Исполнятся сроки, и кара богов и будд настигнет меня, а нынче ночью мне дремать не приходится» «Кара богов и будд» здесь – 冥罰も神罰も, мё:бати-мо симбати-мо, кара на «Тёмной дороге» после смерти и гнев богов, видимо, ещё при жизни; будды же никого не карают.
Ночью Тосабо: с отрядом нападает на усадьбу Ёсицунэ – а тот отпустил почти всех людей. С ним только один слуга – и девушка по имени Сидзука 静, в переводе она «танцовщица-сирабёси», в старояпонском более общее понятие 遊者, асобимоно, дева веселья, «весьма разумная» 賢賢しき物, сакасакасики моно. Сидзука впервые появляется в этой главе, ее предыстории повествователь не касается, хотя она станет главной героиней «Сказания…». Сидзука беспокоится, посылает служанку посмотреть, что творится у Тосабо:, но эту служанку замечают люди Тосабо: и убивают.
И вот, ночное нападение. В нём отличился слуга по имени Кисанда 喜三太, как оказалось, превосходный лучник. «Это так ты паломничаешь от имени Камакурского Правителя?» – кричит он монаху (исполняешь обязанности 鎌倉殿の御代官, Ккамакура-доно-но годайкан, «представителя» в паломничестве). «Кто там военачальник (大将軍, дайсё:гун) нынче ночью?» – насмешливо спрашивает его Тосабо:, Кисанда не назвается, «не желая навлечь на себя пренебрежение врага» (примечание Стругацкого: «Из опасения, что Тосабо мог отказаться от сражения с простым слугой»).
А тем временем Ёсицунэ снарядился к бою, а вскоре подоспели и Бэнкэй, и другие его люди. Когда Бэнкэй входит в усадьбу, то слышит «грохот конских копыт, как будто разразились все Шесть Землетрясений разом» 六種震動. (Комментарий Стругацкого: «Согласно легендам, жизнь Будды отмечена шестью землетрясениями: первое – при его зачатии, второе – при рождении, третье – когда он покинул родительский дом, четвертое – когда он постиг суть бытия, пятое – когда выступил с первой проповедью, шестое – в час его земной кончины»).
В бою смертельно ранен тот самый Эда-но Гэндзо:, который первым заметил отряд убийц в столице. Умирая, он просит господина: простите меня, «дабы ушёл я в мир тьмы со спокойной душой» 黄泉を心安く罷り候はばや, ёмидзи-о кокоро-ясуку макари со:ро:вабая, здесь в издании Сёгаккан слову 黄泉, Жёлтые родники (древнее китайское название мира мёртвых) дано японское чтение ёмидзи, а в комментарии сказано, что это «дорога в Тёмную страну». Ёсицунэ говорит, что и не думал его прогонять, обещает позаботиться о его матери. Гэндзо: умирает на коленях господина. Один из людей Ёсицунэ, Васиноо, «склонившись к нему, велел читать "Наму Амида Будда", чтобы умереть со святым именем на устах, и сам стал громким голосом читать нараспев» 念仏を勧めければ、高声に申し, нэмбуцу-о сусумэкэрэба, ко:дзё:-ни моосу. Воин действует так, как положено действовать почитателю Амиды возле умирающего: побуждает его (и по возможности помогает) повторять слова Наму Амида буцу. «…чтобы умереть со святым именем на устах» – встроенный комментарий переводчика. А «громким голосом читает нараспев», по-моему, сам Гэндзо:, то есть помощь друга не пропадает втуне.
Ёсицунэ приказывает оставшихся людей Тосабо: брать живыми. Кисанда захыватывает сына Тосабо:, а Бэнкэй – его же двоюродного брата. В бою Бэнкэй кричит этому супостату: «Жалкая тварь!» 穢し, китанаси, это ругательство («скверный», «грязный») встречалось уже много раз; возможна ли «тварь» в мире, где нет преданий о творении живых существ?
Тосабо с отстаками отряда пытается бежать в храм Курама. Но храм, где когда-то учился Ёсицунэ, встал на его сторону. Наш герой посылает своих людей в погоню за Тосабо:, тот укрывается в долине Со:дзугатани, гдае Ёсицунэ в юности упражнялся с оружием; монах подносит в дар свои доспехи божеству Кибунэ, а сам прячется в дупле большого дерева. Но его находят, ловят и доставляют к Ёсицунэ. Наш герой говорит: «Ты видишь… что клятвенные письма сразу себя оказывают» – то есть боги покарали лгавшего под клятвой. И в итоге Тосабо вместе с его сыном и кузеном казнят.

Палеонтологический музей

2026-03-27T19:01:26Z

Были сегодня в Палеонтологическом музее на Профсоюзной. Очень много интересного - и окаменелости с реконструкциями, и само здание, двери, решетки, рельефы в залах... И вокруг хорошо по весеннему времени.

Вдогонку к "Трем Сокровищам"

2026-03-23T20:05:47Z

(на полях текущей работы)

В прошлом году мы выкладывали среди прочих календарных историй из «Рассказов с картинками о Трёх Сокровищах» историю про чтения «Сутры о Вималакирти» в городе Нара в храме Ко:фукудзи. Эти чтения, по преданию, учредил Каматари, основатель рода Фудзивара. А теперь попался свиток из музея Кимбелла, где индиец Вималакирти и японец Каматари изображены вместе.

Бог-громовник, монах, лисица и неясная фигура вверху свитка, по четырем сторонам от пагоды, возможно, представляют богов-защитников храма. В светлом одеянии – мудрый мирянин Вималакирти, в тёмном – сановник Каматари, а ниже его сыновья: старший, Дзё:э 定恵, в монашеском плаще и второй, Фухито, в мирском наряде. А в самом низу пёс и лев, стражи храма. Относятся такие свитки, насколько я поняла, не к традиции Ко:фукудзи, а к связанной с нею традиции То:номинэ, где почитают предков рода Фудзивара.

На этом, более известном свитке из Национального музея Нары – Каматари с сыновьями. И громовник вверху! Здесь свиток можно рассмотреть в подробностях.

Похожий свиток есть и в музее Метрополитен.

Сцена чтений «Сутры о Вималакирти» из книги «Записки о чудесах явленного бога Касуга с картинками» 春日権現験記絵, «Касуга гонгэн гэнки-э».

"Сказание о Ёсицунэ": "Послание из Косигоэ"

2026-03-21T13:34:48Z

Это послание не сочинено для «Сказания…». Оно появляется гораздо раньше, в «Зерцале Восточных земель» 吾妻鏡, «Адзума-кагами», в XIII в. А в храме Мампукудзи 満福寺 возле Косигоэ хранится будто бы его черновик. При этом, конечно, нет уверенности, что послание подлинное; насчет того, правда ли, что Ёсицунэ не впустили в Камакуру, есть большие сомнения. Предания расходятся и в том, кто написал письмо – сам Ёсицунэ или вдвоем с Бэнкэем. Скорее, это письмо – часть создававшегося в XIII в. образа камакурской ставки вообще и первого сёгуна Ёритомо в частности. Написано оно весьма учёным языком, в Новое время его изучали и переписывали как образцовое послание воина, соразмерное сочетание «вежества и мужества».
Тема послания – та же, что и во множестве других воинских текстов: воин описывает собственные подвиги и сетует, что его не наградили. Ситуация как можно ближе подверстывается к типовым жалобам недооцененного героя.
Насколько я знаю, кроме перевода А.Н. Стругацкого в составе «Сказания о Ёсицунэ» переводов «Послания» на русский нет; если вы знаете другие переводы – напишите, пожалуйста!

Послание из Косигоэ　腰越の申状の事
Управляющему канцелярией Правителя превосходительному Оэ Хиромото
(в старояпонском тексте адресат указан в конце как 因幡守殿, Инаба мамори-доно, он же Ооэ-но Хиромото 大江広元 (1148–1225), один из ближних людей Ёритомо)

Я, Минамото Ёсицунэ, почтительно препровождаю Вам это послание, а содержит оно следующее:
源義経謹んで申す大しゆは、

Будучи избран одним из главных военачальников Правителя, я как посланец по указу государя ниспроверг врага династии, а как наследник боевой славы многих поколений предков моих смыл позор с их доброго имени. Меня надлежало наградить, но, противу моих ожиданий, из-за свирепой клеветы великие подвиги мои остались без последствий. Я ни в чём не повинен, но меня осыпают упрёками, и я лишь плачу кровавыми слезами.
御代官のその一つに撰ばれ、勅宣の御使ひとして、朝敵を傾け、会稽の恥辱を清む。忠賞を行なはるべき所に、思ひの外、虎口の讒言に依つて、莫大の勲功を黙止せらる。義経犯しなくして、御勘気を蒙る間、重ねて紅涙をなす。
(«… а как наследник боевой славы…» – добавлено переводчиком, Ёсицунэ не противопоставляет себя как исполнителя воли государя и себя же как потомка Ёситомо.)

Всей душой стремлюсь я объясниться, ведь сказал же Конфуций: «От хорошего лекарства горько во рту, но оно помогает излечиться; правдивые слова с трудом входят в уши, но они помогают делу». И вот Вы не можете разобрать, что в наветах на меня правда, а что ложь, а меня не пускают в Камакуру, и я не имею возможности изложить свои настоящие мысли, и дни мои влачатся в Косигоэ впустую. Коль скоро не могу я предстать перед Правителем, уж не прервалась ли братская связь между нами, определённая в прежних рождениях?
倩々事の心を案ずるに、良薬口に苦し、忠言は耳に逆ふる前言なり。これに依つて讒者の実否を糾されず、鎌倉中に入れられざる間、素意を述ぶるに能はず。徒らに数日を送る。この時に当たつてかう顔を拝し奉らずんば、永く宿運の極むる所にあらずや。
(Цитата взята здесь из книги I в. до н.э. «Сад историй» 説苑, «Шоюань», Лю Сяна; то, что эти слова приписываются Конфуцию – встроенное примечание Стругацкого, в старояпонском сказано: «Есть старинное изречение». Изречение сильно дополнено: «…но оно помогает излечиться» и «…но они помогают делу» – встроенные пояснения. «Правдивые слова» 忠言, тю:гэн, – также «слова верного слуги». Мелочь, но важная: связь, возникшая в прежних рождениях, «дошла до предела» 極むる, кивамуру, близка к исчерпанию; «прерваться» кармическая связь, если она есть, не может.)

Или, может быть, это возмездие мне за провинности в прошлой жизни? В таком случае, если только не возродится мой покойный отец, то кто ещё откроет мне, неразумному, истоки печалей моих? Чьи сердца состраждут мне в беде моей? Скажут: снова он витийствует, он ропщет и жалуется, но вот: был я пожалован от родителей жизнью, однако лишь самое малое время прошло, а отец уже в мире ином, и сделался я сиротой, и материнские руки унесли меня в земли Ямато, в захолустье уезда Уда, на пастбище Драконьих Ворот. С тех самых пор не знал я ни дня покоя. Я только мог сколь угодно тщить свою бесполезную жизнь, но появляться в Киото мне было нельзя, и я скрывался по разным глухим местам, проживал там и сям в отдалённых провинциях и служил всяким тамошним жителям, простолюдинам и мужикам.
将又先世の業、悲しき哉や、此の条、亡父再誕し給はずは、誰の人か愚意の悲嘆を申し披かん。何れの輩か哀憐を垂れんや。事新しき申状、述懐に似たりと雖も、義経身体髪膚を父母に受けて、幾の時節を経ず、故頭殿の御他界の間、孤子となつて、母の懐中に抱かれ、大和の国宇陀郡、龍門の赴に赴きしより以来、一日片時も安堵の思ひに住せず、甲斐なき命ばかりは存すと雖も、京都の経廻難治の間、諸国に遊行せしめ、身を在々所々に隠し、辺土遠国を栖とし、土民百姓に服仕せらる。
(Слова про скитания и службу простолюдинам плохо стыкуются с тем, что мы уже знаем из «Сказания…» о юных годах Ёсицунэ. Зато они подходят к образу воина, долго искавшего себе достойного господина. Примечательно здесь слово 辺土, хэндо:, «окраинные земли». Во многих контекстах оно обозначает не отдалённые провинции Японии, а всю Японию как окраину мира (где в середине Китай и Индия, а вокруг них разные варварские земли); зачем слово хэндо: понадобилось в письме, я думаю, будет видно дальше.)

Но вдруг судьба обернулась счастьем, и меня послали в столицу походом на Тайра. Первым делом я покарал Кисо Ёсинаку, а затем, чтобы повергнуть в прах дом Тайра, мне приходилось гнать коня через скалистые горы, уходящие вершинами в небо, я шёл на верную гибель, чтобы разгромить врага, я бросал вызов бурям, бушующим на безбрежном море, и был готов бестрепетно пойти ко дну, чтобы труп мой стал добычей акул. Доспехи и шлем были моей постелью, война была единственным помыслом, и всё для того, чтобы успокоить терзаемые обидой души предков моих и исполнить заветную мечту всей жизни, а иного дела для меня не было.
然るを幸慶忽ちに熟して、平家の一族追討の為に上洛せしめ、手合せに木曾義仲を誅戮の後、平家を攻め傾けん為に、或る時は峨々とある巌石に駿馬に向かひ、駒に鞭を打ち、敵の為に命を亡ぼさん事を顧みず。或る時は漫々とある海上に風波の難を凌ぎ、身を海底に沈めん事を痛まず、屍を鯨鯢の腮に曝す。加之甲冑を枕とし、弓箭をけしとする本意、併ら亡魂の憤を休め奉り、年来の宿望を遂げんとせし他は他事なし。
(К победам Ёсицунэ крутые горы и морские пучины хорошо подходят, и все-таки описание его усилий выглядит книжным)

Что же, я стал столичным судьёю пятого ранга, так разве это не к вящей славе нашего дома, разве это не редкое отличие в наше время, и что может с ним сравниться? И тем не менее я пребываю в глубокой скорби, и сетую я безмерно. И если не к защите богов и будд, то к кому ещё я бы мог обратиться со своею печалью? Вот почему я брал бумажные талисманы из Кумано и других разных храмов и, призвав в свидетели больших и малых богов Японии, а также будд преисподней, писал на обороте «клятвенные письма», в которых заверял в чистоте своих помыслов. Что нужды! Прощения от Правителя я так и не удостоился.
剰へ義経五位尉になる条、当家の面目、稀代の重職、何事かこれに如かんや。然りと雖も、今の愁へ深く、嘆き切なり。自ら仏神の御助けに非ざらん他は、争でか愁訴を達せん。これに因つて諸寺諸社の牛王宝印の裏を以て、野心を挿まざる旨、日本国中大小の神祇、冥道を請け、驚かし奉つて、数通の起請文を書き進ずと雖も、猶以て御宥免なし。
(Примечание Стругацкого к «буддам преисподней»: «Согласно буддийскому учению, будды и бодхисатвы в своем бесконечном милосердии к грешникам спускались и в самый ад». По-моему, 冥道, Мэйдо:, «Тёмная дорога», скорее, обозначает судей посмертного суда, Эмма-о: и иже с ним (им уж точно известны все грехи человека). «Кумано и других разных храмов» – встроенное примечание, по-моему, не нужное (появилось оно, возможно, из японского комментария к «талисманам», где говорится, что их выпускали прежде всего храмы Кумано). 諸寺諸社, сёдзи сёся, – «все храмы и все святилища» или просто «храмы и святилища»; «большие и малые боги Японии» –日本国中大小の神祇, Нихонтю: дайсё:-но дзинги, «небесные и земные боги из больших и малых [святилищ] по всей Японии»; пишуший призывает в свидетели всех кого только можно.
Насчет «талисманов» 牛王宝印, гоо:хо:ин, не только в «Сказании…» но и вообще есть некоторая путаница. Какими они были и как использовались во времена Ёсицунэ, точно никто не знает; предполагается, что их традицию продолжают дошедшие до наших дней о-мамори – листы бумаги с печатями храма или святилища, с надписями и/или рисунками, которые должны давать защиту от бед. И вот будто бы люди XII–XIII вв., веря в силу таких бумажных оберегов, писали на их оборотах свои клятвы. Нужно было по меньшей мере три экземпляра: один для храма, другой для тех, кому человек клятвенно подтверждает свои слова, а третий затем, чтобы смыть тушь и выпить – или сжечь, бросить пепел в воду или сакэ и опять-таки выпить. Не исключено, что для клятв брались не какие угодно о-мамори, а листы, нарочно подготовленные именно для клятв: снабженные печатями храма, надписями и изображениями тех богов и будд, кого клянущийся будет призывать в свидетели.

Наша страна – страна богов. Боги отвергают неправедных. А более мне надеяться не на кого.
我が国は神国なり。神非礼を享け給はず。頼む所他に非らず。
(Понятие 神国, синкоку, «страна богов», служит для описания страны, прямо противоположного тому, которое стоит за понятием 辺土, хэндо, «окраинные земли». В окраинных землях всё перепутано, воин может служить простолюдинам, но в «стране богов» это невозможно: боги «не принимают» 享け給はず, укэ тамавадзу, ничего, что «противно ритуалу» 非礼, хирэй. Здесь и содержится главное обоснование того, почему воин надеется на исполнение своих пожеланий: теперь он живёт не в хэндо, а в синкоку, ибо служит правильному господину – который, по заветам Конфуция, опирается на «ритуал» рэй, ибо это лучше, чем строить свою власть на суровом законе или грубой силе. Иначе говоря, слова хэндо и синкоку здесь обозначают не столько место, сколько время: пору хаоса и пору порядка; это одна и та же япония в разные эпохи, и смена эпох произошла только что, усилиями Ёритомо. Господин, может быть, пока ещё не очень уверенно держит власть, но если он исполнит просьбу воина – он докажет, что правит по «ритуалу».)

Поэтому от всей души взываю я к Вашему безграничному милосердию. Выберите удобный час и, втайне обеспокоив Правителя, доведите до высокого слуха, что за мной никаких провинностей нет. И если будет мне даровано прощение, тогда «да осенит Ваш дом избыток радости от накопившихся добрых деяний», а процветание Ваше да распространится на Ваших отдалённых потомков! Чело моё разгладится от мимолётных огорчений, и я обрету наконец спокойствие в этой жизни.
偏へに貴殿広大の御慈悲を仰ぐ。便宜を窺ひて、高聞に達せしめ、秘計を廻らされ、誤りなき旨を宥せられ、放免に与らば、積善の余慶家門に及び、永く栄華を子孫に伝へ、年来の愁眉を開き、一期の安寧を得ん。
(«Да осенит Ваш дом избыток радости от накопившихся добрых деяний» взято в кавычки, но примечания нет. Выражение отсылает к «Книге перемен» 易經, к гексаграмме «Кунь».)

Нет слов, чтобы выразить все мои чувства, поэтому остальное опускаю.
Почтительнейше и с благоговением
Минамото Ёсицунэ
Второй год Гэнряку, пятого месяца, … дня
ことしよ言葉を尽くさず。併ら省略せしめ候。義経恐惶謹んで申す。
元暦十二年六月五　日　
源義経
因幡守殿へ

Ёритомо и вся его ставка, включая дам, проливают слёзы над посланием Ёсицунэ (на гравюре Куниёси, они, проавда, скорее мрачны), в итоге нашего героя «оставляют в покое». Через несколько месяцев в столице его принимает государь-монах и назначает его столичным наместником. А Кадзивара продолжает клеветать, и Ёритомо «вновь склонился к тому, что Кадзивара, наверное, прав».

конференция японоведов 2026 года

2026-03-18T15:46:22Z

В этом году конференция прошла не в феврале, как раньше, а в марте. Но вот, прошла, было много замечательных выступлений. Записи можно посмотреть тут.

Новые книги: История и культура Японии 2026

2026-03-15T20:39:16Z

История и культура Японии. Японоведение на стыках научных дисциплин / под науч. ред. Н. Н. Трубниковой, М. С. Коляды; сост. и отв. ред. А. Н. Мещеряков; М.: ВШЭ 2026. – 464 с.
Как и в прошлые годы, много интересных статей и новые переводы.

Введение
Часть I. Литература — общество
Глава 1. Метаморфозы некоторых понятий в истории японской культуры — Л.М. Ермакова
Глава 2. Самоцветы и простые камешки: подходы к изучению документальной прозы эпохи Токугава — И.В. Мельникова
Глава 3. Проблема авторства «Тикусай-моногатари» — А.А. Ясинский
Глава 4. «Английские уроки» Нацумэ Со:сэки — Е.С. Абрамова
Глава 5. Забвение и память: творчество Сэйрая Ю:ити как литература об атомной бомбардировке — А.В. Палагина
Глава 6. Мультилингвальные средства выразительности в «литературе на японском языке», нихонго бунгаку — О.А. Забережная

Часть II. Философия — религии — политика
Глава 7. «Нихон гайси» и дом Мо:ри — С.А. Толстогузов
Глава 8. «Моральное воспитание» в системе образования Японии: история формирования дисциплины и перспективы развития — А.В. Козачина
Глава 9. Письмо Хирацуки Райтё: родителям о независимости и гендерный вопрос в Японии начала ХХ века — А.Н. Мещеряков
Хирацука Райтё:. Письмо родителям о независимости — Пер. А.Н. Мещерякова
Постскрипутм — А.Н. Мещеряков
Глава 10. Движение Второго Пришествия Христа в интеллектуальной жизни Японии первой половины XX века — А.Д. Бертова
Глава 11. Спор поколений в японской эстетике конца ХХ — начала ХХI века — Е.Л. Скворцова
Глава 12. Феноменология путешествия и вопросы исследования японского паломничества — А.А. Судакова

Часть III. Искусство — технологии — передача традиций
Глава 13. Музыка и музыкальные инструменты в японской демонологии (по материалам изобразительного искусства) — М.В. Есипова
Глава 14. Видеть звук и слышать образ: мировосприятие слепого музыканта — Н.Ф. Клобукова (Голубинская)
Глава 15. Развитие геологии в Японии периода Мэйдзи — К.А. Спицына
Глава 16. Отцы и дети современной японской каллиграфии: Хидаи Тэнрай и его ученики –А.П. Беляев

Часть IV. Япония — Россия
Глава 17. Хирата Ацутанэ и его сочинение «Бурные волны Курильских островов» — В.В. Щепкин
Хирата Ацутанэ. Бурные волны Курильских островов. Предисловие — Пер. В.В. Щепкина
Глава 18. Русские посланники и послы в Японии. К 150-летию открытия Токийской миссии — П.Э. Подалко
Глава 19. Микадо, посланник в Сеуле Комура Дзютаро:, офицеры Самбо: хомбу и прочие: японцы в дневниках и воспоминаниях М.А. Соковнина — Е.И. Нестерова
Глава 20. «Порт-Артурский Вася» Л. Чарской — забытая российская повесть о Русско-японской войне — М.М. Громова
Глава 21. Японское влияние и его восприятие советскими гражданами в первые годы советизации Южного Сахалина в 1945–1949 гг. — Е.В. Лузин
Глава 22. Факторы культурного сближения СССР и Японии (на материале журнала «Техническая эстетика») — М.С. Чистякова

Часть V. С рабочего стола
Эннин. Записи о паломничестве в Китай в поисках Закона Будды (Нитто: гухо: дзюнрээй ко:ки). Свиток второй — Пер. и коммент. Н.В. Власовой
О методе познания в японской традиции Пути Чая, или Почему нельзя «выучиться» чайной церемонии — А.В. Кудряшова
Термин синоби в наставлении по военному искусству начала эпохи Токугава «Гумпо: дзиё: сю:» — Н.В. Ожегов
Образы «шести бессмертных поэтов» в пьесах театра Кабуки — А.С. Борисова
Женщины в японских библиотеках конца XIX — первой половины ХХ в. — В.С. Фирсова
Участие французских специалистов в развитии японского военно-промышленного комплекса в Коисикава в 1870-е годы — С.С. Наумов
Японская полиция в системе колониального управления в Корее — Л.В. Овчинникова
Образ Японии в печатных изданиях для российской эмиграции в Маньчжурии: конец 1930-х — начало 1940-х годов. Историографический обзор — Е.В. Яковкин
Концепции «империализма» и «пролетарской нации» у Кита Икки и Энрико Коррадини — Д. Двойнишников
Сиракава-го: и Гокаяма: аутентичность сельского наследия — П.А. Виноградов

Заключение

ПРИЛОЖЕНИЕ 1.
К юбилею Людмилы Михайловны Ермаковой — Е.М. Дьяконова
Библиография работ Л.М. Ермаковой, 1971–2025

ПРИЛОЖЕНИЕ 2. Ёмота Инухико. Мисима Юкио и император — пер. А.П. Беляева

Литература
Указатель
Об авторах
Abstracts
Contents

"Сказание о Ёсицунэ", главы двадцать третья и двадцать четвёртая

2026-03-12T20:21:05Z

Часть четвёртая. Война, победа и разлад с братом
Разбор предыдущих глав – по метке «Гикэйки»
Глава 23. О том, как встретились Ёритомо и Ёсицунэ
Отряд Ёсицунэ догоняет войско восставших и становится лагерем неподалёку, поднимает белые знамёна Минамото. Ёритомо присылает гонца узнать, кто это такие, и Ёсицунэ сам выезжает и называет себя. Его с почтением провожают к Ёритомо – и братья наконец-то знакомятся. Ёритомо произносит длинную речь, упирая на то, что по-настоящему надеяться на своих соратников он не может – ведь среди них нет его родичей. Он приводит пример из прошлого – как в отчаянную пору отступления Хатиман-Таро: Ёсииэ взмолился богу Хатиману и на помощь примчался младший брат Ёсииэ. По словам Ёритомо, Ёсииэ тогда «воздал он богам священные дары “нуса”, распростёрся в благоговейном поклоне в сторону государевой столицы и взмолился: “Обрати на меня взор свой, Великий бодхисатва Хатиман! Да пребудет твоё заступничество за нас беспременным! Сохрани нам жизнь нашу в нынешней беде и дай исполниться нашим заветным помыслам!”» 南無八幡大菩薩と御覚えを改めず、今度の寿命を助けて、本意を遂げさせて給べ　Наму Хатиман Дайбосацу то миобоэ-о аратамэдзу, кондо-но дзюмё:-о тасукэтэ, хонъи-о тогэсасэтэ табэ. Стругацкий даёт примечание про нуса: «вотивные приношения божествам: из бумаги, конопли, ткани». «Обрати на меня взор свой» – перевод-пояснение для наму; «заступничество» – поясняющий перевод для миобоэ, «память/помыслы» божества (о нас). «В нынешней беде» дополнение, в старояпонском – «в этот раз помоги продлить наши жизни»; хонъи снова «заветные помыслы».
В слезах Ёритомо подводит итог: так и мы с тобой теперь всегда будем вместе, «пока не смоем позора с имени наших предков и не успокоим их гневные души» 先との恥を清め、亡魂の憤りを休めんとは思召されずや, Сэн-то но хадзи-о киёмэ, бо:кон-но икидоори-о ясумэн-то ва обосимэсарэдзуя; вот здесь действительно «души умерших», бо:кон. Плачут и Ёсицунэ, и сидящие там же соратники Ёритомо. Ёсицунэ говорит: «Жизнь свою я посвятил отцу, а себя самого предаю отныне вам и потому готов вам повиноваться и из воли вашей не выйду» 命をば故頭殿に参らせ、身をば君に参らする上は、如何仰せに従ひ参らせでは候ふべき, Иноти-оба ко Ко:нодоно-но-ни маирасэ, ми-оба кими-ни маирасуру уэ ва, икага овасэ-ни ситагаи маирасэдэва со:ро:убэки; отца Ёсицунэ называет по должности, «покойным государевым конюшим». «Посвятил» и «предаю» – маирасу, одно и то же слово: «жизнь», иноти, наш герой посвящает отцу, а «себя / своё тело», ми, – брату. «Сверх этого», у эва, он будет «следовать», ситагау, за всем, что велит Ёритомо.
Повествователь заключает: «Вот как случилось, что в поход против дома Тайра главным военачальником Камакурский Правитель [Ёритомо] послал своего младшего брата Ёсицунэ»

Глава 24. О том, как Ёсицунэ ходил походом против Тайра
В этой главе повествователь очень коротко перечисляет победы Ёсицунэ в войне против Тайра; Стругацкий в предисловии дает очень яркие картины этих сражений. Ёсицунэ уже получил чиновный пятый ранг и условную должность «судьи» 判官, хо:ган, был принят и пригосударевом дворе, и при дворе государя-монаха. Только после этого он направляется в Камакуру к Ёритомо, своему брату и господину, везя с собой ценного пленника, Тайра-но Мунэмори – сына Киёмори (сам Киёмори уже умер). Просто так его с отрядом в Камакуру не пускают, он ждёт у Косигоэ, одного из горных проходов (минуя эти проходы, пройти сушей в ставку Ёритомо никак не возможно: она с трёх сторон окружена горами, а четвёртой выходит к морю).
В Камакуре между тем некий Кадзивара клевещет на Ёсицунэ. В разговоре с Ёритомо он передает будто бы слышанные им самим слова Ёсицунэ: «После разгрома дома Тайра все земли на запад от Заставы будут принадлежать мне. Хоть и говорится, что-де не бывать двум солнцам на небе и не бывать двум владыкам на земле, а всё же будут у нас два сёгуна!». Подвиги Ёсицунэ как полководца Кадзивара признаёт – и напоминает читателям, как было дело при Итинотани, при Ясиме, при Данноуре, – но настаивает, что наш герой слишком любим в войсках. «Конечно, сроки ваши определены счастливой кармой, и никто тут ничего изменить не может» 御一期の御程は君の御果報なれば、さり共と存じ候, гоитиго-но миходо ва кими-но гокахо: нарэба, саритомо-то дзондзи со:ро:– заключает Кадзивара, и всё же советует поостеречься. «Счастливая» здесь добавлено, видимо, затем, чтобы речь звучала более льстиво (в этом месте почтительных 御, го/ми, больше, чем в среднем по тексту).
Ёритомо склонен прислушаться к словам своего приближённого и велит, чтобы Кадзивара повторил свои обвинения при Ёсицунэ: «Мы поставим его против Кадзивары и послушаем, что он ответит». Ёритомо собирается устроить問答, мондо:, чаще это слово обозначает «диалог», «вопросы и ответы», здесь же – допрос в присутствии правителя.
Сподвижники Ёритомо толкуют меж собой, что Кадзивара наговаривает на Ёсицунэ из личной неприязни. Открыто обвинить Ёсицунэ Кадзивара не решается, а пишет вместо этого «клятвенное письмо» 起請文, кисё:мон, «…в котором поклялся перед богами и буддами, что ни в чём не солгал» – встроенное примечание переводчика. Ёритомо велит доставить Мунэмори в Камакуру, а самому Ёсицунэ оставаться у Косигоэ.
Ёсицунэ снова думает о своих целях: «Заветным желанием моим было смыть позор с имени наших предков и успокоить их гневные души (亡魂, бо:кон), но старался я также, сколько мог, угодить и брату моему Ёритомо. Ожидал я верной награды, но не удостоился даже встречи с ним, и вся моя преданность ему ныне ничего не значит» 先祖の恥を清め、亡魂の憤りを休め奉る事は本意なれども、随分二位殿の気色に相適ひ奉らんとてこそ身を砕きては振舞ひしか、くゑんしやう(勧賞?)に行はれんずるかと思ひつるに、向顔をだにも遂げられざる上は日頃の忠も益なし. В переводе здесь – утверждения, а в старояпонском вопросы: «Разве я не старался угодить…?» «Разве не получу я награды? Думал я»; преданность忠, тю:, оказалась «бесполезна», эки наси. Наш герой жалеет, что в свое время, когда только поссорился с Кадзиварой, не убил его.
Ёритомо меж тем призывает своих сторонников и велит напасть на Ёсицунэ. Один отказывается, оправдываясь тем, что Ёсицунэ взял в жёны его дочь; другой, Хатакэяма Сигэтада, прямолушно отвечает, что Ёсицунэ не карать надо, а наградить и послать наместником в столицу. Хатакэяма припоминает господину клятву Хатимана: «За свою страну прежде иных стран, за своих людей прежде иных людей» 他の国よりも我が国、他の人よりも我が人をこそ守らん, такая клятва встречается в преданиях о Хатимане.
Ёритомо в раздумьях, а Ёсицунэ пишет несколько «“клятвенных писем” c заверениями в чистоте помыслов» 野心なき旨数通の起請文, ясин наки мунэ суцу:-но кисё:мон, – писем, где говорится, что Ёсицунэ не имеет «амбиций», «притязаний (на власть)» 野心, ясин. Ответа нет, и Ёсицунэ пишет послание в ставку Ёритомо.
«Послание из Косигоэ» заслуживает того, чтобы обсудить его отдельно.

"Сказание о Ёсицунэ", главы двадцать первая и двадцать вторая

2026-03-09T18:32:44Z

(иллюстраций к этим главам нет)
Глава 21. О том, как Ёритомо поднял мятеж
В восьмом месяце 1180 года Минамото-но Ёритомо, страший единокровный брат Ёсицунэ, поднимает восстание против власти Тайра в краю Идзу. Поначалу отряд его терпит поражение, отступает, грузится на корабли – и сильный ветер относит их к берегам края Ава (того, что на северо-востоке Хонсю). В Ава Ёритомо посещает святилище местного божества, предаётся «всенощному бдению» и в полусне слышит стихи:

源は同じ流れの石清水ただ堰き上げよ雲の上まで
Минамото-ва онадзи нагарэ но Ивасимидзу тада сэки агэё кумо-но уэ мадэ

Единый у меня исток
С хранителем истоков Минамото –
Родник Ивасимидзу.
Исполнись верой, загради его –
Достигнет до небес родное имя!

Ёритомо, проснувшись, молится и слагает ответные строки:

源に同じ流れぞ石清水堰き上げて賜べ雲の上まで
Минамото-ни онадзи нагарэ дзо Ивасимидзу сэки агэтэ табэ кумо-но уэ мадэ

Единый у тебя исток
С хранителем истоков Минамото –
Родник Ивасимидзу.
О, помоги мне заградить его –
Достигнет до небес родное имя!

Ответ почти дословно повторяет песню божества – изменены только две строки, да и те не полностью. В переводе многое добавлено для понятности: и «вера», и «родное имя». Общий смысл первой песни, по-моему, такой. Минамото значит «Родник», «Исток», а Ивасимидзу (название главного святилища Хатимана, предка Минамото) – «Чистая вода на камнях». Божество говорит: мы с тобой течём одним потоком из общего чистого истока (=происходим от одного предка, Хатимана), так поставь же на этом потоке запруду, чтобы вода поднялась выше облаков (=подними восстание и возвысься). Ёритомо отвечает: да, всё так, помоги же мне поставить запруду! В общем, ожидается потоп, картина очень наглядная, и мысль возглавить потоп не выглядит безумной – в стране, где запруды для рисовых полей строятся всюду, воду поднимают и опускают постоянно.
Ёритомо выдвигается в поход. По дороге «в храме Наго он вознёс молитвы богине Каннон, по старинному обычаю, справил обряд священных плясок перед великим светлым богом Воробьиного острова Судзумэ». Храм Нагодзи 那古寺, по преданию, основал праведный странник Гё:ки ещё в начале VIII в., изваяв образ Каннон, Внимающего звукам, из чудесного благовонного дерева, принесённого морем. Место это относят к тридцати трём святыням бодхисаттвы Каннон в Восточных землях; почитают там Каннон Тысячерукого, а гору, где стоит храм, отождествляют с островом Фудараку 補陀落 – Чистой землёй этого бодхисаттвы. После победы Ёритомо перестроит и расширит храм, а затем это место будут чтить и другие сёгуны.

Примерно в то время, когда составлялось «Сказание…», для храма, а точнее, для близко связанного с ним святилища Цурудани, был изготовлен вот этот свиток с Хатиманом в образе монаха.
Святилище на маленьком Воробьином острове, Судзумэсима, в наши дни известно в основном по тому, что его чтил Ёритомо; вождь восстания справляет ради тамошнего божества обряд микагура 御神楽. Своих соратников Ёритомо ободряет, говоря: «Разве может оставить нас своим попечением Великий бодхисатва Хатиман в Ивасимидзу?»八幡大菩薩いでか思召し捨てさせ給ふべき, Хатиман Дайбосацу идэка обосимэси сутэсасэ тамаубэки. Ивасимидзу здесь – добавление переводчика; нужно оно, видимо, чтобы напомнить читателю: выше в стихах, где звучало название Ивасимидзу, речь шла именно о Хатимане.
В восточных землях Ёритомо собирает сторонников, впечатляя людей не столько милостями, сколько уверенностью в себе. Его уже называют «великим властителем», на старояпонском тут просто доно 殿 – «господин». К нему присоединяются люди с полуострова Идзу, войско движется с востока на запад. Воды реки Тонэ (Аривара-но Нарихира её же называл рекой Сумида) преграждают путь, для проверки Ёритомо велит одному из ненадёжных сторонников навести переправу – и воины успешно переправляются.

Глава 22. О том, как Ёсицунэ покинул край Осю и поспешил к Ёритомо
Когда слухи о восстании доходят до края О:сю:, Ёсицунэ спешно направляется к брату. Хидехира, властитель О:сю:, предлагает ему войско, но наш герой выезжает лишь с небольшим отрядом. С ним Бэнкэй, Исэ Сабуро: и ещё несколько верных людей, чьи имена нам пока незнакомы. Торопятся, отстающих не ждут, медлят лишь затем, чтобы помолиться великому и светлому божеству Уцуномия (о нём уже говорилось выше), почти догоняют войско Ёритомо – и на этом кончается часть третья.

Уэда Акинари, Заметки отважные и малодушные

2026-03-07T14:20:21Z

Уэда Акинари. Заметки отважные и малодушные / Пер. И.В. Мельниковой. М.: АСТ, 2026.
Книга заметок 胆大小心録 «Тандай сё:син-року», составленная в 1808 г. Автор "Луны в тумане" Уэда Акинари пишет здесь про всё на свете: про стихи и картины, про знакомых литераторов, про разные науки, верования, обычаи и нравы. Перевод, как всегда у И.В. Мельниковой, замечательный.

"Сказание о Ёсицунэ", главы девятнадцатая и двадцатая

2026-03-03T13:34:12Z

Глава 19. Как Бэнкэй в столице отнимал мечи
Бэнкэй рассуждает, у кого какое имущество накоплено в больших количествах, вспоминает, среди прочих, Фудзивара-но Хидэхиру (у него тысяча коней, а у других – тысяча доспехов, тысяча луков). Нужно и мне собрать тысячу мечей! – решает он и принимается на улицах столицы по ночам отбирать у людей мечи. Расходятся слухи, что в городе лютует демон тэнгу в обличье монаха (и это последний случай, когда в «Сказании…» упоминается тэнгу). Хранит он мечи на чердаке одного из городских храмов, собирает 999 клинков. Выходит за последним – и об удаче молится в том самом храме небесных богов на Пятой линии, который нам знаком по бою Ёсицунэ с Танкаем.
Сначала Бэнкэй слышит звуки флейты, потом видит юношу – это он играет, и меч у него с собой есть, причем отличный. Читателю на память мог бы прийти случай, прославивший Фудзивара-но Ясумасу (упомянутого в самой первой фразе «Сказания…»): тот шёл и играл на флейте, знаменитый разбойник Хакамадарэ крался за ним – но так и не смог напасть.
В этот раз случилось по-другому. Ёсицунэ сразу понял, что в тени стоит тот самый похититель мечей. А Бэнкэй не разглядел, что за противник перед ним, потребовал было, чтобы тот отдал меч (я, дескать, устроил тут засаду, поджидаю врага, вот и прошу всех проходящих мимо сдать мне оружие…). Короткая схватка, Ёсицунэ отбирает меч у Бэнкэя, вспрыгивает на стену в девять сяку высотой (пользуясь теми хитростями, которые вычитал из трактата «Лю тао»), с высоты просит Бэнкэя больше так не делать, гнёт его меч в дугу и возвращает. Бэнкэй уходит, обещая: мы ещё встретимся!
Ёсицунэ говорит: «Хиэйский монах, хоть режь его, человеком не станет, только и живёт для того, чтобы резать людей!» 山法師人の器量に似ざりけり、器量ばかりにて生きたりぞそずる, Самбо:си хито-но кирё:-ни нидзарикэри, кирё: бакари нитэ икитари дзо сосуру. Здесь кирё: 器量 – понятие исходно буддийское, обозначает «способности», «таланты» в широком смысле, всё то, что человек вмещает в себя как некий сосуд – или способен вместить в течение жизни, «широта ума»; в бытовом употреблении может относиться к любым задаткам человека (приятной внешности, силе, ловкости и пр.). слово кирё: созвучно кириё, глагольной форме от киру, «резать». Итак: у монаха с горы [Хиэй] «таланты» не такие, как у людей, он живёт только «талантами» / только чтобы резать. Примечательно здесь ещё и слово самбо:си – обычно «монахами-горцами» называют насельников горы Хиэй в ругательном смысле, противопоставляя их дзихо:си, «монахам-храмовникам» из враждебного им храма Миидэра. Эта вражда двух «храмовых домов» внутри одной школы ко времени, когда жили Ёсицунэ и Бэнкэй, всем в столице уже надоела, а ко времени сочинения «Сказания…» тем паче. Особенно обидно, что Бэнкэй в ней никак не замешан – а его обзывают «горцем».
Бэнкэй далеко не уходит, ждёт, когда супостат слезет со стены. И вот Ёсицунэ спрыгивает, монах бросается на него – а наш герой, не коснувшись земли, вскакивает обратно на стену. Повествователь указывает: в древности в Китае такое бывало – но вот и в наши времена «конца Закона» Ёсицунэ являл подобное мастерство.
В этот раз Ёсицунэ и Бэнкэй расходятся.

Глава 20. О том, как Бэнкэй стал вассалом Ёсицунэ
Снова перед нами эпизод, который потом будет переделываться для самых разных жанров. Это вторая и главная встреча двух наших героев.
Заглавие здесь – 弁慶義経に君臣の契約申す事, Бэнкэй Ёсицунэ-ни кунсин-но кэйяку мо:су-но кото, «О том, как Бэнкэй дал Ёсицунэ клятву 契約, кэйяку, [служить ему] как слуга господину君臣, кунсин. По сути это похоже на «вассальную» присягу, но важно помнить: после такой клятвы Бэнкэй не перестаёт быть монахом. В главе 12-й Исэ Сабуро: «поступал на службу» к Ёсицунэ; здесь клятва Бэнкэя описана более строгой и торжественной формулировкой, в которую входят и обязательства господина тоже, а не только слуги.
Храм Чистой Влаги 清水寺, Киёмидзу-дэра, в «Сказании…» уже упоминался. У Исэ Сабуро: был непутёвый отец, угодивший в ссылку за убийство монаха; так вот, случилось убийство, когда этот самый отец возвращался из храма Киёмидзу. Храм находится недалеко от столицы, на её холмистой восточной окраине; почитают там бодхисаттву Каннон, Внимающего Звукам. День молений Каннон – восемнадцатое число каждого месяца; в Киёмидзу в этот день сходится множество народа. Сейчас уже лето, шестой месяц, и Бэнкэй рассчитывает: супостат мой непременно пойдёт молиться в Киёмидзу, там-то я его и подловлю. И точно! Издали слышатся звуки той самой флейты.
Бэнкэй молится: «О богиня Каннон! Ты – святыня храма сего, воздвигнутого достославным Саканоуэ Тамурамаро, ты некогда дала клятву: “Если не выполню я, тридцать три раза переменив свой облик, все прошения людей, то навеки останусь среди подвижников обители Гион и никогда не обрету высшего постижения!” И ещё ты поклялась: “Дарую счастье и богатство тому, кто преодолеет поток и пристанет к брегу постигнутой истины!” Но мне, Бэнкэю, не надобно ни счастья, ни богатства. Отдай мне только меч этого человека!» 此の観音と申すは、坂上田村丸建立し奉りし御仏なり。“我三十三身に身を変じて衆生の願ひを満てずは、祇園精舎の雲に交はり、永く正覚を取らじ”と誓ひ、“川原を越えて、我が地に入らん者をは、福徳を授けん”と誓ひ給ふ御仏なり。されども弁慶は福徳も欲しからず、ただこの男の持ちたる太刀を、弁慶に取らせて賜べ. «Богини» в старояпонском, разумеется, нет, но и «бодхисаттвы» нет, «святыня храма сего» – 御仏, михотокэ, буквально «чтимый будда» (к «буддам» в широком смысле могут относиться и бодхисаттвы). Основатель храма, старинный полководец Тамурамаро:, упомянут в «Сказании…» в самой первой фразе и потом еще однажды – в рассказе о книге «Лю тао». (Вот рассказ о том, как был основан храм Киёмидзу https://umbloo.livejournal.com/699403.html) Коль скоро Ёсицунэ уже встроился в воинскую традицию, к которой принадлежал Тамурамаро:, то и в храме, который основал этот воевода, с Ёсицунэ должно случиться что-то важное. Но Бэнкэй этого пока не знает. В молитве он приводит другое котовари, «основание» того, почему обращается к Каннон, и это «клятвы» 誓, тикаи, самого Внимающего Звукам. Восходят клятвы к XXV главе «Лотосовой сутры», основополагающей для почитания Каннон в Японии; тридцать три обличья бодхисаттвы Каннон взяты как раз из этой главы (вот тут о них подробнее). Клятва Внимающего Звукам построена так же, как клятвы Амиды в сутрах о Чистой земле и клятвы других будд и бодхисаттв: «Да не обрету я истинного просветления, если [после этого] не смогу дать всем живым такие-то блага»; именно такими клятвами создаются «чистые земли». Однако сейчас речь не про Каннон вообще, а именно про Каннон из Киёмидзу – именно японский храм мыслится как «чистая земля» Внимающего звукам. Что же случится, если клятва не исполнится? Бодхисаттва «смешается с толпой в обители обители Гион». Стругацкий даёт примечание: «(санскр. Джетаванавихара). – Владение принца Джеты, купленное богачом Судаттой, который построил там храм во славу Будды». Это полностью верно, но здесь, я думаю, имеется в виду не индийский Гион 祇園 «Сад земных богов», а Гион японский – храм-святилище на той же восточной окраине столицы. Мы его уже упоминали в связи с храмом-святилищем небесных богов на Пятой линии – одно время Гион был головным храмом, а храм на Пятой линии ему подчинялся. И там, и там почитают моровых богов, община «божьих людей» Гиона отвечала в столице за самые скверные работы: перевозила тела умерших к месту сожжения и т.п. Итак, бодхисаттва обещает остаться в самом-самом нечистом месте – но клятва исполняется, и Каннон, наоборот, поселяется у Чистых вод, в Киёмидзу. В следующем примечании Стругацкого говорится: «“...преодолеет поток и пристанет к брегу постигнутой истины!” – Согласно буддийскому учению, люди живут в потоке страданий. Пристать к брегу постигнутой истины – значит освободиться от страданий». По-моему, клятву бодхисаттвы можно понять в таком отвлеченном смысле, но можно и в прямом: «Кто перейдёт поток и войдёт на мою землю…» 川原を越えて、我が地に入らん, кавара-о коэтэ, вага ти-ни иран.
Ёсицунэ, конечно, замечает Бэнкэя, за короткой перебранкой следует бой, монах с «алебардой», нагината, против мирянина с мечом. Одолеть Бэнкэй на сумел, противники опять расходятся, Ёсицунэ думает: «Всё-таки в одиночку бродить скучно, и я бы взял его к себе вассалом-кэраем».
Наш герой идёт в храм на «всенощное бдение» 通夜, цуя, на всякий случай надев женское платье поверх доспеха. Бэнкэй тоже заходит в храм, слышит и узнаёт голос супостата, читающий начало первого свитка «Лотосовой сутры». Пробирается к нему, грубо толкает, чтобы сесть рядом, и Ёсицунэ говорит: «Чудище несуразное! Таким нищебродам, как ты, надлежит молиться под деревом или под тростниковой крышей, ибо Будда в неизречённом милосердии своём услышит тебя и оттуда!..» 不思議の奴かな。己等が様なる乞食は、木の下や萱の下にて申すとも、仏の方便にてましませば、聞召し入れられん。, Фусиги-но яцу кана. Онорэра-га ё:нару кодзики ва ки-но сита я кая-но сита-нитэ мо:су то мо, Буцу-но хо:бэн-нитэ масимасэба, кикосимэси ирэрарэдзуран. Ёсицунэ называет монаха фусиги-но яцу, «странным» и «негодяем», «чудище несуразное» – замечательный перевод. Ещё наш герой ругает супостата «нищим», «попрошайкой» кодзики, а вот о милосердии Будды не говорит – говорит: силою «уловок» Будды, хо:бэн, ты будешь услышан. Объяснять, что такое «уловки», не место ни в переводе, ни в комментарии; выше это понятие передавалось как «спасительная сила» (будд), здесь можно было бы сказать и «мудрость» – но переводчик выбирает «милосердие».
И всё-таки Бэнкэй садится рядом с Ёсицунэ, отнимает у него свиток сутры и предлагает читать вдвоём. Оба не зря учились в храмах, читать умеют превосходно; «Бэнкэй читал на голос “Ко” – высокий, а Ёсицунэ читал на голос “Оцу” – низкий, и так они прочли половину второго свитка». Высокий и низкий голоса называются, собственно, «первым и вторым» 甲乙, ко:–оцу (первыми двумя из десяти календарных знаков, которые применяются для нумерации чего угодно, в календаре это Старшее/Младшее Дерево).
Потом наш герой собирается уходить, Бэнкэй снова заводит речь о мече, начинается следующий бой – на храмовом дворе, а потом на знаменитой террасе храма Киёмидзу над высоким обрывом. Поначалу люди, собравшиеся на бдение, шарахнулись, но потом из любопытства подошли посмотреть и «заходили вокруг хороводом, словно в торжественном шествии вокруг храмовой святыни» 行道をする様に,つゐてめぐり, гё:до:-о суру ё:ни, цуитэ-мэгури, не уверена, что это похоже на «хоровод» (добавление переводчика), речь о шествии вокруг святыни при обрядах: люди вереницей идут по кругу, глядя перед собой, причем движутся по часовой стрелке, то есть каждый повёрнут к святыне правым боком.
И вот, Ёсицунэ ранит Бэнкэя, толпа приветствует юношу как победителя, и монах признаёт своё поражение. Ёсицунэ спрашивает: «Будешь ли отныне мне верным слугой?» Бэнкэй отвечает: «Видно, это предопределено в моём прошлом существовании». И соглашается.

Некоторое время они проводят в Ямасине – ждут, когда заживёт рана. Потом возвращаются в столицу. Повествователь говорит о дальнейших событиях: «Да, это был тот самый Мусасибо Бэнкэй, который после памятного столкновения стал вассалом Ёсицунэ, ни разу не поколебался в верности ему, всегда и всюду тенью следовал за ним, свершил многие достославные подвиги в трехлетней войне против дома Тайра, был вместе с Ёсицунэ во всех его боях вплоть до последнего сражения у Коромогавы в краю Осю и там пал у его ног». Такая же отсылка к будущей судьбе героя есть и в главе об Исэ Сабуро:.
Дом Тайра узнаёт, что Ёсицунэ в столице. Самого его едва не поймали, захватили Сё:симбо: – это внук кормилицы отца нашего героя, тот самый человек, у кого Ёсицунэ живёт в городе. Сё:симбо: пытают и в конце концов казнят. А наш герой снова отправляется в северо-восточные края, по дороге посещает кузена Ёсинаку, советует ему собирать войска и постараться связаться с Ёритомо – этот старший из выживших братьев Ёсицунэ живёт в ссылке и именно ему предстоит стать вождём восстания. После встречи с Ёсинакой наш герой едет к своему человеку Исэ Сабуро:, а дальше вместе с ним – в край О:сю:, к старику Фудзивара-но Хидэхире.

"Сказание о Ёсицунэ", главы семнадцатая и восемнадцатая

2026-02-27T14:08:28Z

Глава 17. Как Бэнкэй покинул гору Хиэй
Онивака решается уйти с горы Хиэй. Но перед тем он постригается в монахи – «на свой страх и риск» – добавляет Стругацкий; вообще принимать монашество не полагается без наставника, хотя бы умозрительного (например, призвать в учителя кого-то из будд). Когда Ёсицунэ проходил обряд совершеннолетия, он это делал тоже по собственному почину, но хотя бы не один. Чтобы обрить голову, Онивака идет в «банный домик» к некому «монаху-писцу» 注記, тю:ки (комментарий Стругацкого: «Монах-писец записывал содержание религиозных прений в монастыре»).
И точно так же, как Ёсицунэ, Онивака сам выбирает себе имя. Он хочет, чтобы его звали теперь в честь одного «злолюбивого человека» 悪を好む者, аку-о коному моно, жившего на горе Хиэй при той же Западной пагоде (Сайто:), где до сих пор учился Онивака. Того человека звали Сайто:-но Мусасибо: 西塔の武蔵坊, сорок лет он творил бесчинства, но «на смертном одре он восседал, выпрямив спину и сложив руки, и потому после смерти возродился в раю» 端座合掌して往生を遂げたりける, тандза гассё: ситэ о:дзё:-о тогэтарикэру; в рассказах о подвижниках Чистой земли правильное поведение в смертный час – верный признак будущего возрождения. Мусасибо: – «келкйное имя», Онивака не имеет отношения к какой-либо келье Мусаси (как и к краю Мусаси на востоке страны, в честь которого названа келья), но берет себе имя знаменитого зловредного монаха как прозвище. Что же до настоящего монашеского имени, то его Онивака составляет из знаков 弁, бэн (как в имени его отца Бэнсё:) и 慶, кэй, как в названии кельи его наставника (Канкэй). Так монашеские имена и принято составлять: один знак из имени наставника, другой из имени родителя, мирского покровителя и др. Получается Бэнкэй 弁慶.
Поначалу Бэнкэй поселяется в Оохаре к западу от горы Хиэй, никто его там не навещает, и он решается «для укрепления себя в вероучении совершить паломничество на Сикоку, где странствовал некогда великий Кобо-дайси, распространитель Закона Будды». Вся эта фраза – встроенный комментарий. В версии Сёгаккан Бэнкэй отправляется просто в 四国修行, Сикоку сюго:, «паломничество по Сикоку» – по местам, где странствовал Ку:кай, он же Ко:бо:-дайси (774–835), о нём Стругацкий пишет в комментарии: «знаменитый распространитель буддизма в Японии. На о. Сикоку множество мест, связанных с легендами о нем». В версии Иванами сказано 諸国修行, сёкаку-сюго:, «паломничество по всем землям», но дальше в обеих версиях дан список мест, где побывал Бэнкэй, и все они – либо на пути от столицы к Сикоку, либо на самом этом острове. Знамениты эти места или благодаря Ку:каю, или по песням вака; странствие Бэнкэя, таким образом, опять-таки похоже на путешествие Ёсицунэ.

Глава 18. О пожаре на горе Священных Списков
После странствий по Сикоку Бэнкэй возвращается на остров Хонсю, в край Харима, и там посещает гору Священных списков 書写山, Сёся-сан, чтобы поклониться знаменитому образу монаха Сё:ку: 性空 – подвижника, жившего на этой горе. Комментарий Стругацкого: «Гора Священных Списков (Сёсясан) – другое название горы Хироминэ (близ современного города Химэдзи). Святой Сёку (Сёку-сёнин) основал здесь в конце X в. монастырь Энкёдзи (храм Совершенного Учения). Священные списки, – Переписывание буддийских книг и принесение их в дар монастырям – акт веры. Пожар в монастыре Энкёдзи действительно имел место, но позднее, зафиксирован в летописи 1331 г. Один из примеров сплетения событий разных эпох в устном сказе и в “Сказании о Ёсицунэ”».
Бэнкэй решает провести на горе Сёся пору летнего затворничества. Комментарий Стругацкого: «Согласно легенде, обычай, идущий от времен Будды Гаутамы и его учеников, которые восемь месяцев в году странствовали, а сезон дождей, летний сезон, проводили в какой-нибудь местности, принадлежащей сторонникам их учения, и жили в простых хижинах».
«Время наступило, и со всех концов страны на гору Священных Списков стеклись паломники и истово предались усердным занятиям. Местные монахи собрались в кельях у наставников, а монахи из других земель вошли в молитвенные помещения. Подвижники же, прошедшие искус, затворились и начали свои летние бдения в храме бодхисатвы Кокудзо». Здесь «прошедшие искус» – 夏僧, гэсо:, те, кто уже проделывал усердные упражнения в течение трёх летних месяцев; они собираются в зале бодхисаттвы по имени Чрево Пространства 虚空蔵Ко:ку:дзо: (комментарий Стругацкого: «бодхисатва Акасагарбха. В буддийской космографии олицетворяет знание и добродетель»). Монахи горы Сёся расходятся по кельям «наставников» 学頭, гакуто:, отвечающих на этой горе за монашеское обучение, а пришлые монахи идут на «места подвижничества» 行所, гё:сё, то есть в залы, где обычно читают сутры и возносят молитвы. Казалось бы, понятное размещение – но Бэнкэй не присоединяется к паломникам, а проталкивается вместе с местными монахами в келью одного из наставников. Тот спрашивает: кто ты такой, у кого учился, откуда родом? – Бэнкэй отвечает правду, и его оставляют на всё лето в этой келье. Ведёт он себя нескромно, садится не с краю, а в середине, но занимается прилежно, его хвалят.
Приближается осень, паломники расходятся кто куда, а Бэнкэй медлит. И вот, решает всё-таки проститься с наставником и уйти, но как раз в этот час у наставника в келье идёт пирушка, Бэнкэй считает неловким зайти туда, располагается поблизости подождать – и засыпает. Один из дурных монахов горы Сёся, Синанобо Кайэн 信濃坊戒円, подходит и пишет на лице Бэнкэя издевательские надписи. Над Бэнкэем после этого все смеются, он какое-то время не понимает, почему, а когда узнаёт – приходит в ярость. Он бранит по очереди всех насельников горы Сёся, наставники учиняют разбирательство.
Бэнкэй в келье наставника находит себе доспех и одежду под него, обувается, вооружается боевым посохом – и в таком виде является в храм, где уже собралась толпа монахов. Здесь Бэнкэй проделывает то, что братья Стругацкие потом упоминают в «Хромой судьбе»: идёт через толпу, «ступая по плечам и коленям». Его укоряют, он в ответ объявляет о своей обиде, Кайэн выкрикивает опять оскорбительные слова – и Бэнкэй догадывается, что лицо ему изрисовал именно этот негодяй. Начинается потасовка, причём Кайэн вместо оружия хватает горящее полено из жаровни. Бэнкэй сильнее, он хватает Кайэна, отрывает от земли, вытаскивает во двор и забрасывает на крышу зала для чтений сутр. Падая оттуда, негодяй получил несколько переломов, но не погиб. А крыша загорелась, начался пожар.
«Пламя охватило девятиколонный молитвенный зал, семиколонную крытую веранду, двухъярусную пагоду Изобильного Сокровища, башню Премудрого Божества Манджушри и пятиярусную пагоду Пяти Великих Сущностей. До последнего строения выгорел храм, и лишь пепел остался от всех его пятидесяти четырех построек вместе с Пресветлым Залом Святого Сёку» 九間の講堂、七間の廊、多宝の塔、文殊楼、五重の塔に吹きはたる。行所残さず、性空上人の御影堂、是を始めて堂々社残さず、五十四所ぞ焼けたりける. Вот они, 54 храмовых сооружения, о которых говорилось в предсказании «старинной хроники»! Девяти- и семиколонные здания – это, скорее, здания в девять и в семь пролётов 間, кэн; колонн там, соответственно, по восемь и шесть с каждой длинной стороны здания. «Молитвенный зал» 講堂, ко:до:, – зал для чтений сутр, место, где может собраться много людей. «Пагода Изобильного Сокровища» 多宝の塔, Тахо-но то:, – сооружение для обрядов по «Лотосовой сутре»: часть действия этой сутры происходит как раз в такой пагоде, в ней восседают вместе будда Сякамуни и будда Многочисленных Сокровищ 多宝, Тахо:. Мы много показывали разных изображений, связанных с «Лотосовой сутрой», там такая пагода почти всегода видна. В издании Сёгаккан в комментарии дана картинка с этой пагодой, «двухъярусная» – добавление переводчика. Монах Сё:ку:, по преданиям, был большим почитателем «Лотосовой сутры». «Башня Манджушри» 文殊楼, Мондзюро:, сооружается для почитания бодхисаттвы Манджушри, «Премудрого Божества» – встроенный комментарий. К «пятиярусной пагоде» комментариев два: «…Пяти Великих Сущностей» – встроенный в текст перевода, а к нему обычный, в конце книги: «Пять Великих Сущностей – земля, вода, огонь, ветер, пустота»; речь идёт о здании, нужном для «таинств» в этом храме. «Пресветлый Зал Святого Сёку» 性空上人の御影堂, Сё:ку:-сё:нин-но миэйдо:, – здание, где хранился образ монаха Сё:ку:, изготовленный по воле отрекшегося государя Кадзан-ин; по преданию, когда живописец работал над этой картиной, гора Сёся несколько раз содрогалась (рассказ об этом был тут).
Видя, как разгорается огонь, Бэнкэй думает: всё равно я уже стал врагом Закона Будды» – и сам поджигает остальные постройки. В итоге сгорает весь храм, а Бэнкэй уходит и направляется в столицу. Заметим: когда Ёсицунэ поджёг усадьбу своего несостоявшегося союзника, он это сделал из совсем других, стратегических соображений. Но итог похожий.
В столице Бэнкэй объявляет о пожаре на горе Сёся – не откуда-нибудь, а с ворот дворца государя монаха глубокой ночью (вот так и возникают предания о вещих голосах из ниоткуда!). Правда, Бэнкэй на себя вину не берёт, говорит, что беда случилась «из-за ссоры между братией и паломником» 大衆と修行者との口論によりて, дайсю то сюгё:ся-но ко:рон-ни ёритэ.
Государь-монах учиняет расследование (из перевода, по-моему, непонятно, что именно он, а не «правящий» государь). Вину возлагают не на Ониваку с горы Хиэй, а на Кайэна; его допрашивают с пристрастием, Кайэн в качестве сообщников называет своих злейших врагов, и всех их приговаривают к смерти. Почему решили так? Видимо, потому, что как бы ни относились к Ониваке-Бэнкэю в Кумано и на Хиэй, оба этих могучих «храмовых дома» возмутятся, если их мальчика притянут к суду. Гора Сёся – тоже «храмовый дом» со своими землями и боевыми монахами, но её влияние гораздо слабее. Кайэн до казни не дожил, умер от пыток, обещав напоследок: если не казнят остальных, я стану «злым духом» 悪霊, акурё:.
Бэнкэй радуется, что покончил со своим врагом, сам ничего не делая: «Поистине, все мои прегрешения замолены заранее в государевом дворце!» 弁慶が悪事は、朝家の御祈りなりけり, Бэнкэй-га акудзи ва, тё:ка-но о-инори нарикэри. Он почти дословно повторяет фразу из предсказания «старинной хроники», о ней мы говорили выше. Перевода я не понимаю: кто именно во дворце замаливает грехи Бэнкэя? По-моему, в старояпонском тексте сказано: «Мои, Бэнкэя, дурные дела стали молением за державу», то есть бесчинства вознаграждаются так же щедро, как моления монахов, приближенных ко двору. Вот наглядное подтвержение тому, что зло и благо относительны в наставшем веке смут, что, как говорят буддийские наставники той поры, «злодеяния не препятствуют» 作悪無碍, дзоаку мугэ, – не мешают ни удачам в нынешней жизни, ни освобождению после смерти.

"Сказание о Ёсицунэ", главы пятнадцатая и шестнадцатая

2026-02-24T11:09:30Z

Часть третья. Бэнкэй и начало восстания
Предыдущие части – по метке «Гикэйки»

В третьей части повествование надолго отвлекается от Ёсицунэ, в нескольких главах подряд сосредоточено оно будет на другом герое – Бэнкэе. Помимо прочего здесь показано, как он стал монахом. В первой же фразе этой части сказано, что Бэнкэй «один стоил тысячи бойцов» 一人当千, итинин то:дзэн, Он входил в число «соратников» Ёсицунэ 御内, миути.

Глава 15. Как настоятель главного храма Кумано совершил дурной поступок
«Настоятель» здесь – снова 別当, бэтто, распорядитель, назначенный мирскими властями; зовут его Бэнсё: 弁せう (каким иероглифом надо писать сё:, неизвестно, поэтому пишут буквами). Он распоряжается всем горным краем Кумано 熊野 на полуострове Кии, местом паломничества многих монахов и мирян. Примечание Стругацкого: «…знаменитый храмовый комплекс… Изначально связан с древнейшим культом гор». Кумано – один из сильнейших «храмовых домов», богатый, держащий под своей рукой хорошо освоенные и всё-таки труднодоступные горы. А поскольку часто паломники прибывают сюда морем, то и флот у Кумано имеется. (В «Повести о доме Тайра» главы Кумано решают, какую сторону в противостоянии Тайра и Минамото им поддержать, и в итоге устраивают петушиный бой, красный петух против белого – по цветам двух враждующих родов. Побеждает белый, и Кумано берёт сторону Минамото.)
В «Сказании…» пока речь идет о более ранних годах. «Настоятель», он же распорядитель, совершает 乱行, рангё:, «мятежное дело»: не бунтует сам, но его поведение способно вызвать бунт. Бэнсё: ведёт род от бога Амацу-коянэ 天児屋根 (предка рода Фудзивара) через До:рю: 道隆, он же Фудзивара-но Мититака (953–995), регента, а потом канцлера при государе Итидзё: (в переводе он «верховный советник»). Из череды земных предков назван именно Мититака – видимо, потому, что служил в самые блистательные времена Хэйана.
А в ту пору, о которой ведёт речь наш повествователь, в столице жил некий старший советник, дайнагон, отец единственной любимой дочери (сыновья его все рано умерли). Девушке нашли жениха, но брак ещё не совершился, когда она, молясь в уже нам знакомом храме небесных богов на Пятой линии, Го:дзё:-но тэндзин (где однажды сразятся Ёсицунэ и Танкай), вдруг впала в безумие. Отец и жених «верили» в богов Кумано 熊野を信じ参らせ給ひける, синдзи маирасэ тамаикэру, им и молились об исцелении, дав обет, что барышня «совершит паломничество в Кумано, а по пути вознесёт благодарственные молитвы во всех девяноста девяти храмах Одзи» 返り詣を遂げて、王子王子の御前にて宿願をほどき候ふべし, каэри мо:дэ-о тогэтэ, О:дзи-О:дзи-но мимаэ-нитэ сюкуган-о ходоки со:ро:бэси. Примечание Стругацкого: «Одзи – драгоценное дитя (принц) Закона. “Сыновние” храмы, посвященные божествам Кумано, располагались на пути к Киото…». Речь о храмах-святилищах на маршруте от столицы до Кумано и обратно, в том числе в тех местах на берегу, где устроены стоянки для паломничьих кораблей; почитаются в них «царственные дети» богов Кумано. Барышня должна исполнить «наследственный обет» 宿願, сюкуган, вообще это значит «обет, данный в прошлой жизни». Здесь, вероятно, обет, данный за неё, считается «наследственным» потому, что ей довелось родиться в семье человека, полагающегося на святыни Кумано, и ежели она исцелится, то благодаря давней связи с этими святынями; в итоге «благодарственные молитвы» – вполне уместный объясняющий перевод.
Девушка возвращается в здравый ум и пускается в паломничество. В главном храме-святилище Кумано 本宮, Хонгу:, её видит Бэнсё: – и решается оставить её себе. «Она будет моим послушником» 児にせん, тиго-ни сэн, – говорит он своей «братии», общинникам 大衆, дайсю. Есть немало историй про отроков тиго, служащих монахам чем-то вроде домашних любимцев или живых игрушек, в том числе и для непозволительных для монаха утех. Общинники возражают: «Но ведь мы станем тогда врагами Будды и его законов и супостатами государя и его установлений!» さては仏法の仇、王法の敵とやなり給はんずらん, cатэ ва Буппо:-но ата, о:бо:-но тэки то я нари тамаван дзуран. По-моему, не «мы», а «вы» станете врагом «закона Будды» и «государева закона». Эту фразу из «Сказания» нередко цитируют, когда рассуждают о единстве «закона государя и Закона Будды» 王法仏法, о:бо: Буппо:; заводить связь с женщиной монаху запрещает общинный устав, а похищать людей – мирские законы.
Бэнсё: своих людей бранит за трусость и говорит: отец и жених девицы пожалуются государю-монаху 院の御所, ин-но госё, тот распорядится выслать против нас войска всей столичной округи, но Главное святилище Кумано вместе с Новым 新宮, Сингу:, смогут выстоть против них! Здесь перед нами одна из исторических подробностей, с которой хорошо бы разобраться. Во время действия «Сказания…» существует система инсэй 院政, «правления из молельни», ко времени создания книги она уже, скорее всего, распалась. При ней отрекшийся государь, принявший монашество, становился, во-первых, главой государева рода, кому сам государь был обязан сыновней почтительностью, то есть до некоторой степени государь-монах был фактическим правителем (власть его была ограничена другими соправителями государя: канцлером/регентом и сёгуном, если был назначен сёгун). Во-вторых, государь-монах считался условным главой всех «храмовых домов», как регент/канцлер – домов чиновных, а сёгун – военных. Можно сказать, что единство «закона государя и Закона Будды» зримо воплощает как раз государь-монах. На деле кто именно решал какие дела – зависело от насущной обстановки. В «Повести о доме Тайра» за всеми событиями просматривается противостояние двух властителей: Тайра-но Киёмори и государя-монаха Госиракавы, дедов несчастного государя Антоку с материнской и отцовской сторон. «Сказание…» наследует эту картину из более ранних воинских повестей – «высочайшая молельня», государь-монах и его присные, выглядят как одна из верховных властей, и по храмовым делам обращаются скорее к ней, чем ко двору «правящего» государя и его регента/канцлера.
«Издавна велось у них такое скверное обыкновение: даже когда настоятелю приходилось усмирять буйство своей братии, она подолгу не желала утихомириться. Теперь же сам настоятель затеял буйство, и монахи поднялись, как один человек» 先々の僻事と申すは大衆の赴きを別当の鎮め給ふだにも、ややもすれば衆徒逸りき。況んや、是は別当起こし給ふ事なれば、衆徒も兵を進めけり. Община разогнала охрану и свиту барышни, Бэнсё: поселил девушку не в своей келье, куда заходят паломники из столицы, а в «храмовой канцелярии» 政所, мандокоро, – здании, где занимаются внутренними делами «храмового дома»: учетом доходов и расходов, людских сил, разрешением спосор между этими людьми и т.п.
Всё случилось, как и думал Бэнсё:. Государю-монаху пожаловались, тот распорядился «настоятеля Главного Храма Кумано изгнать и на его место поставить мирянина» 熊野の別当を追ひ出だして、俗別当になせ, то есть назначить вместо бэтто: (монаха) мирского распорядителя дзоку-бэтто:. Войско явилось, монахов не одолело, послали гонца в столицу, ответ был: «Разгром священных храмов Кумано был бы большим потрясением для нашей страны», 熊野山を滅亡せられん事、本朝の大事なり, Кумано-яма-о мэцубо: сэрарэн кото, хонтё:-но дайдзи нари, поэтому двор выносит решение: жених пусть женится на дочери другого вельможи (та тоже красавица), а отцу похищенной девушки не зазорно иметь зятем распорядителя Кумано (хоть тот и в преклонных годах). Вообще-то такое родство не то что зазорно, а невозможно, ведь монаху жениться нельзя; но раз Кумано – это «храмовый дом», то вроде бы и породниться с ним имеет смысл. (Напомню, что если не нарушать уставов и законов, то связи чиновного дома с храмовым устанавливаются иначе, через наставничество – как это было, например, в случае дома Минамото и храма Курама, куда отдали учиться Ёсицунэ.)
Решение государя-монаха сработало, смута успокоилась, и когда Бэнсё: было уже за шестьдесят, его подруга понесла. Старик говорил: «Если это будет мальчик, я передам ему зерно Закона Будды и затем оставлю ему Главный Храм Кумано!» 仏法の種を継がせて, буппо:-но танэ-о цугасэтэ, то есть обучу его как наставник ученика. Распорядитель мыслит свою должность как наследственную, хотя вообще-то она не наследуется. Но попробовал бы кто назначить сюда постороннего человека теперь, когда даже столица опасается ссориться с Кумано!
Беременность супруги Бэнсё: длится вдвое дольше положенного срока.

Глава 16. Как родился Бэнкэй
Ясно уже, что родится некто необычный. И дитя рождается, на вид ему два или три года, волосы до плеч и зубы уже выросли. Бэнсё: говорит: «Это не иначе как чёрт! Он будет врагом законов Будды!» さては鬼神ごさんなれ。彼奴を置いては仏法の仇となりなん, сатэ ва кидзин госаннарэ. Кияцу-о оитэ ва Буппо:-но ата то наринан; «чёрт» здесь – кидзин, «демон-божество», и Бэнсё обзывает его уже нам знакомым ругательством кияцу. «Спеленайте его покрепче и бросьте в реку или отнесите подальше в горы и там распните!»。水の底に紫漬にもし、深山に磔にもせよ, Мидзу-но соко-ни фусидзукэ-ни симо, синдзан-ни хацуцукэ ни мо сэё, «распните» здесь – из комментария к изданию Сёгаккан; вообще слово хацуцукэ может значить и «растягивать» (прибивать к доске, к земле и так оставлять), и «разрывать на части» (волами, повозками); в любом случае речь о страшной казни. Просто бросить дитя в горах или скинуть с обрыва, видимо, недостаточно: вдруг выживет, раз это кидзин?
Супруга в слезах говорит: «Узы между родителями и детьми не ограничены одним существованием!» Выше заходила речь про то, что родители и дети связаны на одну жизнь, супруги – на две, а господин и слуга – на три; старояпонская фраза этому не так противоречит, как перевод: 親となり、子と成りし、此の世一つならぬ事ぞと, оя-то нари, ко-то нари, коноё хитоцу нарану кото дзо, «стать [чьим-то] отцом, стать [чьим-то] сыном – дело не одной лишь нынешней жизни»; раньше это дитя могло не быть сыном Бэнсё:, но уж точно было с ним как-то крепко связано.
К Бэнсё: приходит его младшая сестра. Выслушивает, в чём дело, и приводит исторические примеры: небывало долгий срок провел в материнской утробе некий Хуан Ши (комментарий Стругацкого: «прославленный волшебник-даос из китайских легенд. Одна из главных целей деятельности даосов – достижение наивозможного долголетия») А еще долго не рождался, а родился уже седым, японский древний мудрец Такэноути (он же Такэути, Такэсиути): он потом оказался великим долгожителем, служил нескольким поколениям государей, в том числе О:дзину. «Мы почитаем его как посланца Великого бодхисатвы Хатимана и посмертного бога-покровителя!» 八幡大菩薩の御使者、現人神と斎はれ給ふ, Хатиман-дайбосацу-но госися, арахитогами-то иваварэтамау. По-моему, перевод непонятен; речь о том, что Такэноути был человеком (хоть и очень необычным), а после смерти его стали чтить как бога. О Такэноути и его господине О:дзине/Хатимане у нас недавно был рассказ.
Сестра Бэнсё: забирает племянника к себе в столицу: «Если всё будет хорошо, то по свершении обряда первой мужской причёски я представлю его супругу моему… а если всё пойдёт плохо, то я сделаю его монахом, он будет читать сутры и в своё время, после кончины родителей, помолится о даровании им покоя в предбудущей жизни» 悪くば法師になして、経の一巻をも読ませたらば、などか菩提をも弔はざるべき, варокуба хо:си-ни наситэ, кё:-но иккэн-о мо ёмасэтараба, надока бодай-о мо тобуравадзарубэки. Здесь почти повторяется то, что говорила госпожа Токива об обучении своего сына Усиваки. «После кончины родителей» – пояснение-дополнение переводчика, которое лишь усиливает это сходство; сказано просто «однажды», подразумевается время после смерти Бэнсё:. бодай здесь – «покой», а не «благополучие духа», как было раньше.
Сходство судеб Усиваки-Ёсицунэ и сына Бэнсё: очевидно. Но есть и разница. Во-первых, об обучении мирским книгам там говорилось, а здесь нет, образование предполагается только монашеское. Во-вторых, худшим, что грозило маленькому Ёсицунэ, было то, что он враг дома Тайра, а здесь ребёнок – враг Закона Будды.
Тётка называет мальчика именем Онивака 鬼若 (добавление переводчика: «что означает “чертёнок”»). Переболев на шестом году оспой, мальчик стал ещё темнее лицом, волосы у него с рождения так больше и не отросли, выглядит он намного старше своих лет. Тётка отводит племянника на гору Хиэй, «где в Западной пагоде монастыря Энрякудзи подвизался наставником в знаниях преподобный Сакурамото» 比叡の山の西塔桜本の. «Монастярь Энрякудзи» добавлен для связности выше о нём шла речь в примечании про гору Хиэй. «Наставник в знаниях» 学頭, гакуто:, – монах, отвечающий за все учебные дела на горе Хиэй. «Преподобным» здесь переведен 僧正, со:дзё:, термин уже встречался в переводе названия Со:дзё:гатани, «долина Епископа». До сих пор «преподобный» у Стругацкого – это дзэнзди; получается, что учителем Ониваки становится человек, по положению равный, скажем, Свирепому Преподобию Аку-дзэндзи, старшему брату Ёсицунэ. Но это совсем не так: Сакурамото занимает гораздо более высокое положение в общине, даже выше, чем учитель Ёсицунэ из храма Курама. Отчего было не назвать Сакурамото «епископом»? Возможно, дело в том, что для перевода Стругацкого статус героя в буддийской общине принципиально не важен.

Онивака весьма преуспевает в науках, мог бы стать «почитаемым, как сокровище Великого Учителя Санно, основателя храмов на горе Хиэй»大師の御宝とて. Комментарий Стругацкого: «Санно (Бог Горы) – синтоистское божество горы Хиэй, где располагался монастырь Энрякудзи, основанный монахом Дэнгёдайси (767–822 г.)». По-моему, примечание с переводом плохо стыкуется, и комментарий в издании Сёгаккан не проясняет дела. Санно: 山王, Горный Государь – божество-хранитель горы Хиэй, Великий учитель Дэнгё: (он же Сайтё:) – монах, основатель храмов на ней; перевести можно было бы, наверное, так: «сокровище Горного Государя и Великого учителя». Выше говорилось, что и Ёсицунэ мог бы стать сокровищем храма Курама.
Но с восемнадцати лет Онивака полюбил драться и бороться с «отроками-служками и молодыми монашками» 童子小法師, до:дзи-кобо:си, на него стали жаловаться, он в ответ – громить кельи жалобщиков; его стали избегать – он ещё упорнее добивался драк, и наконец, монахи не выдержали, пожаловались государю-монаху. Тот распорядился было изгнать «столь злокозненное лицо» 僻事の者, хигагото-но моно, с горы Хиэй. Но тут опять поступает распоряжение двора.
Текст распоряжения странный. Якобы в одной «старинной хронике» 古き日記, фуруки никки, найдены слова: «Всякий раз на шестьдесят первом году объявляется на горе Хиэй вот такой диковинный человек, пусть же тогда молятся о благополучии двора. Если же государевым повелением будет он усмирён, тогда в течение месяца пятьдесят четыре храма, возведённые по высочайшим обетам, разрушатся»「六十一年に山上にかかる不思議の者出で来つれば、朝家の祇祷になることあり。院宣にて是を鎮めつれば、一月が内に天下無双の御願五十四所滅ぶべし. И сейчас как раз 61-й год, так что лучше оставить всё как есть. К этому тексту Стругацкий даёт большое примечание: «Летосчисление на Дальнем Востоке основано на цикле в шестьдесят лет, каждый из которых называется сочетанием одного из десяти циклических знаков (дерево, огонь, земля, металл и вода в ипостасях «старшего» и «младшего» брата) и двенадцати знаков Зодиака (крыса, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овен, обезьяна, курица, пес, свинья). В зависимости от сочетания году приписывались различные магические свойства. Первый (и последний) годы шестидесятилетнего цикла считались отмеченными особо важными в жизни человека и космосе свойствами. Таким образом, Бэнкэй – герой народной легенды – связан с магией космического цикла».
По-моему, это примечание совсем не проясняет текста из «старинной хроники», но нужно оно для другого. «Магия» здесь – видимо, в нестрогом значении, а само примечание – из тех, которые должны скрашивать религиозную составляющую книги: народная легенда это в любом случае хорошо с точки зрения позднесоветской цензуры/самоцензуры. Но я не уверена, что в старояпонском тексте речь идет о циклическом, повторяемом событии. Возможно – просто о 61-м годе считая от времени предсказания (так – в английском переводе Маккалоу). Что значит: явится диковинный человек, и тогда 朝家の御祇祷になることあり, тё:-ка-но гокито:-ни нару кото ари? Долженствования («пусть же тогда молятся о благополучии двора») здесь нет, это констатация: будут высочайшие моления 御祇祷, гокито:, моления за 朝家, тё:ка – державу/государя/двор. Маккалоу добавляет because of him, моления будут устроены из-за этого человека. По-моему, можно понять и так, что само явление диковинного человека станет молением за державу; к этой фразе повествователь ещё вернётся. Гибель грозит храмам, с которыми «не сравнится ничто в поднебесной» 天下無双, тэнка бусо:, но какие это храмы, не сказано, названо только их число – 54. Построенные по обетам государей 御願, гоган, эти храмы будут уничтожены, если необычного человека будут усмирять «по приказу государя-монаха» 院宣にて, индзэн-нитэ (а не по приказу государя, как можно понять из перевода). О каких храмах идёт речь, мы, увы, скоро увидим.
Монахи горы Хиэй негодуют, говорят: «Шествие! Шествие! Вынесем священный паланкин Санно!» さらば山王の御輿を振り奉らん. «Шествие» добавлено для выразительности, в комментарии Стругацкий пишет: «Вынесение богато изукрашенного паланкина (о-микоси) — центральная часть празднества в честь синтоистского покровителя храма, который в это время якобы вселяется в паланкин. В те времена этим нередко пользовались монахи, которые, вооружившись, толпой входили с паланкином в столицу и предъявляли властям требования вполне светского характера. Особенно этим отличались монахи с горы Хиэй». Чем именно пользовались монахи, по-моему, из этого примечания непонятно: страхом мирян перед божеством? По-моему, убедительнее такое объяснение: когда о-микоси приносят в город, миряне опасаются вести себя по-будничному, а не по-праздничному (прежде всего – нарушать правила обрядовой чистоты), и из-за этого чиновники не приходят на службу, работа всех ведомств может надолго застопориться.
В итоге власти жертвуют храмам горы Хиэй новые земли, и монахи успокаиваются. Онивака, узнав обо всём этом, кричит: «Ага, значит, что бы я ни вытворял, всё оборачивается молитвами о благе страны!» さては我が振舞は、天下の御祈りとなるごさんなれ – и буянит пуще прежнего. Наставник его в отчаянии и больше не общается с ним.

Новые книги: Женщины японской поэзии

2026-02-21T11:17:28Z

Кобаяси Исса. Женщины японской поэзии. М.: Азбука: КоЛибри, 2026.
Ещё одна книга вслед за книгой кошек. И снова переводы Т. Соколовой-Делюсиной, очерки С. Родина и множество картинок.

"Сказание о Ёсицунэ", глава четырнадцатая

2026-02-18T13:34:18Z

Глава 14. О том, как Ёсицунэ посетил мастера Киити
По пути в столицу Ёсицунэ навещает Исэ Сабуро: (о нём было тут ), а ещё – своего двоюродного брата Ёсинаку. С Ёсинакой отношения непростые: его отца убил в своё время Акугэнда, старший из всех единокровных братьев Ёсицунэ; самого Акугэнды уже тоже нет в живых. Кузен кузена не выгнал; Ёсицунэ обсудил с Ёсинакой замысел восстания, расстались они скорее по-хорошему.
Дальнейшие события этой главы составляют эпизод, воспроизводимый потом не раз в разных литературных и театральных жанрах. Его сюжет – противостояние юного Ёсицунэ и старика по имени Киити-хо:гэн (мы об этом рассказывали здесь и здесь)
Наш герой приезжает в столицу, тайно поселяется на окраине. «И тут довелось ему узнать о шестнадцатитомной книге “Лю-тао” Старца Вана, некогда хранившейся тайно у верховных советников как драгоценность многих поколений императоров. Ни в Китае, ни в нашей земле не знал неудачи никто из тех, кому она попадала в руки. В Китае, прочтя её, Старец Ван овладел способностью взлетать на стену высотой в восемь сяку [около 2,5 м] и с неё подниматься в небо. Чжан Лян назвал её “Однотомной книгой”; прочтя её, он обрёл способность на бамбуковой палке длиною в три сяку перенестись из Магадхи в страну киданей. После знакомства с этой книгой Фань Куай, облачённый в броню, сжимая в руках лук и стрелы, в ярости воззрился однажды на ряды врагов, и волосы на голове его, ощетинившись, прободали верх шлема, а усы проткнули насквозь нагрудник панциря… Из воинов же нашей страны Саканоуэ-но Тамура, прочтя эту книгу, сумел схватить Такамару Свирепого. Фудзивара-но Тосихито с её помощью пленил военачальника Сиро Красноголового [оба эти побеждённых были вождями немирных северян]. После этого долго никто её не касался, а затем прочёл… Масакадо из рода Тайра… В последний свой час вспомнил он уроки “Лю-тао”, наложил на тетиву лука сразу восемь стрел и одним выстрелом поразил восьмерых противников».
Итак, существует книга, которая объединяет великих воинов – всех тех, кого повествователь перечислил в первой фразе «Сказания…» https://umbloo.livejournal.com/770387.html. Думаю, если бы спросили любого из них, можно ли воинскому искусству выучиться по учёным трактатам, – каждый ответил бы, что невозможно. Но, получается, все они принадлежат к некой воинской традиции, идущей из Китая и веками передаваемой в Японии; сама способность прочесть и понять книгу «Лю-тао» говорит о том, что человек – великий воин. И Ёсицунэ должен в эту традицию войти!
Комментарий Стругацкого такой: «“Лю-тао»” (“Шесть тайн”) – одно из древних китайских сочинений о военном искусстве (III–IV вв.), весьма популярное в Японии, видимо, из-за большого числа занимательных и поучительных примеров». Старец Ван 太公望, Тайгун-Ван, он же Цзян Цзы-я 姜子牙, по преданиям, жил в глубокой древности, служил чжоуским государям Вэнь-вану и У-вану. Другие переводы для заглавия его книги 六韜, «Лю тао» – «Шесть секретных учений», «Шесть тайных учений». Сейчас её датируют не II–IV веками н.э. (как было при Стругацком), а значительно более ранним временем: археологи нашли документы, из которых понятно, что в III в. до н.э. книга уже существовала. «Шесть тайн» – это тайны «вежества» 文 (управление государством в целом); «мужества / воинства» 武 (стратегия, нацеленная на «победу без боя»); тайны «драконов» 龍 (умения полководца); «тигров» 虎 (снаряжение и тактика); «леопардов» 豹 (использование местности для военных действий); и «псов» 犬 (прочие дела по родам войск: колесницы, пехота, конница).
Но где же искать эту книгу? Ёсицунэ выясняет вот что. Какое-то время её хранили в государевой сокровищнице, а потом передали Мастеру Киити 鬼一法眼, Киити-хо:гэн. Здесь хо:гэн, Око Закона – высокое монашеское звание, присваивается государевым двором. Киити – «монах-онъёдзи» 陰陽師法師, оммё:дзи-хо:си; «гадатель и целитель» – примечание, встроенное в перевод. В некоторых рукописях в этом месте сказано Ондзё:дзи-хо:си, «монах храма Ондзё:дзи (то есть Миидэра), но, скорее, речь всё-таки про оммё:дзи, «знатока Тёмного и Светлого начал». Такой знаток проводит гадания при начале каких-то сложных действий, при недугах, непогоде и прочих бедах, при событиях, которые считаются знамениями (вроде явления необычных животных). Оммё:дзи определяет благоприятные и опасные сроки для планируемых действий, выясняет, откуда исходит «порча», татари, и даёт советы, как её избежать. Обычно науку оммё:до: изучают миряне из родов Абэ, Камо и других, но известны и монахи, преуспевшие в ней. Киити – «человек выдающийся, равно сведущий в бранном деле и искусстве словесном»文武二道の達者, Момбу нидо:-но тацуся. Книгу ему пожаловали за «вознесение молитв о благе государства» 天下の御祈祷, тэнка-но гокито:, обычно так обозначаются действия монаха, а не оммё:дзи.
Усадьба Киити очень хорошо охраняется, но Ёсицунэ является туда, и там слуги сразу догадываются, что он – один из вождей Минамото. Киити его принимает, наш герой держится весьма развязно и заявляет: «А вот правда ли, что хранится у вас в секрете пожалованная от верховного советника книга, именуемая военным трактатом “Лю-тао”, коей пользовались ещё чжоуский Му-ван и в нашей стране Масакадо? Держать эту книгу для себя одного нельзя. И пусть она в ваших руках, почтенный, но раз вы сами не умеете её прочесть, то откуда у вас возьмутся ученики, которым вы смогли бы передать её мудрость? Так что не сочтите мою просьбу неразумной, покажите мне эту книгу. В сто дней я прочту её и верну и ещё обучу вас всему, что в ней есть». Отсюда следует, что Киити, хоть и «сведущ в бранном деле», в традицию «Лю-тао» не входит и предать её не может. Но почему Ёсицунэ так считает? Потому ли, что за Киити не числится особых ратных подвигов? А откуда известно, например, что этот человек не причастен к разгрому Ёситомо и иже с ним в 1159 году? Великий воин своих побед не скрывал бы? Или дело в том, что наш герой уже взялся действовать сам – и традицию боевых наук тоже должен одолеть сам, а не принять от учителя (подобно тому, как сам выбрал себе имя и т.д.)? Оставим это пока под вопросом.
Киити в гневе велит выгнать наглеца. Ёсицунэ уже готов схватиться за меч, но говорит себе: «Стой, стой, опомнись. Не прочтя и знака из “Лю-тао”, Мастер всё же учитель. Не прочтя и половины знака, я всё же ученик. Нарушив эту связь мечом, я навлеку на себя гнев богини Кэнро. Лучше пощажу Мастера и сам отыщу, где спрятан военный трактат “Лю-тао”» それを背きて斬らんと思へば、堅牢地神の恐れあり, сорэ-о сомукитэ киран-то омоэба, Кэнро: дзисин-но осорэ ари. Про «связь» именно в этой фразе речи нет, но перевод вполне верный, если иметь в виду, сколько вообще в «Сказании…» говорится о разных связях между людьми, значимых в религиозном смысле, в том числе учительско-ученических. Если герой решит пренебречь тем, что он по сути ученик, а Киити учитель, и зарезать его, то будет страшиться (и не напрасно!) богини земли Кэнро:. Она уже была упомянута в первой главе, и речь о ней зайдёт ещё в нескольких важных местах, в том числе в последней фразе «Сказания…».
Ёсицунэ начинает тайно посещать дом Киити. От одной из женщин, служащих в усадьбе, наш герой узнаёт диспозицию. Сыновья Киити служат не в столице, из трёх дочерей две замужем за придворными кавалерами (небоеспособными), а ещё одна пока не замужем. Ёсицунэ называет женщине свое настоящее имя («видно, мы с тобой связаны знакомством не только в нынешнем рождении, и дальше скрывать от тебя нет смысла»). Он признаётся, что хочет заполучить книгу. Сообщить хозяину дома, что юный Минамото хочет стать его зятем, женщина не берется, а вот любовное письмо хозяйской младшей дочери передать готова.
Ёсицунэ добивается любви молодой госпожи – и она достаёт для него книгу. Он читает, переписывает, меньше чем за четыре месяца осваивает «Лю-тао» целиком. А потом устраивает так, чтобы о его визитах узнал Киити. Тот в гневе: «Выходит, собственная дочь моя в прошлой своей жизни была моим врагом?» – и сначала порывается убить её, но решает: «Убийство собственного дитяти было бы преступлением против Пяти Запретов» (примечание Стругацкого: «Согласно буддизму, пять скверных деяний: убийство отца, матери, архата, монаха, пролитие крови Будды. Вопреки сказанному в тексте, детоубийство в Пять Запретов не входило»). А вот соблазнителя убить вполне можно, за него ещё и Тайра дадут награду. Но сам Киити, будучи монахом, мараться убийством не хочет, а потому подговаривает мужа своей сестры – зовут его Токайбо Танкай, судя по имени, он тоже монах, а ниже назван учеником Киити. За голову Ёсицунэ Киити обещает Танкаю книгу «Лю-тао».
После этого Киити приглашает Ёсицунэ к себе. Внушительности ради хозяин дома «накинул монашеское оплечье кэса поверх просторных шёлковых одежд с длинными рукавами, повесил на западной стене изображение Амиды-Нёрай, возложил на стол полный список “Лотосовой сутры” и, раскрывши один из свитков, возгласил нараспев: “Славься, сутра “Лотоса Таинственного Закона”» 素絹の衣に袈裟かけて、西の壁に添へて絵像の本尊懸け奉りて、文机に法華経一部置いて、一の巻の紐を解き、妙法蓮華経とよに尊げに読誦してぞゐたりける, сокэн-но коромо-ни кэса какэтэ, ниси-но кабэ-ни соэтэ эдзо:-но хондзон какэтатэмацуритэб фудзукуэ-ни «Хоккэ-кё:» итибу окитэ, ити-но маки-но химо-о токи, «Мё:хо:рэнгэ-кё:» то ё ни таттогэ-ни докудзю: ситэ-дзо итарикэру.

Облачение со:кэн 素絹 – просторное, шелковое и с длинными рукавами (как почти любая одежда высокопоставленного монаха), важно ещё, что оно – из неотбеленного шёлка. Это одежда особая, для обрядов. Кэса здесь, видимо, – как на картинке, «плащом» не назовёшь; Стругацкий переводит всюду как «оплечье», не уверена, что это слово подходит. Что на свитке изображён именно Амида, не сказано, но легко восстанавливается из того, что выбрана западная стена (ведь Чистая земля Амиды – на западе). Славу сутре Киити не возглашает (наму не говорит), просто начинает читать свиток с самого начала, с заглавия. Примечаний к этому месту два: «На западе находилась Чистая Земля, рай будды Амида-Нёрай, принявшего телесный облик и явившегося к людям ради их спасения из круговорота рождений» и «Сутра Лотоса Таинственного Закона» (Саддхарма пундарика сутра, Мёхорэнгэкё, Хоккэкё) — одно из самых популярных буддийских сочинений в странах Дальнего Востока; повествовало о подвигах будды Амида-Нёрай». Не знаю, почему в переводе Амида всюду Амида (не Амитабха, Амитаба и др.) и только он – Нёрай (это величание, санскритское Татхагата, «Пришедший своим путём», относится ко всем буддам). Откуда взято примечание про «Лотосовую сутру», не берусь представить. В сутре есть всего одно место, где речь об Амиде: «Когда эта её жизнь закончится, она направится в мир покоя и радости, где пребывает будда Амитабха в окружении великих бодхисаттв, и возродится там в цветке лотоса на сидении из драгоценностей» (ТСД 9, № 262, 54c). Эта фраза служила основой для того, чтобы объединять почитание Амиды и «Лотосовой сутры», но вообще-то в сутре говорится о Будде Сякамуни, есть главы о бодхисаттвах Внимающем Звукам, Всеобъемлющей Мудрости, Царе Врачевания и других, её традиция особая, не менее мощная, чем амидаизм.
Когда наш герой приходит, Киити говорит: я знаю, кто ты, и что ты посещаешь мою дочь, тоже знаю. А потом просит, чтобы Ёсицунэ избавил его от Танкая – который будто бы злоумышляет против Киити. «Вечером он, наверное, отправится в храм Тэндзин, что на Пятом проспекте. Ежели вы тоже пойдёте туда на ночную молитву, вы его там зарежете и принесёте сюда его голову, а уж я буду неустанно поминать вас всю свою жизнь». Примечание Стругацкого: «Синтоистский храм на Пятом проспекте столицы, посвященный древнему божеству Скунабико-но ками, богу-целителю, в эпоху создания книги почитался как храм божества хворей (эпидемий)». Соотнесение божества этого храма с Сукунабикона-но микото – скорее всего, поздняя; думаю, здесь удачнее английский перевод Маккалоу: 五条の天神, Годзё:-но Тэндзин, у неё – heavenly gods, «небесные боги» во множественном числе. Они почитаются как защитники от моровых поветрий; временами святилище на Пятой линии подчинялось храму-святилищу Гион, чьи боги тоже защищают от заразы, а временами обособлялось от него. Перевод во множественном числе заодно помогает не путать этих богов и Китано Тэндзин, Небесного бога из Китано, также чтимого в столице (он был сначала мудрым сановником Сугавара-но Митидзанэ, потом гневным духом, а потом стал богом).
Танкай пойдёт к святилищу, потому что сам Киити его туда и отправил. «На ночную молитву» – добавление от переводчика. Завершает Киити, по-моему, не обещанием «поминать» Ёсицунэ (в молитвах?), а заверением, что будет благодарен так, что до конца жизни не сумеет высказать, насколько благодарен. Ёсицунэ охотно соглашается и излагает тут же сочинённый план нападения.
Уходя, Ёсицунэ прощается с дочерью Киити, та заливается слезами и говорит: «Если рассказать вам обо всём, то тем самым я нарушу дочерний долг (стану отцу «непочтительным дитятей», фуко:-но ко不孝の子). Но если бы я вздумала утаить, то преступила бы все клятвы, которыми связала себя с вами, а злая обида за нарушение супружеской клятвы преследует и после ухода в иной мир. И вот что я решила: связь с родителями существует лишь в этой жизни, а связь с супругом длится и в предбудущей (親は今生一世なり。男は来世までの契りなり, оя-ва кондзё: итиё нари. Отоко-ва райсэ мадэ-но тигири нари). Кто вынесет хотя бы миг разлуки с милым, тот вынесет всё что угодно, хорошее и плохое, но только это не для меня!» Здесь снова речь о том, какая связь длится сколько жизней, выше об этом говорил Исэ Сабуро:. «Это не для меня» – добавление переводчика: героиня высказывается гораздо прямее, чем в старояпонском тексте. Добавление основано, видимо, на форме глагола忍ばれめ, синобарэмэ, «наверное, сможет вынести».
И дочь Киити рассказывает возлюбленному об истинных намерениях отца. «Сказано, что преданный министр двум государям не служит, верная жена мужа не меняет» – вот она и предпочла супружескую клятву дочернему долгу. 賢臣二君に仕へず。貞女両夫に見えず, Кэндзин никун-ни цукаэдзу, тэйдзё рё:фу-ни миэдзу. Стругацкий комментирует это место: «фраза из китайской книги “Шицзи” (“Исторические записки”). Когда Юэ Ни, полководец китайского княжества Янь, разгромил княжество Ци, то предложил полководцу Ван Чжу перейти на службу в Янь. Здесь приведен его ответ». У Сыма Цяня «верный министр/слуга» – 忠臣, тю:дзин, так эту фразу обычно и цитируют, причём в воинских сказаниях чаще ради второй половины, о женской верности.
Ёсицунэ пытается утешить девушку: теперь я знаю, в чём дело, и меня не так-то легко будет одолеть.
Он направляется к храму на Пятой линии и, преклонив колени, молится: «О всемилосердный Тэндзин! Здесь священная земля, где всё живое приобщается великой милости. Здесь обратившиеся к мощи и добродетели богов и будд обретают безмерное счастье и богатство, здесь молящиеся достигают исполнения тысячи тысяч желаний. Здесь твой священный алтарь. Именем твоим наречено место сие. Желаю, жажду: дай мне без промаха поразить Танкая!» 南無大慈大悲の天神、利生の霊地、即ち機縁の者無量の福徳を蒙り、礼拝の輩は、千万の諸望成就す。爰に社壇まします。名付けて天神と号し奉る。願はくは、湛海を義経に相違なく斬らせて賜べ. «Всемилосердный» – перевод для дайдзидайхи, «[бога/богов] великого сострадания, великой жалости». Сокращая эту формулу, Стругацкий расширяет следующую, добавляя к «милости» – «великой». «Боги и будды» тоже добавлены, можно было сказать – «твоей», «вашей» (небесного бога/богов святилища на Пятой линии), но добавление верно, ведь боги и будды почитаются совместно, не только боги с буддами, но и одни боги с другими (и будды тоже). «Желаю, жажду» – усилено в переводе; 願はくは, нэгаваку ва, – обычная формула, которой в молитвах вводится просьба к богам и буддам.
После этого Ёсицунэ прячется в дупле дерева, растущего неподалёку. Приходит Танкай ещё с несколькими молодцами и тоже молится: «О всемилосердный Тэндзин! Желаю, жажду: продай в мои руки прославленного доблестью мужа!» 大慈大悲の天神、願はくは聞こゆる男を湛海が手にかけて賜べ, молитва почти повторяет только что прозвучавшую молитву Ёсицунэ. Наш герой думает: «Вот она, карма! Бывалый вояка, а не ведает, что наступил его смертный час!» 如何に剛なる者も、只今死なんずる事は知らずや. «Карма» – добавление переводчика, в старояпонском, скорее, просто «вот ведь». Но тут же Ёсицунэ решает: «Так не годится… Этот человек возносит молитву тому же божеству, которому вверил себя и я, и это трогает моё сердце. Ведь я уже осенён благодатью храма, он же находится лишь на пути к ней. Достойно ли будет зарубить собрата по вере, не успевшего ещё завершить задуманное моление?»、暫しわが頼む天神を大慈大悲と祈念するが心刊に沁みて覚ゆるに、義経は悦びの道なり。彼奴は参りの道ぞかし。未だ所作も果てざらん道者をこそ… Буквально: «тому Небесному богу, на кого я полагаюсь, он молится как великому милосердному, великому сострадательному, и это проникает мне в самое сердце; меж тем я – на пути радости, а этот негодяй – на пути поклонения! Человека на пути, того, кто ещё не завершил начатое… [я убью?]». «На пути радости» здесь находится тот, кто идёт из святилища, а кто идет в святилище – тот «на пути поклонения»; перевод Стругацкого вполне понятен, если считать, что мы здесь понимаем, что значит слово "благодать" в буддийском контексте. «Человек на пути», до:ся, действительно «собрат по вере» – или по обряду. «Достойно ли» – опять переводческое уточнение того, что в тексте неопределенно (там фраза оборвана). В версии Иванами и в английском переводе это место проговорено чётче, причём до:ся там нет: 果てざらんに切りて社壇に血をあえさんも、神慮の恐有り, “the gods might be angry if I shed a man’s blood in these sacred precincts before he had finished his devotions”; если зарезать его, пока он не завершил начатое, пролить кровь у алтаря святилища – следует опасаться гнева богов.
Ёсицунэ ждёт, пока Танкай войдёт в храм и выйдет, потом – недолгая схватка, Ёсицунэ срубает Танкаю голову. Молодчики разбегаются, Ёсицунэ кричит им вслед: «Небось когда шли с Танкаем, то обещались, что один за всех, а все за одного?» 一所とこそ言ひつらむ, хитотокоро то косо иицураму, тут снова звучит голос переводчика, ироническая цитата.

Троих спутников Танкая Ёсицунэ догоняет и убивает, двое убегают. «Он отрезал три головы, сложил под криптомерией перед входом в храм Тэндзин и вознёс молитвы Амиде-Нёрай за души убитых» 念仏申して, нэмбуцу мо:ситэ; скорее всего, молитва действительно обращена к Амиде, «за души» – добавление переводчика.
Головы наш герой решает все-таки отнести в усадьбу Киити. Перепрыгивает через стену, воскликнув «Эйтц!» (えい, эй). Не каждый переводчик и не каждый писатель вводит в русский язык новое междометие – но Стругацкий сумел!
В усадьбе стража и челядинцы спят, ждёт исхода дела только сам Киити. «Мастер при тусклом свете светильника сидел над вторым свитком “Лотосовой сутры”. Впрочем, Мастер глядел не в свиток, а в потолок и размышлял о тщете человеческого существования.
– Этот Ёсицунэ, – бормотал он, – мечтал прочесть трактат “Лю-тао”, а сейчас, верно, уже пал от руки Танкая, так и не прочитав ни строчки. Спаси нас, Амида Будда! Спаси нас, Амида Будда!
“Экая подлая рожа, – подумал Ёсицунэ. – Так бы и рубанул тупой стороной меча”. Но он пожалел дочь Мастера, свою возлюбленную, и пощадил его жизнь.» 火ほのかに掻き立てて、法眼は、法華経の二の巻を半巻ばかり読みてぞ居たりける。天井を方を見上げ、世間の無常をぞ観じける。「六韜兵法を読まんとて、一字をだにも読まずして、今は湛海が手にかかりたるらん、南無阿弥陀仏、南無阿弥陀仏」と独言にぞ申しける。あら憎げなる奴の面様かな。追つかけ太刀の脊にてはつて呉ればやと思召しけるが、女房が嘆かんも不便なれば、法眼が命をば助け給ひけり。Киити сидит над свитком, прочитанным наполовину и, глядя в потолок, размышляет о 世間の無常, сэкэн-но мудзё:, «мировом непостоянстве» («тщета человеческого существования» – перевод-объяснение). «Спаси нас» – добавление, Киити повторяет Наму-Амида-буцу; эти слова во многих японских текстах точно так же не значат ничего конкретного (и значат всё сразу), как наши «О господи!», «О боже мой!». «Подлая рожа» – да, «рожа ненавистного негодяя»; «пожалел… свою возлюбленную» – переводчик перекраивает и дополняет фразу, видимо, затем, чтобы герой наш выглядел всё-таки лучше, чем его супостат. В старояпонском – ему «неловко», «нехорошо» 不便, фубин, из-за того, что госпожа будет горевать, или горе её «некстати», «неуместно» для героя, не впишется в его стратегию.
Ёсицунэ отдал головы и ушёл, а дочь Киити с тех пор всё плакала о нём, заболела и «всего шестнадцати лет умерла она от разбитого сердца». И это первая женщина, погибшая из-за любви к нашему герою; увы, не последняя.
Итак, на Киити обрушились три несчастья разом: дочь умерла, Танкай, его ученик, погиб, могучий воин Ёсицунэ стал его врагом. Рассказчик заключает: «Поистине, людям всегда и всюду надлежит относиться друг к другу по-доброму» されば人は幾度も情あるべきものなり, сарэба хито-ва икутаби мо насакэ арубэки моно нари. Что значит здесь 情, насакэ, и что значит арубэки – «должны» в смысле нравственного правила или «должны» в смысле «вынуждены»? В версии Иванами фраза немного другая: 只人は幾度も情有るべきは浮世なり, тада хито-ва икутаби-мо насакэ арубэки-ва укиё нари, «Но таков [наш] текучий мир – людям каждый раз приходится жалеть [друг друга / друг о друге]». Может быть, примерно то же говорится и в версии Сёгаккан: «Итак, люди таковы, что им снова и снова приходится жалеть [кого-то / о ком-то]». Перевод Стругацкого был бы убедительнее, если бы остальные части «Сказания…» тоже завершались какими-нибудь поучениями. Но нет: в части шестой и восьмой в конце есть похожие абзацы о дальнейшей судьбе героев, в остальных частях повествование прерывается посреди действия.

Досточтимый Кэмбуцу, Видевший будд

2026-02-15T11:17:45Z

О том, что на Сосновых островах (Мацусима) в XII веке жил отшельник по имени Кэмбуцу 見仏, Видевший будд, сообщают разные путешественники, бывывшие в северо-восточных землях. В прошлом посте я запуталась с датами, сейчас поправила: Ёсицунэ вполне мог об этом отшельнике слышать. Прибыл Кэмбуцу будто бы с горы Хиэй в 1104 г., чтобы восстановить храм, основанный на Сосновых островах ещё в IX веке, когда эти места покорял воевода Тамурамаро.
Но не исключено, что и монахов с таким именем было несколько, и жил кто-то из них на других Сосновых островах ( у берегов Японии есть несколько разных Мацусим).
В "Избранных рассказах" ("Сэндзю:сё:") есть вот такая история за номером 17. Повествователь – поэт Сайгё:, и рассказ, конечно, со стихами. И как раз о названиях мест. Есть Сумиёси возле залива Нанива – знаменитое на всю Японию прежде всего по древнему святилищу морского бога, он же покровитель поэтов. Но слово сумиёси можно понять и буквально: "хорошее жилище". "За Перевалами" находятся края Этиго и соседние, от северо-востока это далеко – и от Нанивы тоже.

В давние годы я вместе с одним странником отправился в путь за Перевалы. В краю Ното в уезде Инаяцу мы бродили по горам и вдоль моря и вдруг нашли место – оно казалось примечательным. Вдали от людских селений, среди скал, дикая глушь кругом. Я хотел где-нибудь успокоить свои помыслы, осматривался – и вот увидел: скалы поднимаются отвесно, деревья густо разрослись, а за ними прекрасная пещера.
Я обрадовался, подошёл ближе – а там сидит монах лет сорока. Пещера обращена входом на юг, так что перед ним – море. И похоже, сердце его воистину чисто и спокойно. А одет в одну рубаху, больше ничего на нём нет.
С жалостью я сказал ему:
– Откуда ты? Думаю, здесь у тебя славное жилище [=Сумиёми]!
Отшельник чуть усмехнулся и молвил:

難波潟むらたつ松も見えぬ浦をここすみよしと誰(たれ)か思はむ
Нанивагата мура тацу мацу мо миэну ура-о коко сумиёси-то тарэ ка омоваму?
Где ты тут видишь просоленной Нанивы частые сосны?
Можно ли гавань без них славым жилищем назвать?

Вон как! – подумал я и растрогался. И сложил:

松が根の岸打つ波に洗はれてここすみよしと思ふばかりぞ
Мацу-га нэ но киси уцу нами-ни араварэтэ коко сумиёси-то омоу бакари дзо
Сосны корнями в воде, омывают их волны прибоя.
Славный приют – это здесь! Каждый воскликнул бы так!

– И всё же, кто ты? Ты всегда живёшь здесь? – спросил я.
– Эх… Люди зовут меня Помесячным отшельником с Сосновых островов. Я не живу здесь всё время, но каждый месяц на десять дней прихожу сюда. В эту пору я ничего не ем.
Я удивился и подумал: так это и есть тот самый досточтимый, кого величают Кэмбуцу, Видящим будд! И в смущении сказал:
– А меня зовут Сайгё:, Идущим к западу.
– Я про такого слыхал, – отозвался он.
Не следовало мне задерживаться, и хотя жаль было уходить, я расспросил его о книгах Закона, что занимали мои мысли, а потом в слезах распрощался. На обратном пути я его не нашёл и нарочно проделал путь в четыре дня до Мацусимы, чтобы проведать его. В его храме я остался на два месяца.
Теперь, когда вспоминаю, слёзы снова катятся, сам не вижу, что пишу. И виды Мацусимы прекрасны, спокойны, и я забыл об очищении помыслов, ушёл за моря и горы, до границы края Ното, где ветер в соснах, а волны набегают, омывают сердце, очищают помыслы – как хорошо!
Никто не следовал за досточтимым, никто даже не приносил еды – поддержать его жизнь. Так жил он дней по десять, величием помыслов – кто сравнится с ним! И это весной и летом, а как подумаю о зимних пустых перевалах, пещерах, заметённых снегом, – слёзы снова застилают глаза.
Как же так: помыслы у людей одинаковы, а стоит уйти за горы – меняются? Пусть человек глубоко помышляет о Пути, бежит от мира, поселяется в тихом храме – и привыкает, наверное, что навещают его временами лишь голоса птиц да ветер в саду; покинув Мацусиму, куда приходил очиститься, он живёт на побережье, где ветер с моря развевает его грубые одежды… и даже я, несведущий, думаю о нём: ах!
Ученики не приходят его проведать, никто не навещает. Пока я был в Мацусиме, пролетели, будто растаяли, те десять дней, я с жалостью думал: он теперь снова живёт в пещере в Ното.
Когда он совсем ушёл – лишь один ученик из храма спохватился. Отшельник каждый месяц уходил, и в тот раз никто из учеников не встревожился.