"Сказание о Ёсицунэ", глава двадцать седьмая
(снова без картинки)
Глава 27. О схватке в бухте Даймоцу
Эту главу повествователь начинает цитатой: «Небу уста не даны, и глаголет оно устами людей» 天に口なし、人を以て言はせよ, Тэн-ни кути наси, хито-о моцутэ ивасэ ё. (откуда взяты эти слова, сказать сложно, в китайской словесности это общее место). Обычно фраза означает: волю Неба правитель всегда может узнать, прислушавшись к тому, о чём говорят в народе. Здесь она, видимо, имеет тот смысл, что Ёсицунэ мог бы понять волю Неба из того, как быстро расходятся по стране вести: он, Ёсицунэ, теперь в немилости и его надо бить.
Воины, верные камакурской Ставке, грузятся в лодки и пускаются догонять корабль нашего героя. На корабле начинается обычный воинский спор между Катаокой и Бэнкэем (оба они недавно отличились во время бури): кто в этот раз достоин почётного дозволения первым вступить в бой: Катаока говорит: «Монаху надлежит молиться о душах тех, кто почил одиноким, да ещё наставлять заблудших на правильный путь. Для чего же ты ещё и в бою вылезаешь вперёд?» 僧党の法には、無縁の人を弔ひ、結縁の者を導くこそ法師とは申せ, со:то:-но хо:-ни ва, муэн-но хито-о тобураи, кэтиэн-но моно-о митибику косо хо:си-то ва моосэ. Здесь пропущено (по-русски выглядело бы повтором) «по монашескому Закону» в начале фразы. Далее в ней противопоставлены понятия муэн/кэтиэн, «кто не имеет связей» / «кто завязал связи». «Не имеют связей», муэн, те, о ком кроме монаха больше некому помолиться, безвестные умершие; а тех, кто завязал с монахом связь при жизни, кэтиэн, он должен «вести», митибику, то есть наставлять. «Заблудшие» – добавление переводчика, вообще-то если люди «завязали связь» с Законом Будды, они уже не совсем заблудшие.
В итоге бой начинает третий – воин по имени Сато:-но Сиро: Таданобу 佐藤四郎忠信 родом с северо-востока; выше в «Сказании…» он мельком уже упоминался.
Начинается перестрелка, Таданобу убивает вражьих предводителей, а потом Катаока, опытный в морских делах, особыми стрелами «древобоями» пробивает борта вражьих лодок. Нападавшие отчасти тонут, отчасти отступают. Бэнкэй говорит: не пришлось сразиться, «это всё равно что побывать на горе сокровищ и уйти с пустыми руками…»宝の山に入りて、手を空しくしたるにてこそあれ, такара-но яма-ни иритэ, тэ-о мунасику ситару-нитэ косо арэ – фраза взята из буддийского обихода, там она относится к тем, кто познакомился с Законом Будды но не освоил его, не применил на практике.
Но появляется следующая волна неприятелей. Бэнкэй и Хитатибо: 常陸坊 из храма Миидэра, ещё один воин-монах в отряде Ёсицунэ, спускаются с корабля в лодку и движутся навстречу врагам, «сам Бог Чума, выступающий на обречённых» 疫神の渡らんやうに押し出だす, якудзин-но ватаран ё:-ни осиидасу. «Обречённые» добавлены переводчиком, якудзин (или экидзин), «моровые боги», чаще появляются не в единственном числе, так что и сравнение здесь относится, по-моему, не к Бэнкэю, а к обоим монахам. Хитатибо: правит лодкой, а Бэнкэй вступает в абордажный бой, сражается так яростно, что Ёсицунэ говорит: «Катаока, его надо остановить. Крикни ему, что нельзя брать на душу столь великий грех» さのみ罪な作りそ, саноми цуми на цукурисо. Отчего именно сейчас наш герой вспомнил о грехе смертоубийства, не знаю; может быть, потому что монах близок к боевому буйству. "Душа", конечно, добавлена переводчиком, в старояпонском - "скажи, чтобы он не совершал столь [великого] греха". Бэнкэй отвечает: «Я так до конца и останусь недозрелым монашком, ты понял меня, Катаока? Так что оставь приказ господина при себе! Вперёд, Хитатибо! На бой!». Здесь «недозрелый монашек» 青道心, ао до:син, «тот, чьи помышления о Пути незрелы», речь, видимо, о том, что блюсти заповедь невреждения жизни Бэнкэй для себя считает бессмысленным.
И снова враги отступают. Люди Ёсицунэ хоронят в море своих убитых. Наш герой отправляет по домам всех женщин, что были с ним, кроме Сидзуки, а сам со своими людьми направляется сушей в горы Ёсино, «славные весенним цветением вишен» 春は花の名山と名を得たる吉野の山, хару ва хана-но мэйдзан-то на-о этару Ёсино-но яма. От них-то и происходит название «Тысяча вишен Ёсицунэ» в театре Кабуки.
Здесь кончаются подвиги Ёсицунэ-полководца и начнаются скитания Ёсицунэ-мятежника.
Глава 27. О схватке в бухте Даймоцу
Эту главу повествователь начинает цитатой: «Небу уста не даны, и глаголет оно устами людей» 天に口なし、人を以て言はせよ, Тэн-ни кути наси, хито-о моцутэ ивасэ ё. (откуда взяты эти слова, сказать сложно, в китайской словесности это общее место). Обычно фраза означает: волю Неба правитель всегда может узнать, прислушавшись к тому, о чём говорят в народе. Здесь она, видимо, имеет тот смысл, что Ёсицунэ мог бы понять волю Неба из того, как быстро расходятся по стране вести: он, Ёсицунэ, теперь в немилости и его надо бить.
Воины, верные камакурской Ставке, грузятся в лодки и пускаются догонять корабль нашего героя. На корабле начинается обычный воинский спор между Катаокой и Бэнкэем (оба они недавно отличились во время бури): кто в этот раз достоин почётного дозволения первым вступить в бой: Катаока говорит: «Монаху надлежит молиться о душах тех, кто почил одиноким, да ещё наставлять заблудших на правильный путь. Для чего же ты ещё и в бою вылезаешь вперёд?» 僧党の法には、無縁の人を弔ひ、結縁の者を導くこそ法師とは申せ, со:то:-но хо:-ни ва, муэн-но хито-о тобураи, кэтиэн-но моно-о митибику косо хо:си-то ва моосэ. Здесь пропущено (по-русски выглядело бы повтором) «по монашескому Закону» в начале фразы. Далее в ней противопоставлены понятия муэн/кэтиэн, «кто не имеет связей» / «кто завязал связи». «Не имеют связей», муэн, те, о ком кроме монаха больше некому помолиться, безвестные умершие; а тех, кто завязал с монахом связь при жизни, кэтиэн, он должен «вести», митибику, то есть наставлять. «Заблудшие» – добавление переводчика, вообще-то если люди «завязали связь» с Законом Будды, они уже не совсем заблудшие.
В итоге бой начинает третий – воин по имени Сато:-но Сиро: Таданобу 佐藤四郎忠信 родом с северо-востока; выше в «Сказании…» он мельком уже упоминался.
Начинается перестрелка, Таданобу убивает вражьих предводителей, а потом Катаока, опытный в морских делах, особыми стрелами «древобоями» пробивает борта вражьих лодок. Нападавшие отчасти тонут, отчасти отступают. Бэнкэй говорит: не пришлось сразиться, «это всё равно что побывать на горе сокровищ и уйти с пустыми руками…»宝の山に入りて、手を空しくしたるにてこそあれ, такара-но яма-ни иритэ, тэ-о мунасику ситару-нитэ косо арэ – фраза взята из буддийского обихода, там она относится к тем, кто познакомился с Законом Будды но не освоил его, не применил на практике.
Но появляется следующая волна неприятелей. Бэнкэй и Хитатибо: 常陸坊 из храма Миидэра, ещё один воин-монах в отряде Ёсицунэ, спускаются с корабля в лодку и движутся навстречу врагам, «сам Бог Чума, выступающий на обречённых» 疫神の渡らんやうに押し出だす, якудзин-но ватаран ё:-ни осиидасу. «Обречённые» добавлены переводчиком, якудзин (или экидзин), «моровые боги», чаще появляются не в единственном числе, так что и сравнение здесь относится, по-моему, не к Бэнкэю, а к обоим монахам. Хитатибо: правит лодкой, а Бэнкэй вступает в абордажный бой, сражается так яростно, что Ёсицунэ говорит: «Катаока, его надо остановить. Крикни ему, что нельзя брать на душу столь великий грех» さのみ罪な作りそ, саноми цуми на цукурисо. Отчего именно сейчас наш герой вспомнил о грехе смертоубийства, не знаю; может быть, потому что монах близок к боевому буйству. "Душа", конечно, добавлена переводчиком, в старояпонском - "скажи, чтобы он не совершал столь [великого] греха". Бэнкэй отвечает: «Я так до конца и останусь недозрелым монашком, ты понял меня, Катаока? Так что оставь приказ господина при себе! Вперёд, Хитатибо! На бой!». Здесь «недозрелый монашек» 青道心, ао до:син, «тот, чьи помышления о Пути незрелы», речь, видимо, о том, что блюсти заповедь невреждения жизни Бэнкэй для себя считает бессмысленным.
И снова враги отступают. Люди Ёсицунэ хоронят в море своих убитых. Наш герой отправляет по домам всех женщин, что были с ним, кроме Сидзуки, а сам со своими людьми направляется сушей в горы Ёсино, «славные весенним цветением вишен» 春は花の名山と名を得たる吉野の山, хару ва хана-но мэйдзан-то на-о этару Ёсино-но яма. От них-то и происходит название «Тысяча вишен Ёсицунэ» в театре Кабуки.
Здесь кончаются подвиги Ёсицунэ-полководца и начнаются скитания Ёсицунэ-мятежника.