"Что мы видим на этой интересной картинке?"

Некоторые пьесы Кабуки сейчас ещё более, чем по содержанию, известны по театральным гравюрам. Так получилось и с «Разноцветными поводьями любящей жены» (恋女房染分手綱, «Кои нё:бо: сомэвакэ тадзуна», 1751). Пьесу сочинили Миёси Сё:раку и Ёсида Канси Первый (он же — знаменитый тогдашний кукловод Ёсида Бундзабуро: Первый) для осакского кукольного театра, но меньше чем через полгода она уже была переделана в Эдо для Кабуки. А ещё через сорок с хвостиком лет, в 1794 году, к очередной эдоской постановке появилась серия гравюр То:сю:сая Сяраку (東洲斎 写楽), одного из самых интересных и загадочных японских графиков.
Как большинство переделок из кукольных пьес, «Разноцветные поводья…» — история длинная (тринадцать актов!), многолюдная и довольно запутанная; сейчас из неё чаще ставят отрывки, но мы попробуем пересказать хотя бы основную канву. Она посвящена очередным треволнениям в доме Датэ — почему-то зрители особенно любили скандалы именно в этом знатном семействе. Как обычно, по цензурным причинам действие перенесено в совершенно условное прошлое.
На самом деле сюжет этот отчасти давно знаком русскому читателю «Разноцветные поводья…» написаны по мотивам старой пьесы Тикамацу Мондзаэмона «Ночная песня погонщика Ёсаку из Тамба» (1708 г.), переведённой В.Марковой. Но то, что у Тикамацу происходило за сценой и в давней предыстории героев, здесь показывается зримо (поэтому действие так растянуто во времени, как нечасто бывает в Кабуки).

1
Действие начинается в одном из крупных и богатых храмов близ Столицы, в отдельном доме для паломников, который иногда сдаётся важным гостям. Сейчас здесь расположились придворные и дружинники молодого Юруги Уманосукэ, сына и наследника господина Юруги Саэмона, князя Тамба. Княжич прибыл в Столицу получать образование и, как говорят, увлёкся искусством действ Но:.
Его свитские лениво болтают с местными женщинами и весёлыми девицами. Среди них бродит женщина с ребёнком на руках, по имени Осан, разыскивая среди них господина Датэ Ёсаку, любимца княжича. Тщетно — молодой человек скрывается, и она вынуждена удалиться ни с чем.
Прибывает Сагисака Санаи — гонец от князя, он хочет встретиться со знаменитым Такэмурой Саданосином, наставником княжича в искусстве Но:. Старший в свите княжича, Датэ Ёсобэй, отец упоминавшегося Ёсаку, встревожен: он-то прекрасно знает, что театральные увлечения Уманосукэ — только прикрытие, а на самом деле юноша предпочитает пожилым актёрам молодых киотоских куртизанок. Но лучше, чтобы об этом не прослышали ни старый князь, ни, упаси боги, сё:гун! Так что Ёсобэй тихонько приказывает немедленно разыскать княжича, в каком бы весёлом доме тот ни ошивался, и доставить его в столичную усадьбу.
Саданосин, со своей стороны, тоже не спешит распространяться об успехах Уманосукэ, и расспрашивает гонца о своей дочке Сигэнои, которая состоит в услужении при княгине. С удивлением он узнаёт, что девушка, оказывается, некоторое время назад получила отпуск по болезни и отправилась в родительский дом. Для отца это новость!
И тут объявляется сам Уманосукэ, приветствуя знакомых весёлых девиц. Он искренне рад приезду Санаи, и немедленно посвящает его в свои трудности. Княжич влюблён в красавицу-куртизанку по прозвищу Ироха (т.е. «Азбука») — он её тщательно изучает! И даже хочет выкупить, а на выкуп и на возмещение уже затраченных его верным сподвижником (и сверстником) Датэ Ёсаку средств срочно требуется три сотни золотых! (Как всегда, все денежные суммы в пьесе — сказочные; на триста золотых обычный бессемейный эдоский зритель мог бы прожить почти сто лет!) Гонец неприятно удивлён, но княжич настойчив, деньги отсчитываются.
Однако эту беседу прерывает новый посетитель: некий господин Васидзука Хатихэйдзи, тоже из княжеских служилых людей, настаивает на том, чтобы срочно побеседовать с княжичем наедине. Подозрительный Санаи просит Уманосукэ и всех остальных удалиться в дальние комнаты, а сам выходит навстречу гостю. Хатихэйдзи это, однако, вполне устраивает: он немедленно начинает раскрывать княжескому посланнику глаза на непутёвую жизнь наследника. Конечно, сам княжич тут не виноват, он просто юн и наивен, а в сети столичных женщин и ростовщиков его затягивает никто иной, как его приятель Ёсаку, развратнейший молодой человек!
Хатихэйдзи. Гравюра То:сю:сая Сяраку

На самом деле это сильное преувеличение. Но Хатихэйдзи и его старший брат Кандаю: — давние и заклятые тайные враги дома Датэ и пользуются случаем погубить доброе имя бедняги Ёсаку (а по возможности и его самого). Но час выбран неудачно: пока Хатихэйдзи разглагольствует на темы добродетели и порока, его настигает вышибала, посланный сразу несколькими сводниками из столичных весёлых домов взыскать с него, господина Васидзуки, многочисленные долги. Васидзука Хатихэйдзи приходится срочно стушеваться, а Санаи, выведенный из терпения, решает переговорить с самим Ёсаку.
«Я должен сообщить, — заявляет он, как только молодой самурай является, — что послезавтра молодой господин должен отбыть домой, к отцу — безо всякого промедлений! Ты будешь сопровождать его и хранить пуще глаза. Из этого следует, между прочим, что ни о каком выкупе красавицы и ни о каких трёхстах золотых и речи нет.» — «Но княжич уже дал мне эти деньги, а я отправил их по назначению с моим вестовым Иппэем!» — растерянно говорит Ёсаку. «Ничего страшного: как только твой человек вернётся, пошли его обратно — забрать золото назад».
Коварный Хатихэйдзи не ушёл далеко; отбоярившись от вышибалы и выговорив себе ещё небольшую отсрочку, он вернулся и из-за дверной створки подслушивает этот разговор. Сам он тоже собирается выкупить девицу из весёлого дома (собственно, за неё ему и нужно внести деньги, и все сроки уже прошли). «Если получится ограбить этого Иппэя, когда он понесёт золото, — рассуждает Хатихэйдзи, — я одним камнем двух пташек подобью: и деньги раздобуду, и молодого Датэ опозорю!» И спешит наперехват вестовому.

Вся компания, включая весёлых девиц. Постановка 1793 года

Тут-то и возвращается Осан с младенцем и, увидев наконец Ёсаку, немедленно сообщает ему: «Поздравляю — это твой сынок Ёносукэ, которого родила барышня Сигэнои!» Молодой отец искренне рад видеть сей плод своей беззаконной любви и зовёт дедушку дитяти, Саданосина, полюбоваться, какой у него удачный внук. Но старый актёр, хоть и проливает слёзы, но решительно уклоняется: он-то сразу сообразил, в чём дело. Ведь по давнему установлению какие-либо шашни между знатными воинами и служилыми дамами (даже такими низкоранговыми, как Сигэнои) строжайше запрещены под страхом смерти или по меньшей мере изгнания! (Этот мотив не раз встречается в пьесах Кабуки.) Старик наотрез отказывается признавать внука и отворачивается, чтобы даже невольно не взглянуть на него — авось удастся сделать вид, что это чужой и ему, и Ёсаку мальчик. Ёсаку, однако, тихонько велит Осан поднести дитя к бассейну для омовений и приподнять повыше — так что Саданосин, не глядя на самого Ёносукэ, волей-неволей видит его отражение. Уловка сработала — старец разворачивается, бросается к Осан, обнимает дитя и горько оплакивает его: «Бедняжка, ты и не ведаешь, что скоро у тебя не останется никакого достояния, кроме этих пелёнок, когда твоих легкомысленных родителей выгонят со службы!» Так трогательно кончается эта сцена.

2
Не без труда Сагисака Санаи и Датэ Ёсибэй уломали обормота-княжича вернуться-таки домой прежде, чем он обратил в руины доброе имя рода. Все они расположились в загородной усадьбе семейства Юруги под Эдо. И очень вовремя: от князя Ирума как раз прибыл сват, Хонда Ясодзаэмон, сговариваться насчёт помолвки сына своего господина и княжны Сирабэ, годовалой дочки князя Саэмона.
Но одновременно прибывает злодей Хатихэйдзи в сопровождении столичного купца. Они принесли дурные вести: триста золотых, предназначавшиеся для выкупа красавицы Ироха, бесследно исчезли — вместе с вестовым Иппэем. Хуже того: выясняется, что в Столице молодой Датэ успел влезть в немалые долги — и отбыл, не расплатившись, по крайней мере, с этим торговцем. Санаи, как мы уже видели, человек подозрительный и суровый: «Ну не под честное же слово, купец, ты давал Ёсаку деньги и товары? Где расписки, где свидетели? А если их нет — то какой злодей подговорил тебя явиться сюда с нелепыми притязаниями?» Никаких подтверждающих его слова бумаг у торговца нет, и он начинает обливаться потом: ведь ему обещали, что всё пройдёт гладко! Хатихэйдзи обещает лично разобраться в этом тёмном деле, а пока велит купцу убираться вон.
Тем не менее Датэ Ёсобэй встревожен и разгневан до крайности; он вызывает сына, чтобы учинить ему допрос, но так волнуется, что не в состоянии задавать вопросы. Дав Ёсаку пощёчину, он поручает вести допрос Хатихэйдзи, и тот охотно приступает к делу со всей дотошностью. Показания молодого человека сводятся к следующему. Княжич Уманосукэ был без ума от красавицы Ироха, настаивал на том, чтобы немедленно её выкупить. Как только были получены триста золотых, княжич немедленно передал их Ёсаку для выкупа девушки, а тот послал своего человека Иппэя с деньгами в весёлый дом. Увы, по дороге Иппэя ограбили; стыдясь появиться на глаза господину, он скрылся и только прислал письмо с извинениями и с рассказом о том, как на него напали из засады и отобрали деньги.
Датэ Ёсаку. Гравюра То:сю:сая Сяраку

С точки зрения Ёсобэя, всё это никак не может служить оправданием — вестовой его сына исчез вместе с княжескими деньгами, и немалыми, да ещё и узнать об этом Датэ-старшему пришлось от чужака, от киотоского простолюдина! Он колотит сына ножнами, отбирает у него меч и гневно отталкивает юношу. Санаи, доверенный княжеский воевода, сочувствует Ёсаку и подозревает Хатихэйдзи в причастности ко всему этому делу, но никаких доказательств у него нет. Он вынужден объявить: «Датэ Ёсаку не препятствовал княжичу вести жизнь, недостойную потомку семьи Юруги и, более того, виновен в утрате денег, принадлежащих княжескому роду. Датэ Ёсаку отныне должен удалиться в изгнание!» Ёсобэй, в свою очередь, по всем правилам отрекается от своего беспутного сына: «Прочь — и не забудь сменить платье с нашим гербом, к которому ты отныне не имеешь отношения, на рубище нищего!» Тем временем Санаи велит вызвать Сигэнои и говорит ей — так, чтобы Ёсаку мог слышать его слова, а остальные — нет: «Вы оба основательно влипли; того, что я о вас знаю, вполне достаточно для смертного приговора. Это изгнание может спасти Ёсаку жизнь — а ты, девушка, помалкивай и не болтай лишнего!» Уже за порогом Сигэнои в слезах прощается с любимым, и незадачливый Ёсаку, безоружный и в платье простолюдина, уходит прочь из усадьбы.

На гравюре 1793 года справа — коварный сговор, вверху — нападение из засады, а слева — судилище и изгнание

3
Проходит некоторое время. Дружинники и придворные в усадьбе Юруги обсуждают горькую участь Ёсаку и Сигэнои — большинство считает, что не известное всем беспутство княжича, а именно запретная любовь стала причиной изгнания молодого Датэ; хорошо хоть девушка пока уцелела, пусть и сидит под замком! Но и для неё это — только отсрочка: уже сегодня, как только при дворе закончится представление действа Но:, бедняжка будет изгнании или даже казнена — «за позорное нарушение служебного долга». А кто же выдал молодую пару? Не иначе как Васидзука Кандаю:, братец Хатихэйдзи; он в своё время сам ухаживал за Сигэнои, но она его знать не пожелала — вот он, видать, и отомстил, донёс на неё и её милого! Одни подробности добавляет супруга Сагисаки Санаи, старшая подруга злополучной девушки; другие — её отец, лицедей Такэмура Саданосин, спешно прибывший в Эдо: ему, как отцу ослушницы, тоже грозят крупные неприятности и опала.
Дамы княжеского двора на гравюре Сяраку: добрая супруга Сагисаки Санаи и коварная жена Васидзуки Кандаю:.

Но прежде чем отправиться в отставку, ему предстоит участвовать в представлении, которое устраивает князь Юруги Саэмон в честь дня рождения своей любимицы-дочки Сирабэ — будет даваться действо «Девушка в храме До:дзё:дзи». Добрый князь даже позволил и самой Сигэнои играть в этом действе — не главную роль, конечно, а второстепенную, монаха. Это даст Саданосину возможность в последний раз повидаться с дочерью, услышать её голос — даже поговорить с нею, хотя бы словами своего персонажа. А дабы княжеское милосердие запечатлелось в памяти современников, князь Саэмон распорядился, что на представлении должны присутствовать все его сподвижники, свитские и воины.
Такэмура Саданосин. Гравюра То:сю:сая Сяраку

И вот, при большом стечении зрителей, началось действо; главную роль исполняет опытный Такэмура Саданосин, облачённый, согласно сюжету, в костюм танцовщицы-сирабё:си. Всё происходит, как положено: танцовщица прикасается к огромному храмовому колоколу, он падает, накрывая её, — а когда колокол вновь поднимают, на месте девушки уже извивается огромная змея, в которую та превратилась от ревности. Саданосин начинает танец змеи, едва ли не самый знаменитый в этом действе — и вдруг замирает посреди подмостков; из-под чешуйчатого облачения течёт кровь — там, под колоколом, старый лицедей успел вспороть себе живот. Все, и актёры и зрители, потрясены, а Саданосин срывает маску и произносит слабеющим голосом: «Нет сомнений в том, что на моей дочери лежит тяжкая вина — ослеплённая страстью, она преступила княжеские установления и подлежит каре! Но что я могу поделать, если мне её всё равно жалко? Связь родителей и детей не прекращается в нескольких перерождениях! Это я вырастил преступницу — и я хочу принять на себя и искупить жизнью её вину. Князь, милостивый наш князь, пощади мою дочку, позволь ей принять монашеский сан! Пусть останется совсем одна — мать её давно в могиле, я умираю, дитя господин изволил отобрать и отдать няньке…» Сигэнои, в облачении театрального монаха, тоже рыдает, и сам Юруги Саэмон тронут родительской любовью умирающего лицедея. Он подзывает девушку к себе, приказывает ей сбросить облачение — под ним она в обычном девичьем платье с длинными рукавами. Князь отрезает эти рукава — с такими подобает ходить только невинным девицам! — и объявляет, что не только милует Сигэнои, но и жалует её почётной должностью: отныне она назначается личной кормилицей маленькой княжны Сирабэ! А рукава он бросает Саданосину: покажи их на том свете своей жене, утешь её, что ваша дочь, мол, благополучно вышла замуж и носит теперь наряд взрослой дамы с короткими рукавами!

Гравюра к постановке 1793 года

Лицедей благодарит; он вручает на память дочери свою маску и пытается встать, чтобы поклониться князю как положено. «Не надо! — молвит князь. — Подайте носилки для старика!» — «Не стоит…», — откликаетмся тот; тяжело опираясь на театральный посох, он поднимается, делает пару шагов в сторону князя, кланяется — и так, в поклоне, испускает дух.

4
Миновало одиннадцать лет; маленькой княжне Сирабэ сравнялось двенадцать. Сегодня ей предстоит отправиться из родного замка в Эдо, чтобы вступить там в брак с княжичем Ирума, согласно давней договорённости. В усадьбу Юруги прибыл, чтобы сопровождать её в этой поездке, всё тот же сват — Хонда Ясодзаэмон. Его радушно приняли, обильно угостили, он уже навеселе. И тут, как гром с ясного неба, на него обрушивается новость: невеста наотрез отказывается ехать в Эдо! Её родители и воспитатели пробуют уговорить девочку — та никого не слушает: «Не хочу, не хочу!» (она вообще упряма и уже заработала у домашних прозвище «княжна Нехочуха», Иядзи-химэ) Её бывшая кормилица, а ныне няня и наставница Сигэнои, умоляет воспитанницу быть разумной и особзнать сложившееся положение — «ты же уже большая, старше десяти лет!» — «Не хочу, не хочу!» — «Тогда, — говорит Сигэнои, — я вынуждена буду покончить с собою, поскольку виновата перед господином, что вырастила такую упрямицу!» — «Не хочу, даже слушать таких ужасов не хочу! Ступайте все вон, оставьте меня в покое!»
Служанка тем временем докладывает: там в людской мальчик-погонщик затеял со слугами игру в сугороку: новую, интересную, на игровом поле — все станции большой дороги То:кайдо:! Не желает ли барышня взглянуть? Барышня желает, наставница не возражает, и мальчика зовут вместе с игрою во внутренние покои.
Паренька зовут Санкити, ему на вид лет одиннадцать, и одет он, как и положено погонщику, да ещё и весь в дорожной грязи — так что резко выделяется среди придворных дам в нарядных платьях. На шее намотано полотенце — пот вытирать, в руке трубка — рабочему человеку положено курить. Он совсем не робеет, почтительно, но внятно объясняет княжне и остальным правила игры. Он бросает кости, переставляет фишки с клетки на клетку, с одной «дорожной заставы» на другую, и каждый бросок сопровождает забавной прибауткой про соответствующие края.

Гравюра к постановке 1793 года

Княжна вступает в игру, увлекается, наконец, добирается до «Эдо», последней выигрышной клетки. «Ладно уж, — улыбается капризница, вглядываясь в картинки на игровом поле, — это Эдо выглядит не таким плохим местом… Так и быть — поеду туда по-настоящему! Авось путешествие будет таким же забавным, как сейчас.» И все начинают суетиться, торопясь собрать княжну в дорогу, пока та, упаси боги, снова не передумала!
Санкити остаётся один и с любопытством оглядывает великолепные княжеские покои. Сигэнои приносит ему целое блюдо всяких фруктов, сластей и прочих лакомств: «Это тебе награда от нашего милостивого князя за то, что развеселил барышню. А ты сам не собираешься в Эдо?» — «Так затем я и пришёл. Вам же, наверно, понадобятся погонщики? Я хорошо управляюсь с лошадьми». — «Тогда, если тебя не захотят брать, скажи, чтобы позвали Сигэнои, воспитательницу княжны». — «Сигэнои?» — переспрашивает паренёк. «Ну да». — «Так ты, наверно, и есть моя матушка!» — «Что?» И мальчик начинает рассказывать: «Меня вырастила нянька, она говорила, что мой отец — господин Датэ Ёсаку, бывший служилый рода Юруги, а мать — Сигэнои, дочь лицедея и воспитательница у тех же князей. И что самого меня на самом деле зовут не Санкити, а Ёносукэ. Вот этот оберег, говорят, был при мне во младенчестве, когда меня передали няне. Нянюшка умерла, когда мне было лет пять, и меня взяли к себе соседи-возчики — от них я и научился обращению с лошадьми. И не только — я и подковы могу сковать, и соломенные тапки на копыта сплести, если надо, чтобы кони не топали, а шли бесшумно. Как здорово, что я тебя нашёл — хотя, вообще-то, отправляясь в княжеские палаты, я на это немножко рассчитывал. Теперь нам осталось вместе разыскать моего батюшку, и заживём все вместе!» — «А как звали твою покойную нянюшку?» — спрашивает взволнованная Сигэнои. — «Осан её звали — ты, наверное, её помнишь! Она тебя очень любила.»

Мигита Тосихидэ изобразил Санкити и Сигэнои (их играют сами Оноэ Кикугоро: Шестой и Итикава Дандзю:ро: Девятый!) из спектакля 1892 года

Сигэнои в растерянности. Да, она узнала оберег, и когда её заперли одиннадцать лет назад, она слышала, что маленького Ёносукэ отдали доброй Осан, а та потом исчезла неведомо куда, не иначе, по княжьему приказу… Это её сын — и Сигэнои уже готова обнять мальчика, но сдерживается. Теперь она — доверенная воспитательница княжны Сирабэ, и пришёл час её девочке отправляться в главное путешествие в жизни. Какой ужас, если перед свадьбой или на самой свадьбе выяснится, что молочный брат невесты — простой погонщик! Но, с другой стороны, отречься от только что найденного сына и заявить: «Я не твоя мать, ты ошибся!» она тоже не может. Остаётся одно — сказать ему правду и положиться на судьбу и на рассудительность этого паренька.
И она действительно рассказывает Санкити-Ёносукэ всю свою историю: как они с Ёсаку влюбились друг в друга, как нарушили княжеское установление, как родился сам Ёносукэ — и его у неё отобрали; как её отец, дедушка Ёносукэ, спас жизнь дочери ценою собственной жизни, и князь не только пощадил её, но и явил к ней великое доверие, поручив заботам вчерашней преступницы любимую дочку. «Я благодарна и предана милостивому князю, как никто, наверное, ему не предан. Но все эти годы дня не проходила, чтобы я не тосковала по моём бедном муже и о сыночке, сироте при живой матери! Пойми, я не могу открыто признать тебя — это оскорбит честь дома Юруги! Но я всё равно тебя люблю». — « Я понимаю…», — грустно говорит мальчик. Тут Сигэнои зовут к княжне, и сын провожает её печальным взором.
Мрачно он выбирается обратно, к воротам замка. Полотенце на шее теперь замотано до самых ушей: стыдно, если по дорожкам на пыльных щеках кто-то догадается, что он плакал. Он дожидается, пока около ворот не окажется Сигэнои, и окликает её. Мать выходит к нему, обнимает и осыпает добрыми (хотя и не всегда выполнимыми) советами: будь осторожен на крутых горных тропах, ночью в непогоду не пускайся в путь, береги здоровье, если чужие люди вдруг предложат тебе денег — трижды подумай, прежде чем брать… И сама вручает мальчику свёрток с деньгами, которые скопила за годы службы.
И тут Санкити взрывается: «Я понимаю, что у тебя служба! Но я много лет тебя искал, столько дорог исходил, нашёл наконец — а ты меня стыдишься и не хочешь признавать? Не нужны мне твой узелок, раз ты мне чужая — я от чужих денег не беру!» — он бросает ей под ноги свёрток с серебром и подтягивает повыше своё полотенце. Сигэнои тоже уже плачет: как жестока судьба, если потомок знатного рода, внук самого господина Ёсобэя, вынужден работать погонщиком вдали от родной матери!
Сигэнои. Гравюра То:сю:сая Сяраку

В это время из ворот появляются носилки невесты, сопровождаемой сватом и свитой. Ясодзаэмон, видя, что у ворот стоит воспитательница княжны с каким-то оборванцем и оба ревут в голос, очень удивлён; Сигэнои, как может, оправдывается. «Я слышал, что погонщики лихо поют дорожные песни, — обращается сват к пареньку. — Ну-ка спой нам — на удачу в дороге молодой госпоже!» И Санкити, шмыгая носом, затягивает песню.

5
Следующая сцена — на дороге в Эдо. Возле придорожного изваяния бодхисаттвы Дзидзо:, покровителя путников и детей, устроились поболтать несколько погонщиков, обсуждающих — что бы вы думали? — очередные неприятности в доме Юруги, впрочем, непосредственно связанные с их собственными делами. По дороге свадебный поезд княжны Сирабэ должен был останавливаться на казённых постоялых дворах, об этом было договорено заранее. В один из таких дворов забрались воры. Под подозрение, как всегда, попали погонщики, нескольких арестовали, в том числе Санкити; остальных отпустили, а его признали виновным. «Не повезло мальчишке — теперь, не иначе, казнят!» И тут выясняется, что кое-кто слышал, как старший погонщик, некий Ёсаку из Тамба, сам подбивал паренька на кражу. Тогда все обрушиваются на Ёсаку: «Его выбрали старшим, чтоб он обо всех нас заботился, а вместо этого Ёсаку подставил — мальца, который сам не выкрутится никак, а сам сбежал! Это ещё больший позор для всех нас, чем сама кража!»
Слово за слово, постепенно выясняется, что этот Ёсаку давно уже влюбился в весёлую девицу, танцовщицу Коман с заставы на дороге То:кайдо: (собственно, её прозвище и значит «Застава»). Когда кража вскрылась, и Ёсаку и Коман куда-то исчезли, судя по всему — вместе. «Эх, негодяй! А ещё болтали про него, что, мол, он когда-то был самураем! Враки всё!» Негодуя, погонщики расходятся.
А вскоре на дороге появляется обсуждавшаяся ими пара. Как и следовало ожидать, в беглом погонщике зрители могут узнать Датэ Ёсаку — сменив по приказу отца воинское платье на одёжку простолюдина, молодой человек подошёл к делу серьёзно, овладел ремеслом погонщика и скоро стал уважаем в своём кругу (до поры). Какова жизнь — такова и любовь: он полюбил Коман, молоденькую добрую девушку из нищей семьи. Девять лет назад, двенадцатилетней девчонкой, она сама запродала себя в весёлый дом, чтобы выручить из нужды родителей. Прошли годы, ушли деньги, мать её умерла, отец опять залез в долги и угодил в темницу, он уже стар и едва ли выйдет оттуда живым. Ёсаку отдал девушке все свои деньги, чтобы та выкупила старика — увы, этого оказалось совершенно недостаточно. Тогда-то он и прослышал, что Санкити вроде как в доверии у княжеской свиты, и подговорил мальчика утащить у знатных путешественников кошелёк — они богатые, от них не убудет! Парнишка согласился, но прежде чем отправляться на опасное дело, оставил Коман свою главную ценность — оберег, доставшийся ему от матери. Девушка показала любовнику сокровище мальчика, и Ёсаку с ужасом опознал тот оберег, который когда-то видел в киотоском храме на мальчике, которого держала на руках Осан — на своём родном сыне Ёносукэ! И тут пришли вести, что вора поймали.
Коман на гравюре То:сю:сая Сяраку

Оба в отчаянии: Ёсаку — оттого, что погубил сына, Коман — оттого, что теперь и её отец обречён. «Когда я был самураем, мне стыдно было, провинившись, смотреть в глаза родичам, князю и товарищам, — говорит Ёсаку. — Теперь я пал ниже некуда, занимаюсь чёрной работой, да и ту, скорее всего, потеряю. Мне некого стыдиться, кроме как самого себя — только так стыдно, что жить не хочется! Лучше уж мне умереть!» — «Тогда пусть это будет парное самоубийство влюблённых, — откликается Коман. — Я тоже всё потеряла, и в весёлом доме меня уже наверняка хватились и ищут… Умрём вместе и возродимся вместе».
Перед придорожным изваянием Дзидзо: они читают предсмертную молитву — и тут слышат, что кто-то приближается. Прячутся в кусты — но прохожий окликает Ёсаку по имени. Это Сагисака Санаи: он постарел, но по-прежнему занимается судом и следствием при княжеском дворе. «Я тебя узнал, но ты не бойся, — говорит он, — ты, видать, не знаешь, что произошло за эти годы. Никто давно не винит тебя в пропаже тех трёхсот золотых, все подозрения сняты — я сумел разыскать Иппэя, твоего вестового, расспросил его об обстоятельствах кражи тех трёх сотен и довольно быстро понял, что напал на него Васидзука Хатихэйдзи, твой главный обвинитель. Что до того, как ты смотрел в Столице за княжичем — эх, все мы хорошо знаем нашего княжича, и лучше всех – сам господин Саэмон! Так что можешь возвращаться на службу и восстанавливаться в правах.» — «Дело же не только в этом, — мрачно отвечает Ёсаку. «Ты про Сигэнои? Она давно прощена, а за эти годы стала важной особой: с княжною-то никто, кроме неё, не способен управиться, даже старшему братцу далеко по упрямству до нашей барышни. Так что и тебе этого не помянут, если сам поминать не будешь». — «Да я не про то. Понимаешь ли, мой сын…» Санаи улыбается: «Твой сын? Ёносукэ, он же Санкити?
Без него я, пожалуй, так тебя и не разыскал бы. Его не казнили, он теперь в большой чести у нашей барышни, она его назначила своим ближним телохранителем. Ну, а если уж княжна Сирабэ чего-то хочет — она этого добьётся. Жених, то есть сват, не возражает, ему твой парень тоже понравился. Так что всё, поехали со мною ко двору нашего князя, займи вновь место, достойное твоего происхождения».
Сагисака Санаи. Гравюра То:сю:сая Сяраку

Ёсаку колеблется, смотрит на Коман, потом качает головой: «Не могу я вернуться». — «А это уж не та ли девушка, которой ближний телохранитель нашей княжны доверил свой оберег? — приглядывается Санаи. — Почтительная дочь и так далее? Её тоже велено доставить в княжеские палаты. Сигэнои, узнав её историю, уговорила княжну, а княжна — князя взять Коман на службу взамен себя. Место освободилось — сама-то Сигэнои останется при княжне, в доме жениха. Отца твоего мы уже выкупили, Коман, а вот имя тебе придётся сменить — оно не для княжьих палат». — «Но — а как же сама Сигэнои?» — растерянно спрашивает Ёсаку. Санаи укоризненно качает головой: «Может, она тебя и любит, но, по чести сказать, из-за тебя у неё были одни беды. В любом случае, настаивать на том, что вы до сих пор женаты, не приходится: опять всплывёт та давняя история… пусть считается, что вы в разводе, всё равно тот ваш тайный брак был незаконным. Сигэнои сказала, что даже рада, что ты нашёл себе хорошую девушку — а ей довольно того, что ты жив, а она не только встретилась с сыном, но и признала его». — «Насколько эта женщина оказалась лучше меня!» — вздыхает Ёсаку. «Век будем богов и будд молить за её доброту и милость княжны!» — восклицает Коман. «Ну вот и начните прямо сейчас, — заключает, улыбаясь, Санаи. — Вознесите молитву Бодхисаттве Дзидзо: в благодарность за то, что всё кончилось благополучно — а потом спляшите на удачу нашей молодой госпоже Сирабэ, она ей в супружестве пригодится!»
Так они и делают, и на том пьеса заканчивается.

Афиша к постановке 1908 года

Нам не удалось добраться до самого полного извода «Разноцветных поводьев…» Судя по всему, там одиннадцатилетний перерыв был заполнен в основном розысками Сагисаки Санаи и дальнейшими кознями братьев Васидзука (Кандаю: организовывает покушение на Ёсобэя, его жена плетёт интриги, оговаривая Датэ перед князем, и так далее); Иппэй и сам ищет ограбившего его негодяя и даже сходится с ним в бою. Вообще в этой части много схваток. Братья Васидзука, в свою очередь, посылают своих приспешников на розыски исчезнувшего Ёсаку, и тому приходится от них отбиваться. (На гравюрах Сяраку в самом начале этого очерка — один из таких злых приспешников, Эдохэй, и рядом — честный малый Иппэй.) История знакомства Ёсаку и Коман тоже показывалась на сцене, и исполнитель роли танцовщицы имел возможность блеснуть не только этой заключительной пляской. Но сейчас в Кабуки пьесу ставят в лучшем случае в таком виде, как мы изложили выше, а часто и вовсе ограничиваются сценами встречи и прощания Сигэнои с сыном.
В исходной пьесе Тикамацу, впрочем, действие вообще начинается только по истечении этого одиннадцатилетнего промежутка — с поездки княжны в Эдо; закапризничала она уже в дороге, и тут-то и пришёл на помощь мальчик-погонщик со своей игрой. В нем потом ещё по ходу дела взыграл самурайский дух, и он убил обидчика-свитского, за что, собственно, его и приговаривают к смерти, от которой он спасается милостью княжны. А вся предыстория дана в воспоминаниях и гораздо более сжато, чем в «Разноцветных поводьях…», без большинства интриг, без представления Но: — всё внимание сосредоточено на взаимоотношениях отца, матери и сына. «Ночная песня погонщика…» в несколько раз короче нашей пьесы — но это неудивительно: за полвека, прошедшие между их написанием, все кукольные пьесы стали несравненно длиннее и подробнее.