TrueView

Игорь къ Дону вои ведетъ!

trueview — Fri, 08 May 2026 11:56:24 GMT

Игорь къ Дону вои ведетъ!

А какой же корень в словах война и воин?

Встречайте!

Др.-греч. θείνω ‛бить, ударять; ковать; разить, поражать, пронзать; поражать на смерть, убивать’.

Олово — ковкий металл. Англ. tin — ‛олово’.

Этот же корень в имени греческой богини Афины.

Афина — Воительница!

Афина (др.-греч. Ἀθηνᾶ или Ἀθηναία — «Атхэнайа»; микен. a-ta-na-po-ti-ni-ja: «Атана-владычица»), также Афина Паллада (Παλλὰς Ἀθηνᾶ) — в древнегреческой мифологии богиня мудрости, военной стратегии и тактики, одна из наиболее почитаемых богинь Древней Греции, входившая в число двенадцати великих олимпийских богов, эпоним города Афины. Кроме того, богиня знаний, искусств и ремёсел; дева-воительница, покровительница городов и государств, наук и мастерства, ума, сноровки, изобретательности.

Афина связана с городом Афины. Название города др.-греч. Ἀθῆναι — топоним во множественном числе, обозначающий место, где, согласно мифу, она председательствовала над Афинами — сестринством жриц, почитавших её. В древности учёные спорили, была ли богиня названа в честь города или наоборот город в честь богини. Сейчас учёные в целом склоняются, что богиня получила своё имя от города; окончание -ene часто встречается в названиях мест, но редко в личных именах. Свидетельства из разных городов Древней Греции подтверждают, что подобным городским богиням поклонялись и в других городах, и, подобно Афине, они получили свои имена от городов, где им поклонялись. Например, в Микенах жила богиня по имени Микена, чьё сестринство было известно как Микены, тогда как в Фивах аналогичное божество называлось Фива, а город был известен под формой множественного числа Фивы. Название города Афины, вероятно, имеет догреческое происхождение, поскольку содержит предположительно догреческую морфему *-ān-.

В своём диалоге «Кратил» древнегреческий философ Платон (428—347 до н. э.) приводит несколько этимологий имени Афины, основанных на теориях древних афинян и его этимологических размышлениях: «Похоже, древние видели в Афине то же, что и нынешние знатоки Гомера. Ведь многие из них, толкуя слова поэта, говорят, что Афина воплощает ум и самое мысль. Тот, кто присваивал имена, видимо, сам мыслил о ней нечто в этом роде, но выразил это еще сильнее, ведь он назвал ее «раздумьем бога» (θεοΰ νόησις): вместо эты он поставил взятую из чужого наречия альфу, а сигму и йоту отбросил. А может быть, он назвал ее так — Теоноей (θεονόη) — в отличие от других за то, что она помышляет о божественном. Ничто также не запрещает нам считать, что он хотел назвать ее Этоноей (Ήθονόη), потому что размышление было как бы в самом характере (ήθος) этой богини. И уже впоследствии то ли сам законодатель, то ли какие-нибудь другие люди, изменяя это имя к лучшему, как они полагали, стали звать ее Афина (Άθηνάα)».

Таким образом, Платон считал, что имя Афина произошло от др.-греч. Ἀθεονόα, которое позднейшие греки истолковали как отсылку к разуму (νοῦς) божества.

Афина легко отличима от других древнегреческих богинь благодаря своей необычной внешности. В отличие от других женских божеств, она использует мужские атрибуты — одета в доспехи, держит в руках копьё; её также сопровождают священные животные. Её называли «сероокой и русоволосой», у Гомера эпитет γλαυκῶπις («глаукопис», совоокая). Описания подчёркивают её большие глаза. Гомер описывает подготовку Афины к бою: её доспехи, эгиду, шлем, копьё и колесницу. Вергилий упоминает, как циклопы в кузне Вулкана лощили доспехи и эгиду Паллады, на них чешуя змей и голова Горгоны.

© TrueView

Перевод «Слова о полку Игореве», ver. 3.0

trueview — Thu, 30 Apr 2026 04:57:02 GMT

⇨ home [↗]

⇨ ver. 1.0
⇨ ver. 2.0

РАЗБОР «ТЁМНЫХ МЕСТ» [↗]

П Е Р Е В О Д
«Слова о полку Игореве»
2026-04-30. Ver. 3.0

    Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами тяжкие повести о походе Игоревом, Игоря Святославича! Начаться же этой песне по былинам нашего времени, а не по замыслу Бояна. Боян же вещий, если кому хотел песнь слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками, ибо помнил он, говорят, усобицы прежних времен. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую первой сокол настигал — та и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, зарезавшему Редедю пред полками касожскими, и прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей напускал, а свои вещие персты на живые струны возлагал; они же сами славу князьям рокотали.

Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который ожесточил ум крепостью своею и поострил сердце свое мужеством и, преполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

    Тогда взглянул Игорь на светлое солнце и увидел — от него тенью все его войско прикрыто. И сказал Игорь дружине своей: «Братья мои и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным. Так сядем же, братья, на своих борзых коней да посмотрим синего Дону». Страсть князю ум захватила, и желание изведать Дона Великого ему знамение заслонило. «Хочу, — сказал, — копье преломить на краю поля Половецкого. C вами, русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шеломом из Дона испить».

    О Боян, соловей старого времени! Если бы ты полки эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славы вокруг нашего времени, рыща по тропе Трояни через поля и на горы! Так бы петь песнь Игорю, Олегову внуку: «То не буря соколов занесла через поля широкие — то стаи галок летят к Дону Великому!» Или так воспел бы ты, вещий Боян, Велесов внуче: «Кони ржут за Сулой — звенит слава в Киеве! Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле!»

    Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй-Тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый — ты, Игорь! Оба мы — Святославичи! Седлай же, брат, своих борзых коней, а мои-то уже готовы — у Курска оседланы. А мои-то куряне — бывалые воины: под трубами порождены, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены; пути им ведомы, овраги известны, луки у них натянуты, колчаны отворены, а сабли наточены. Сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы».

    Тогда вступил Игорь-князь в злато стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь преграждало, ночь, стонучи, ему грозою птиц пробудила, свист звериный поднялся. Встрепенулся див, кличет на вершине дерева — велит прислушаться землям чужим: Волге, и Поморью, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканьский болван. А половцы неторными дорогами побежали к Дону Великому: скрипят телеги в полуночи, словно лебеди растревоженные.

    Игорь к Дону войско ведет.

    Уже птицы в дубравах его гибели ждут, волки в оврагах неистово на грозу отвечают, клекотом орлы зверей на кости сзывают, а лисицы брешут на червленые щиты.

    О Русская земля! Уже за шеломянем ты!

    Долго ночь темная длилась. Заря зажглась, туманы накрыли поля, щекот соловьиный затих, а говор галичий поднялся. Русичи широкие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.

    Спозаранку в пятницу потоптали они поганые полки половецкие и, рассыпавшись стрелами по полю, помчали красных девок половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты. Покрывалами, и плащами, и кожухами, и всякими нарядами половецкими стали мосты мостить по болотам и топким местам. Червлен стяг, белая хоругвь, червлена чёлка, серебряное копье — храброму Святославичу!

    Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далече залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин! Гзак бежит серым волком, а Кончак ему путь указывает к Дону Великому.

    На другой день рано поутру кровавые зори рассвет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят четыре солнца прикрыть, а в них блещут синие молнии. Быть грому великому! Идти дождю стрелами с Дона Великого! Тут копьям преломиться, тут саблям иступиться о шеломы половецкие, на реке на Каяле, у Дона Великого.

    О Русская земля! Уже за шеломянем ты!

    Вот уже ветры, Стрибожьи внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоревы. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: «Половцы идут!», — от Дона, и от моря, и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи — червлеными щитами.

    Яр-Тур Всеволод! Стоишь ты всех впереди, на борони, сыплешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами воронеными. Куда ты, Тур, ни поскачешь, своим златым шеломом сверкая, — лежат там поганые головы половецкие, саблями калеными поколоты тобою шеломы аварские, Яр-Тур Всеволод! Какой раны, братья, убоится тот, кто забыл о чести и богатстве, и града Чернигова отчем златом столе, и своей милой хозяйки, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!

    Были века Трояни, минули лета Ярослава, были и войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом распри ковал и стрелы по земле сеял. Вступает он в злато стремя в граде Тьмуторокане, звон же тoт слышал давний великий Ярославов сын Всеволод, а Владимир каждое утро уши закладывал в Чернигове. Бориса же Вячеславича жажда славы на суд привела и на седой ковыль зелен покров ему постлала за обиду Олега, молодого и храброго князя. С той же Каялы и Святополк велел везти отца своего между угорскими иноходцами к Святой Софии, к Киеву. Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и взрастали усобицы, гибло добро Даждь-Божьего внука, в княжеских распрях век людской сокращался.

    Тогда на Русской земле редко пахари вскрикивали, но часто вороны граяли, трупы себе деля, а галки свою речь говорили, собираясь лететь на поживу. То было в те рати и в те походы, а о такой рати и не слыхано!

    С раннего утра и до вечера, с вечера и до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья вороненые в поле чужом среди земли Половецкой. Черная земля под копытами костьми засеяна и кровью полита; горем и печалью взошли они на Русской земле!

    Что шумит, что звенит в этот час рано перед зорями? Игорь полки поворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода. Бились день, бились другой, третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут разлучились братья на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина не хватило, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а древо от горя и печали к земле преклонилось.

    Вот уже, братья, невеселое время настало, уже пустыня войско прикрыла. Встала Обида в силах Даждь-Божьего внука, вступила девою на землю Трояню, всплескала лебедиными крылами на Синем море у Дона, плеском прогнала обильные времена. Стихла борьба князей с погаными, ибо сказал брат брату: «Это мое, и то мое же». И стали князья про малое «это великое» молвить и сами себе распри ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.

    О, далече сокол залетел, избивая птиц, — к морю! А Игорева храброго полка уже не воскресить! Вслед ему кликнула Карна, и Желя помчалась по Русской земле, чад людям мечущи в пламенном роге. Жены русские восплакались, причитая: «Уже нам своих милых лад ни мыслию помыслить, ни думою сдумать, ни очами поглядеть, а золота и серебра и не подержать!»

    И застонал ведь, братья, Киев от горя, а Чернигов от напастей. Разлилась тоска по Русской земле, потекла потоками печаль по земле Русской. А князья сами себе невзгоды ковали, а поганые сами, в победных набегах на землю Русскую, имели дань по шкурке со двора.

    Ведь те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже зло пробудили, которое было усыпил их отец, — Святослав грозный и великий киевский, — грозою своею, усмирил своими сильными полками и воронеными мечами; вступил на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озера, иссушил потоки и болота. А поганого Кобяка из Лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрем вырвал. И пал Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославовой. Тут немцы и венецианцы, тут греки и морава поют славу Святославу, кают князя Игоря, погрузившего богатство на дно Каялы, реки половецкой — русского злата насыпав. Тут Игорь-князь пересел из седла златого да в седло невольничье. Приуныли городские стены, и веселие поникло.

    А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах. «Этой ночью с вечера одевали меня, — говорит, — черною паполомою на кровати тисовой, черпали мне кислое вино с отстоем смешанное, сыпали на грудь крупный жемчуг из пустых колчанов поганых толмачей и нежили меня. Уже доски без конька в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, были они в дебри Киянь-ручья и неслись к Синему морю».

    И сказали бояре князю: «Уже, князь, горе разум твой полонило. Вот ведь слетели два сокола с отчего злата стола добыть града Тьмуторокани либо испить шеломом из Дона Великого. Вот уже соколам крылья подрезали саблями поганых, а самих опутали в путы железные».

    Темно ведь было в третий день: два солнца померкли, погасли оба багряных столпа и в море погрузились, и с ними два молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла; по Русской земле половцы растеклись, точно барсов выводок, и впала в буйство великое хинова. Уже пала хула на хвалу, уже ударило насилие по воле, уже бросился див на землю. И вот готские красные девы запели на берегу Синего моря, звеня русским златом; воспевают они время Бусово, лелеют месть за Шарукана. А мы, дружина, уже невеселы».

    Тогда великий Святослав изронил злато слово, со слезами смешанное, и сказал: «О сыны мои, Игорь и Всеволод! Рано стали вы Половецкую землю мечами терзать, а себе славы искать. Но не по чести вы их одолели, не по чести ведь кровь поганых вы пролили. Ваши храбрые сердца в горячем харалуге скованы и в ярости закалены. Что же сотворили вы моим сединам серебряным!

    И уже не вижу я власти сильного и богатого брата моего Ярослава, с воинами многими, с черниговскими былями: с могутами и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами. Те ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звеня в прадеднюю славу.

    Но сказали вы: «Помужествуем сами: прошлую славу сами похитим, а нынешнюю меж собой поделим». Но не диво же, братия, старому помолодеть! Когда сокол перья меняет, то высоко птиц он взбивает: не даст гнезда своего в обиду. Но вот горе — князья мне не в помощь, вспять времена повернули. Вот у Римова снова кричат под саблями половецкими, а Владимир изранен. Горе и тоска сыну Глебову!»

    Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалече, отчий златый стол поберечь? Ты же можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать. Был бы ты здесь, то была бы невольница по ногате, а отрок по резане. Ты ведь можешь посуху живыми шереширами стрелять — удалыми сынами Глебовыми.

    Ты, храбрый Рюрик, и ты, Давыд! Не ваши ли воины злачеными шеломами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калеными в поле чужом? Вступите же, господа, в златые стремена за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!

    Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко ты сидишь на своем златокованом столе, подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь королю, затворив Дунаю ворота, меча громы через облака, суды рядя до Дуная. Страх перед тобой по землям течет, отворяешь Киеву врата, стреляешь с отцовского злата стола в султанов за землями. Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!

    А ты, храбрый Роман, и ты, Мстислав! Дерзкие замыслы ум ваш на подвиг влекут. Высоко летишь ты на подвиг в отваге, словно сокол, на ветрах паря, и стремясь птицу в ярости одолеть. Ведь у ваших воинов железные кирасы под шеломами латинскими. От них и дрогнула земля, и многие страны — Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела и Половцы — копья свои побросали и головы свои склонили под те мечи вороненые.

    Но уже, князь, Игорю померк солнца свет, а древо не к добру листву сронило: по Роси и по Суле города поделили. А Игорева храброго полка уже не воскресить! Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу. Ольговичи, храбрые князья, уже поспели на брань.

    Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича — не худого гнезда соколы-шестокрыльци! Не в победах себе волости вы добыли! Где же ваши златые шеломы, и копья ляшские, и щиты? Загородите Полю ворота своими острыми стрелами, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!

    Вот уже Сула не течет серебряными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет у тех грозных полочан под кликами поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, прозвенел своими острыми мечами о шеломы литовские, поддержал славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве литовскими мечами изрублен и сам перелег на носилки. И так сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». И не было тут ни брата Брячислава, ни другого — Всеволода, так он один и изронил жемчужную душу из храброго тела своего через злато ожерелие. Приуныли голоса, сникло веселие. Трубы трубят городенские.

    Ярославовы все внуки и Всеславовы! Уже склоните стяги свои, вонзите в землю мечи затупившиеся, ибо потеряли уже дедовскую славу. Вы ведь в распрях своих стали призывать поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, и началось насилие от земли Половецкой!

    На седьмом веку Трояни бросил Всеслав жребий о девице ему милой. Тот хитростью оперся на слухи и достиг града Киева, и коснулся копьем своим злата стола киевского. А от них он бежал, словно лютый зверь в полночь из Белгорода, синею мглою прикрывшись; как только утро наступило, то пробили стрикусы врата Новгорода, развеяв славу Ярослава, скакнул волком до Немиги с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами воронеными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны они костями русских сынов.

    Всеслав-князь людям суд правил, князьям грады рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Из Киева до рассвета, до петухов, дорыскивал до Тьмуторокани, Хорсу великому волком путь перебегал. Ему в Полоцке позвонили к заутрене рано у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хотя и вещая душа была у него в ином теле, но часто от бед он страдал. Ему вещий Боян еще прежде припевку сложил: «Ни хитрому, ни ловкому, ни пугливому великого Суда Божьего не избежать!»

    Ох, печалиться Русской земле, вспоминая прежние времена и первых князей! Того старого Владимира нельзя ведь было пригвоздить к горам киевским; а ныне одни стяги Рюриковы, а другие — Давыдовы, и порознь они развеваются. Копья поют!

    На Дунае Ярославнин голос слышится, кукушкою неведомой она рано кличет. «Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые раны на его горячем теле».

    Ярославна утром плачет в Путивле на стене, причитая: «О ветер, ветрило! Зачем, господин, так сильно веешь? Зачем мечешь хиновские стрелы на своих легких крыльях на воинов моего лады? Разве мало тебе высоко под облаками веять, лелея корабли на Синем море? Зачем, господин, мое веселие по ковылю ты развеял?»

    Ярославна рано плачет в Путивле-граде на стене, причитая: «О Днепр Словутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе ладьи Святославовы до войска Кобякова. Возлелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала я поутру к нему слез на море.

    Ярославна рано плачет в Путивле на стене, причитая: «Светлое и тресветлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно! Зачем же ты, владыко, простерло горячие свои лучи на воинов моего лады? В поле безводном жаждой им луки расслабило, горем им колчаны сомкнуло».

    Взволновалось море в полуночи, идет морось туманами. Игорю-князю бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему злату столу.

    Погасла вечерняя заря. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от Великого Дона до Малого Донца. В полночь свистнул Овлур коня за рекой. Дает князю понять — Игорю-князю не откликаться! Стукнула земля, зашумела трава, задвигались вежи половецкие. А Игорь-князь горностаем поскакал к камышам, и белым гоголем — на воду, вскочил на борзого коня, и соскочил с него резвым волком, и помчался к лугу на Донце, и полетел соколом под туманами, избивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая с себя студеную росу: загнали они своих борзых коней.

    И сказал Донец: «Княже Игорь! Не мало ли тебе величия, а Кончаку позора, а Русской земле веселия!» И ответил Игорь: «О Донец! Не мало ли тебе величия, что лелеял ты князя на волнах, расстилал ему зеленую траву на своих серебряных берегах, укрывал его теплыми туманами под сенью зеленого древа. Стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернядями на ветрах». Не такая, говорят, река Стугна: бедна водою, но, поглотив чужие ручьи и потоки, расширилась к устью и юношу князя Ростислава сокрыла. На темном правом берегу Днепра плачется мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе. Поникли цветы от жалости, а древо в тоске к земле приклонилось.

    То не сороки застрекотали — по следу Игоря едут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки примолкли, сороки не стрекотали, — по ивам они лазали. И только дятлы стуком путь к реке кажут, да соловьи веселыми песнями рассвет возвещают.

    Молвит Гзак Кончаку: «Коли сокол к гнезду летит — расстреляем соколенка своими злачеными стрелами». Говорит Кончак Гзе: «Коли сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколенка красной девицей».

    И сказал Гзак Кончаку: «Коли опутаем его красной девицей, то не будет у нас ни соколенка, ни красной девицы, и станут нас птицы бить в поле Половецком».

    Сказал Боян, поэт и певец, Святослава песнотворца старого времени Ярославова Олегова-кагана хозяйке: «Тяжко ведь голове без плеч, плохо тому телу без головы». Так и Русской земле без Игоря!

    Солнце светит на небе — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае — вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой Богородице Пирогощей. Страны рады, города веселы.

    Спев песнь старым князьям, а потом — молодым! Слава Игорю Святославичу, Буй-Тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу!

    Здравы будьте, князья и дружина, выступая за христиан на поганых полки! Князьям слава и дружине! Аминь.

© TrueView

Канье Уэст спешит перепеть весь российский репертуар

trueview — Tue, 21 Apr 2026 13:04:33 GMT

Перевод «Слова о полку Игореве», ver. 2.0

trueview — Tue, 14 Apr 2026 15:16:13 GMT

⇨ home [↗]

Здесь ⇨ ver. 1.0

РАЗБОР «ТЁМНЫХ МЕСТ» [↗]

П Е Р Е В О Д
«Слова о полку Игореве»
2026-04-17. Ver. 2.0

Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами тяжкие повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Начаться же этой песне по былинам нашего времени, а не по замыслу Бояна. Боян же вещий, если кому хотел песнь слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками, ибо помнил он, говорят, усобицы прежних времен. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую первой сокол настигал — та и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, зарезавшему Редедю пред полками касожскими, и прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братья, не десять соколов на стаю лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны возлагал; они же сами славу князьям рокотали.

Начнем же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который ожесточил ум крепостью своею и поострил сердце свое мужеством и, преполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.

Тогда взглянул Игорь на светлое солнце и увидел — от него тенью все его войско прикрыто. И сказал Игорь дружине своей: «Братья мои и дружина! Лучше убитым быть, чем плененным. Так сядем же, братья, на своих борзых коней да посмотрим синего Дону». Страсть князю ум захватила, и желание изведать Дона великого ему знамение заслонило. «Хочу, — сказал, — копье преломить на конце поля Половецкого. C вами, русичи, хочу либо голову свою сложить, либо шеломом из Дона испить».

    О Боян, соловей старого времени! Если бы ты полки эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славы вокруг нашего времени, рыща по тропе Трояни через поля и на горы! Так бы петь песнь Игорю, Олегову внуку: «Не буря соколов занесла через поля широкие — стаи галок летят к Дону великому!» Или так воспел бы ты, вещий Боян, Велесов внуче: «Кони ржут за Сулой — звенит слава в Киеве! Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле!»

    Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал ему Буй-Тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый — ты, Игорь! Оба мы — Святославичи! Седлай же, брат, своих борзых коней, а мои-то уже готовы — у Курска оседланы. А мои-то куряне — бывалые воины: под трубами порождены, под шеломами взлелеяны, с конца копья вскормлены; пути им ведомы, овраги известны, луки у них натянуты, колчаны отворены, а сабли наточены. Сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю — славы».

    Тогда вступил Игорь-князь в злато стремя и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою путь преграждало, ночь, стонучи, ему грозою птиц пробудила, свист звериный поднялся. Встрепенулся див, кличет на вершине дерева — велит прислушаться землям чужим: Волге, и Поморью, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканьский болван. А половцы неторными дорогами побежали к Дону великому: скрипят телеги в полуночи, словно лебеди растревоженные.

    Игорь к Дону войско ведет.

Уже птицы в дубравах его гибели ждут, волки в оврагах неистово на грозу отвечают, клекотом орлы зверей на кости сзывают, а лисицы брешут на червленые щиты.

    О Русская земля! Уже за шеломянем ты!

    Долго ночь темная длилась. Заря зажглась, туманы накрыли поля, щекот соловьиный затих, а говор галичий поднялся. Русичи широкие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы.

    Спозаранку в пятницу потоптали они поганые полки половецкие и, рассыпавшись стрелами по полю, помчали красных девок половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты. Покрывалами, и плащами, и кожухами, и всякими нарядами половецкими стали мосты мостить по болотам и топким местам. Червленый стяг, белая хоругвь, червленый бунчук, серебряное древко — храброму Святославичу!

    Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далече залетело! Не было оно на обиду рождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчанин! Гзак бежит серым волком, а Кончак ему путь указывает к Дону великому.

    На другой день рано поутру кровавые зори рассвет возвещают, черные тучи с моря идут, хотят четыре солнца прикрыть, а в них блещут синие молнии. Быть грому великому! Идти дождю стрелами с Дона великого! Тут копьям преломиться, тут саблям иступиться о шеломы половецкие, на реке на Каяле, у Дона великого.

О Русская земля! Уже за шеломянем ты!

    Вот уже ветры, Стрибожьи внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоревы. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги вещают: «Половцы идут!», — от Дона, и от моря, и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесовы кликом поля перегородили, а храбрые русичи — червлеными щитами.

    Яр-Тур Всеволод! Стоишь ты всех впереди, на борони, сыплешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами воронеными. Куда ты, Тур, ни поскачешь, своим златым шеломом сверкая, — лежат там поганые головы половецкие, саблями калеными поколоты тобою шеломы аварские, Яр-Тур Всеволод! Какой раны, братья, убоится тот, кто забыл о чести и жизни, и града Чернигова отчем златом столе, и своей милой хозяйки, прекрасной Глебовны, любовь и ласку!

    Были века Трояни, минули лета Ярослава, были и войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом распри ковал и стрелы по земле сеял. Вступает он в злато стремя в граде Тьмуторокане, звон же тoт слышал давний великий Ярославов сын Всеволод, а Владимир каждое утро уши закладывал в Чернигове. Бориса же Вячеславича жажда славы на суд привела и на седой ковыль зелен покров ему постлала за обиду Олега, молодого и храброго князя. С той же Каялы и Святополк велел везти отца своего между угорскими иноходцами к Святой Софии, к Киеву. Тогда при Олеге Гориславиче сеялись и взрастали усобицы, гибло добро Даждь-Божьего внука, в княжеских распрях век людской сокращался.

    Тогда на Русской земле редко пахари вскрикивали, но часто вороны граяли, трупы себе деля, а галки свою речь говорили, собираясь лететь на поживу. То было в те рати и в те походы, а о такой рати и не слыхано!

    С раннего утра и до вечера, с вечера и до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья вороненые в поле чужом среди земли Половецкой. Черная земля под копытами костьми засеяна и кровью полита; горем и печалью взошли они на Русской земле!

    Что шумит, что звенит в этот час рано перед зорями? Игорь полки поворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода. Бились день, бились другой, третьего дня к полудню пали стяги Игоревы. Тут разлучились братья на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина не хватило, тут пир окончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую. Никнет трава от жалости, а древо от горя и печали к земле преклонилось.

    Вот уже, братья, невеселое время настало, уже пустыня войско прикрыла. Встала Обида в силах Даждь-Божьего внука, вступила девою на землю Трояню, всплескала лебедиными крылами на Синем море у Дона, плеском прогнала обильные времена. Стихла борьба князей с погаными, ибо сказал брат брату: «Это мое, и то мое же». И стали князья про малое «это великое» молвить и сами себе распри ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.

    О, далече сокол залетел, избивая птиц, — к морю! А Игорева храброго полка уже не воскресить! Вслед ему кликнула Карна, и Желя помчалась по Русской земле, чад людям мечущи в пламенном роге. Жены русские восплакались, причитая: «Уже нам своих милых лад ни мыслию помыслить, ни думою сдумать, ни очами поглядеть, а золота и серебра и не подержать!»

    И застонал ведь, братья, Киев от горя и печали, а Чернигов от напастей. Разлилась тоска по Русской земле, потекла потоками печаль по земле Русской. А князья сами себе невзгоды ковали, а поганые сами, в победных набегах на землю Русскую, имели дань по шкурке от двора.

    Ведь те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже зло пробудили, которое было усыпил их отец, — Святослав грозный и великий киевский, — грозою своею, усмирил своими сильными полками и воронеными мечами; вступил на землю Половецкую, притоптал холмы и овраги, взмутил реки и озера, иссушил потоки и болота. А поганого Кобяка из Лукоморья, из железных великих полков половецких, словно вихрем вырвал. И пал Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославовой. Тут немцы и венецианцы, тут греки и морава поют славу Святославу, кают князя Игоря, погрузившего богатство на дно Каялы, реки половецкой — русского злата насыпав. Тут Игорь-князь пересел из седла златого да в седло невольничье. Приуныли городские стены, и веселие поникло.

    А Святослав смутный сон видел в Киеве на горах. «Этой ночью с вечера одевали меня, — говорит, — черною паполомою на кровати тисовой, черпали мне кислое вино с отстоем смешанное, сыпали на грудь крупный жемчуг из пустых колчанов поганых толмачей и нежили меня. Уже доски без конька в моем тереме златоверхом. Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, где были дебри Кияни. И понеслись к Синему морю».

И сказали бояре князю: «Уже, князь, горе разум твой полонило. Вот ведь слетели два сокола с отцовского злата стола добыть града Тьмуторокани либо испить шеломом из Дона великого. Вот уже соколам крылья подрезали саблями поганых, а самих опутали в путы железные.

Темно ведь было в третий день: два солнца померкли, погасли оба багряных столпа и в море погрузились, и с ними два молодых месяца, Олег и Святослав, тьмою заволоклись. На реке на Каяле тьма свет покрыла; по Русской земле половцы растеклись, точно барсов выводок, и впала в буйство великое хинова. Уже пала хула на хвалу, уже ударило насилие по воле, уже бросился див на землю.

И вот готские красные девы запели на берегу Синего моря, звеня русским златом; воспевают они время Бусово, лелеют месть за Шарукана. А мы, дружина, уже невеселы».

    Тогда великий Святослав изронил злато слово, со слезами смешанное, и сказал: «О сыны мои, Игорь и Всеволод! Рано стали вы Половецкую землю мечами терзать, а себе славы искать. Но не по чести вы их одолели, не по чести ведь кровь поганых пролили. Ваши храбрые сердца в горячем харалуге скованы и в ярости закалены. Что же сотворили вы моим серебряным сединам!

    И уже не вижу я власти сильного и богатого брата моего Ярослава, с воинами многими, с черниговскими былями: с могутами и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами. Те ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звеня в прадеднюю славу.

    Но сказали вы: «Помужествуем сами: прошлую славу сами похитим, а нынешнюю меж собой поделим». Но не диво же, братия, старому помолодеть! Когда сокол перья меняет, то высоко птиц он взбивает: не даст гнезда своего в обиду. Но вот горе — князья мне не в помощь, вспять времена повернули. Вот у Римова снова кричат под саблями половецкими, а Владимир изранен. Горе и тоска сыну Глебову!»

    Великий князь Всеволод! Не помыслишь ли ты прилететь издалече, отчий златый стол поберечь? Ты же можешь Волгу веслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать. Был бы ты здесь, то была бы невольница по ногате, а раб по резане. Ты ведь можешь посуху живыми шереширами стрелять — удалыми сынами Глебовыми.

    Ты, храбрый Рюрик, и ты, Давыд! Не ваши ли воины злачеными шеломами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калеными в поле чужом? Вступите же, господа, в златые стремена за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!

    Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко ты сидишь на своем златокованом столе, подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь королю, затворив Дунаю ворота, меча громы через облака, суды рядя до Дуная. Страх перед тобой по землям течет, отворяешь Киеву врата, стреляешь с отцовского злата стола в султанов за землями. Стреляй же, господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!

    А ты, храбрый Роман, и ты, Мстислав! Дерзкие замыслы ум ваш на подвиг влекут. Высоко летишь ты на подвиг в отваге, словно сокол, на ветрах паря, и стремясь птицу в ярости одолеть. Ведь у ваших воинов железные паворзи под шеломами латинскими. От них и дрогнула земля, и многие страны — Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела и Половцы — копья свои побросали и головы свои склонили под те мечи вороненые.

    Но уже, князь, Игорю померк солнца свет, а древо не к добру листву обронило: по Роси и по Суле города поделили. А Игорева храброго полка уже не воскресить! Дон тебя, князь, кличет и зовет князей на победу. Ольговичи, храбрые князья, уже поспели на брань.

    Ингварь и Всеволод и все три Мстиславича — не худого гнезда соколы-шестокрыльци! Не в победах себе волости вы добыли! Где же ваши златые шеломы, и копья ляшские, и щиты? Загородите Полю ворота своими острыми стрелами, за землю Русскую, за раны Игоревы, храброго Святославича!

    Вот уже Сула не течет серебряными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет у тех грозных полочан под кликами поганых. Один лишь Изяслав, сын Васильков, прозвенел своими острыми мечами о шеломы литовские, поддержал славу деда своего Всеслава, а сам под червлеными щитами на кровавой траве литовскими мечами изрублен… А тот и сказал: «Дружину твою, князь, птицы крыльями приодели, а звери кровь полизали». И не было тут ни брата Брячислава, ни другого — Всеволода, так он один и изронил жемчужную душу из храброго тела своего через злато ожерелие. Приуныли голоса, сникло веселие. Трубы трубят городенские.

    Ярославовы все внуки и Всеславовы! Уже склоните стяги свои, вонзите в землю мечи затупившиеся, ибо потеряли уже дедовскую славу. Вы ведь в распрях своих стали призывать поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово, и началось насилие от земли Половецкой!

    На седьмом веку Трояни бросил Всеслав жребий о девице ему милой. Тот хитростью оперся на слухи и достиг града Киева, и коснулся копьем своим злата стола киевского. А от них он бежал, словно лютый зверь в полночь из Белгорода, синею мглою прикрывшись, как только утро наступило, то пробили стрикусы врата Новгорода, развеяв славу Ярослава, скакнул волком до Немиги с Дудуток. На Немиге снопы стелют из голов, молотят цепами воронеными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. Немиги кровавые берега не добром были засеяны — засеяны они костями русских сынов.

    Всеслав-князь людям суд правил, князьям грады рядил, а сам в ночи волком рыскал: из Киева дорыскивал до стен Тьмуторокани, Хорсу великому волком путь перебегал. Ему в Полоцке позвонили к заутрене рано у святой Софии в колокола, а он в Киеве звон тот слышал. Хотя и вещая душа была у него в ином теле, но часто от бед он страдал. Ему вещий Боян еще прежде припевку сложил: «Ни умному, ни ловкому, ни пугливому великого Суда Божьего не избежать!»

    Ох, печалиться Русской земле, вспоминая прежние времена и первых князей! Того старого Владимира нельзя ведь было пригвоздить к горам киевским; а ныне одни стяги Рюриковы, а другие — Давыдовы, и порознь они развеваются. Копья поют!

    На Дунае Ярославнин голос слышится, кукушкою неведомой она рано кличет. «Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые раны на его горячем теле».

    Ярославна утром плачет в Путивле на стене, причитая: «О ветер, ветрило! Зачем, господин, так сильно веешь? Зачем мечешь хиновские стрелы на своих легких крыльях на воинов моего лады? Разве мало тебе высоко под облаками веять, лелея корабли на Синем море? Зачем, господин, мое веселие по ковылю ты развеял?»

    Ярославна рано плачет в Путивле-граде на стене, причитая: «О Днепр Словутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе ладьи Святославовы до войска Кобякова. Возлелей, господин, моего ладу ко мне, чтобы не слала я поутру к нему слез на море.

    Ярославна рано плачет в Путивле на стене, причитая: «Светлое и тресветлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно! Зачем же ты, владыко, простерло горячие свои лучи на воинов моего лады? В поле безводном жаждой им луки расслабило, горем им колчаны сомкнуло».

Взбушевало море в полуночи, идут смерчи тучами. Игорю-князю бог путь указывает из земли Половецкой на землю Русскую, к отчему злату столу.

Погасла вечерняя заря. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от Великого Дона до Малого Донца. В полночь свистнул Овлур коня за рекой — велит князю разуметь: не быть князю Игорю! Кликнула, стукнула земля, зашумела трава, задвигались вежи половецкие. А Игорь-князь горностаем поскакал к камышам, и белым гоголем — на воду, вскочил на борзого коня, и соскочил с него резвым волком, и помчался к лугу на Донце, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая с себя студеную росу: загнали они своих борзых коней.

И сказал Донец: «Княже Игорь! Не мало ли тебе величия, а Кончаку позора, а Русской земле веселия!» И ответил Игорь: «О Донец! Не мало ли тебе величия, что лелеял ты князя на волнах, расстилал ему зеленую траву на своих серебряных берегах, укрывал его теплыми туманами под сенью зеленого древа. Стерег ты его гоголем на воде, чайками на струях, чернядями на ветрах». Не такая, говорят, река Стугна: бедна водою, но, поглотив чужие ручьи и потоки, расширилась к устью и юношу князя Ростислава сокрыла. На Днепре у темного берега плачется мать Ростиславова по юноше князе Ростиславе. Поникли цветы от жалости, а древо в тоске к земле приклонилось.

То не сороки застрекотали — по следу Игоря едут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки примолкли, сороки не стрекотали, только полозы ползали. Дятлы стуком путь к реке указывают, да соловьи веселыми песнями рассвет возвещают.

    Молвит Гзак Кончаку: «Коли сокол к гнезду летит — расстреляем соколенка своими злачеными стрелами». Говорит Кончак Гзе: «Коли сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколенка красной девицей».

    И сказал Гзак Кончаку: «Коли опутаем его красной девицей, то не будет у нас ни соколенка, ни красной девицы, и станут нас птицы бить в поле Половецком».

    Сказал Боян, поэт и певец, Святослава песнотворца старого времени Ярославова, Олегова, кагана, хозяйки: «Тяжко ведь голове без плеч, плохо тому телу без головы». Так и Русской земле без Игоря!

    Солнце светит на небе — Игорь-князь в Русской земле. Девицы поют на Дунае — вьются голоса через море до Киева. Игорь едет по Боричеву ко святой Богородице Пирогощей. Страны рады, города веселы.

    Спев песнь старым князьям, а потом — молодым! Слава Игорю Святославичу, Буй-Тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу!

    Здравы будьте, князья и дружина, выступая за христиан на поганых полки! Князьям слава и дружине!

    Аминь.

© TrueView

Сметливый, кмітливий

trueview — Sat, 11 Apr 2026 09:21:22 GMT

⇨ home [↗]

Слово кметь — четырехкратный чемпион среди паронимов. Корневой пароним! Четыре разных корня слились воедино! И один из них тот же, что и в слове комментатор.

Къметь (1) — лучший, опытный, искусный воин: И рече ему (Игорю) Буи Туръ Всеволодъ: ... а мои ти Куряни свѣдоми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлелѣяны, конець копія въскръмлени. 7—8.

А самы князи богъ живы в руцѣ дава: Коксусь с сыномь, Акланъ, Бурчевичь, Таревьскый князь Азгулуй, инѣхъ кметий молодых 15, то тѣхъ живы ведъ, исѣкъ, вметахъ в ту рѣчку въ Салню. Поуч. Вл. Моном., 162 (1377 г. ~ нач. XII в.). 1187: В то же лѣто изьбиени быша печеръскыи и югорьскыи даньници, а друзии за Волокомъ, и паде головъ о стѣ кметѣи. Новг. 1 лет. (Комис.), 229 (XV в.). Отвѣщавъ же имъ срацыняне: ...Амиръ царь нашъ внѣ града пребываетъ ... и подъ тѣмъ градомъ многие шатры у него стоятъ, а въ шатеръ во единъ многия вмѣщаются тысячи сильныхъ и храбрыхъ кметей: единъ на сто напустить. Девг. Д., 150 (XVIII в. ~ XII—XIII вв.). Рекоша же имъ срациня: Амира царя шатеръ черленъ ... а иные многие шатры стоятъ, а въ нихъ пребываютъ многия кмети, а емлютъ у царя прибытку на годъ по 1000 и по 2000, силнии и храбрии суть: единъ на сто человѣкъ наѣдетъ. Там же, 150. А с того имѣеть князю служити трими стрѣлци, а осадивши и с каждого кметя по два гроша широкая у княжю комору давати на каждыи рокъ. Грам. 1378 г. Собол. Пташ., № 16. Взяли есмы вовса 15 сотъ колодъ вовса ... што у рускомъ правѣ сѣдять кмети у зѣмьскомъ, ис тѣхъ брали есмы ис подимъя по колодѣ вовса. Грам. 1386—1418 гг. (ю.-р.).

Ср. Даль (ТСЖВЯ): Кметь, стар. парень, крестьянин; || земский воин, ратник. Слово южное. Гринченко (Сл. укр. мови): Кметь. 1) Крестьянин, хлебопашец. Два кметі, пан третій. 2) Сметливый человек, находчивый, хитрец. Псков. обл. слов. (Картотека ЛГУ): Кметкой — способный, сметливый. Она у нас шибко кметкая, то она все в председательках ходила (Дновск. р-н, дер. Крутец. 1967 г.).

Украинское слово кмітливий на русский язык переводится как сообразительный, сметливый, понятливый, догадливый или умный. Прилагательное описывает человека, быстро понимающего суть дела, находчивого и проницательного. Русское сметливый — ‛сообразительный, догадливый, находчивый; хорошо и быстро соображающий; обладающий сметкой’.

Кметь, кметкой, кмітливий, сметливый ‛смышленый, сообразительный, догадливый, находчивый’ < *c[om]me[n]tis < лат. com- ‛с, со’ + mentis ‛мысль, ум’. Как обычно, при заимствовании отбросили носовой и исчезло полногласие!

Лат. commentor [от comminiscor] ‛тщательно обдумывать, размышлять, рассматривать, исследовать; объяснять, толковать, комментировать, разбирать’, commentatio [commentor] ‛обдумывание, размышление, рассуждение, сочинение, трактат’, commentator [commentor] ‛сочинитель, составитель, автор толкователь, комментатор’, commenticius [commentus] ‛придуманный, изобретённый, новый; воображаемый, вымышленный, выдуманный, ложный’, commentior (com-mentior) ‛измышлять, выдумывать’, commentum [comminiscor] ‛вымысел, выдумка, фикция, ложь, замысел, план’, comminiscor ‛вспоминать выдумывать, измышлять придумывать; изобретать’, mens, mentis ‛ум, мышление, рассудок, сознание, мысль, мнение’. Ит. commento ‛толкование, комментарии разговоры, пересуды’.

Мысль < *м[е^ын]c-ль ~ лат. mēns, mentis ‘ум, мышление, рассудок; благоразумие, рассудительность; образ мыслей, настроение, характер, душевный склад, душа; сознание, совесть; мужество, бодрость; мысль, представление или воспоминание; мнение, взгляд, воззрение; намерение, решение, план, желание’.

Мнение, мнить < *м[е]нить ~ лат. mēns, mentis ‘ум, мышление, рассудок; благоразумие, рассудительность; образ мыслей, настроение, характер, душевный склад, душа; сознание, совесть; мужество, бодрость; мысль, представление или воспоминание; мнение, взгляд, воззрение; намерение, решение, план, желание’.

Память, помнить < *по-м[е^ян]ть ~ лат. mēns, mentis ‘ум, мышление, рассудок; благоразумие, рассудительность; образ мыслей, настроение, характер, душевный склад, душа; сознание, совесть; мужество, бодрость; мысль, представление или воспоминание; мнение, взгляд, воззрение; намерение, решение, план, желание’.

Обман, обманывать ~ лат. mentior [< mens] ‘лгать; измышлять, ложно показывать, клеветать; симулировать; подражать, воспроизводить; обманывать; сочинять, фантазировать’ < лат. mēns, mentis ‘ум, мышление, рассудок; благоразумие, рассудительность; образ мыслей, настроение, характер, душевный склад, душа; сознание, совесть; мужество, бодрость; мысль, представление или воспоминание; мнение, взгляд, воззрение; намерение, решение, план, желание’.

© TrueView

Сябры и Сибирь

trueview — Thu, 09 Apr 2026 06:39:42 GMT

Себер / Себеръ
Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля: т. 4 (2-е изд., 1882), с. 172

Себе́р м. орл. себр кавк. пайщик, товарищ в торгу; от сябр, шабер. татар. сосед. Себра́ ж. работа миром, сообща (помочь?). Сегодня косил в себры на наволоках. || Себёр. кур. тягловой мужик, хозяин, с голосом на сходке. Себры на громаде, на сходке. Себро́вшина кур. сход, мирская сходка, громада, мир. —ся к кому, поддабриваться, соседиться, гнездиться; заискивать у кого.

Сябры́ (бел. Сябры — «друзья») — категория людей, совместно владевших и пользовавшихся пашней, промысловыми угодьями, средствами производства. Назывались также дольниками, потужниками, соучастниками, товарищами. Существовали преимущественно в Великом княжестве Литовском, упоминаются в Статуте в редакции 1529 года. Сябрами могли быть крестьяне, духовенство и купцы. С укреплением крепостнической эксплуатации и развитием денежных отношений сябринное (сябровское) землепользование постепенно превращалось в подворно-наследственное. На Украине и в Белоруссии остатки сябровского землепользования (общинное пользование лугами, пастбищами) сохранялось до начала XX века. Сябрами в XIV—XVI веках назывались также крестьяне Псковщины и Новгородчины, владевшие совместно пахотными землями или пастбищными и сенокосными угодьями. Борис Греков определял сябров как свободных общинников, смердов.

В чешском языке глагол seber ‘собери’ < se ‘с, со; -сь, -ся, -сь; сам, себя, себе, собой’ + beru ‘беру’. Лат. fero ‘беру’.

Глагол seber ‘собери’ встречается в «Рукописи Зеленогорской» (...seber glasi po narodu suemu).

Себер ‘товарищ’ — калька латинского collega (col-lēga) [col- ‘с-, со-’ + lego ‘собирать’] ‘коллега, совместно избранный товарищ по государственной службе, сослуживец; товарищ по корпорации; товарищ по специальности; единомышленник’ < colligo (col-ligo) [< lego ‘собирать’] ‘собирать, укладывать, стягивать, сосредоточивать’.

Себер ~ др.-греч. σῠμφέρω [συν- ‘с-, со-’ +‎ φέρω ‘брать, нести’] ‘собирать, подобрать, собрать вместе, добавить, объединять’, лат. confero (cōn-fero) ‘сносить (собирать) в одно место, свозить отовсюду; объединять, соединять’, русск. собрание.

Конференция!

Греческий глагол συμφέρω (sympherō) переводится как «сносить в одно место», «собирать», а также в переносном смысле — «быть полезным», «приносить пользу» или «подобать». Часто используется в значении «быть выгодным» или «объединять».

Вот они сябры! От др.-греч. συμφέρω ‘собирать, объединять’.

Др.-верхненем. silabar ‘серебро’, готск. silubr ‘серебро’ — калька др.-греч. σελασφόρος [σελασ-φόρος] ‘светоносный, сверкающий’ (φορός [φέρω] ‘несущий’). Англ. bear, ст.-англ. beran, ст.-сакс. beran, ст.-фриз. bera, др.-в.-нем. beran, ст.-норв. bera, готск. bairan, зенд. bar, санскр. bhṛ ‘нести’, санскр. bhara, bharas ‘несущий’.

Др.-русск. сьребро ~ санскр. śrī ‘свет’ + bhara ‘несущий’. https://trueview.livejournal.com/113005.html

Сэбэр — общее название древних венгров (угров); группировка угорских племён Сибири.

В древности угры приютили хонов (хунну), проигравших войну дунху и бежавших на Запад. Потому их стали звать Сэбэр ‘друзья’. Отсюда произошло название Сибирь.

_____________________________________________
sõber, р.п. sõbra [сыбер, сыбра] (эст.) - друг (а на острове Сааремаа: söber, söbra [сёбер, сёбра]); sõbra [сыбра] (водск.), sebra [себра] (ижор.) - друг; sü’br, sõ’brā [сюбр, сёбра] (ливон.) - друг, родственник; sebroveh [себровех] (карел.) - товарищ; šiebr [щебр] (чуд.), seura [сеура] (фин.) - община; seuralainen [сеуралайнен] (фин.) - член общины, компаньон; sebr [себр] (вепс.) - совместная работа, артель; sõprus [сыпрус] (эст.) - дружба; дружественный;
sõbraga, söbraga [сыбрага, cёбрага] (эст., сааремааск.) - досл., «с другом»;
супруг, супруга - якобы «соупряжники», с прист. со- и корневым упряжь, пряжа (как слвц. súdruh [судрух], чеш. soudruh [соудрух]);
cябр, сѧбръ, сябер, сябро, себер, сябёр, шабёр, се̏бар, р.п.: сябра, себра, шабра, се̏бра и т.д. (в белорусском, украинском, сербском, хорватском и др. славянских языках, а также в вымерших псковском, рязанском, курском и др. диалектах в русском) - друг, помощник, товарищ, родственник, брат, собрат, сосед, член общины;
сабер, шавар (ингуш.) - сосед, соседка;
Ср. cэбэр — общее название древних венгров (угров); группировка угорских племён Сибири;
Ср. фам. Саврасов, Шавров;
sė̃bras [себрас] (лит.) - товарищ, пайщик; sę̄brs [себрс] (лтш.) - сосед, друг, родственник;
σέμπρος, σεμπρός [себрос] - то же;
https://new-etymology.livejournal.com/1128443.html

© TrueView

Голубь

trueview — Wed, 08 Apr 2026 18:59:02 GMT

Голубь от лат. columbus ‘голубь’ с потерей носового. Дале восходит к collum ‘шея’.

Шея у голубя уникальная и переливается всеми цветами радуги. Голубой цвет от голубя — голубиный...

© TrueView

Възлелѣй господине мою ладу къ мнѣ...

trueview — Mon, 06 Apr 2026 08:27:42 GMT

⇨ home [↗]

▲ Лексема лада четырежды встречается в «Слове о полку Игореве» — ласкательное название супруга, возлюбленного:

▸ Жены рускія въсплакашась, аркучи: «Уже намъ своихъ милыхъ ладъ ни мыслію смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати...»;
▸ О, вѣтрѣ вѣтрило! ...Чему мычеши хиновьскыя стрѣлкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои?;
▸ Възлелѣй, господине, мою ладу къ мнѣ, а быхъ не слала къ нему слезъ на море рано;
▸ Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! ...Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои?

Слово лада является гапаксом: оно не зафиксировано в письменных источниках древнейшего периода. Второе его употребление известно только в «Сказании о Бове Королевиче» (XVII в.): «[Бова] расплакася гор(ь)ко: Милостивый Спас и Пречистая Богородица! дали вы мне ладо поноровное и не дали вы мне с нею пожить от младости и до старости» [1].

В Первом издании слово лада переводится прилагательным милый: «уже нам об милых своих», «принеси ко мне моего милого» и т. д. Помимо этого в дальнейших переводах употребляется и слово муж. Оригинальную интерпретацию слова предложил в 1821 П. Бутков. Принимая известное толкование («супруг»), исследователь присоединил к нему следующее соображение: «прямое значение слова ладо одинаково со словом влада, владза, которое на иллирийском, сербском и польском языках означает „власть“. ...Посему ладо есть то же, что „владыко“, а у предков наших и подлинно мужья были господа своих жен, которые, по Ярославской Правде, составляли их собственность» [2]. Однако, в многочисленных фольклорных материалах слово лада зафиксировано в применении не только к мужу, но и к жене, возлюбленной и желанной («Я сама пойду, милу ладу найду»; «Кабы знал, что тут милой ладе спать»; «Гой еси ты мой любезный ладушка, Молодой Дунай, сын Иванович»; «Ты приди-тко, лада милая» и т. д.).

Н. Костомаров: «По сказанию Стрыйковского, божество Ладу праздновали весной от 23 мая по 24 июня. ...Ладо или Ладон означает бога всякого наслаждения и благополучия; оттого ему приносили жертвы женившиеся; от его благословения зависело счастие семейственное; к нему обращались при рождении дитяти. Из песен мы видим несомненно, что Лад был божество весны и любви. У русских лад и лада значат мужа и жену» [3].

А. Н. Афанасьев: «В народных песнях ладо до сих пор означает нежно любимого друга, любовника, жениха, мужа, а в женской форме (лада) — любовницу, невесту и жену... В областных говорах: ...лад — супружеское согласие, любовь... ладковать — сватать и примирять, лады́ — помолвка, лади́ло — сват, ладинки — уговор о приданом, ладканя (галицк.) — свадебная песня, ла́дный — хороший, польс. ładny — красивый, пригожий, ładność — красота. Чехи также соединяют с ладою идею красоты... как Фрея у немцев, так Лада у славян и литовцев почиталась покровительницею любви и браков, богинею юности, красоты и плодородия, всещедрою матерью. ...В Подольской губ. около Межибожья на праздник Пасхи (светлого воскресения природы) поселяне еще недавно воспевали царевну Ладу, а под Брестом Литовским — королевну Ладу; 29 июня крестьяне, выходя на пригорки смотреть, как играет восходящее солнце, сопровождают слова обрядовой песни припевом: ой Ладо! ...По преданию, занесенному в Синопсис, богу Ладу приносили жертвы, „готовящиеся к браку, помощию его мняше себѣ добро веселие и любезно житие стяжати... Ладу поюще: Ладо, Ладо! и того идола ветхую прелесть дьявольскую на брачныхъ веселияхъ, руками плещуще и о столъ биюще, воспѣваютъ“» [4].

А. С. Фаминцын: «По свидетельству Стрыйковского, Дидис Ладо (Dzidzis Lado) был великий бог, которому приносили в жертву белоснежного петуха, которого чествовали с 25 мая по 25 июня. ...Вообще же в настоящее время в России главное чествование Лада (и Лады) происходит раньше, а именно преимущественно во время празднования „Красной горки“, напр. в песне, сопровождающей игру „сеяние проса“, известную в Великой, Малой и Червонной Руси; также в Семик и Троицу (в „семицких“ и „троицких“ песнях). ...Значение Лада, как весеннего божества, несомненно доказывается не только повсеместно распространенным в среде южных и восточных славян обычаем призывать имя его в припевах весенних песен, но главным образом тем, что пение весенних песен носит название ладования. ...Великорусс. — Ой лелю Ладо! / — Ой Ладо мое! / — Ладу, Ладу, Ладу! / — Диво Ладо! Белорусс.: Ладо — люли! Мало- и Гал.-Русс.: — Ой Дид Ладо! / — Ой Дид и Ладо! / — Та владу Ладом! / — Дид Диди Ладо! ...имя Ладо, как бога любви и веселия встречается и в припевах свадебных песен» [5].

«Густынская летопись» (988): «Четвертый Ладо (си есть Pluton), богъ пекелный; сего вѣрили быти богомъ женитвы, веселия, утѣшения и всякого благополучия, якоже Еллины Бахуса; сему жертвы приношаху хотящии женитися, дабы его помощию бракъ добрый и любовный былъ. Сего Ладона, бѣса, по нѣкакихъ странахъ, и донынѣ на крестинахъ и на брацѣхъ величаютъ, поюще своя нѣкия пѣсни, и руками о руки или о столъ плещуще, Ладо, Ладо, преплетающе пѣсни своя, многажды поминаютъ» [6].

Е. В. Барсов отмечал, что лада — «выражение эпическое», неизвестное в письменных источниках. Однако исследователь указал, что «в древних переводных памятниках встречаем одного корня прилагательное ладьнъ — согласный, дружественный. В толкованиях Никиты Ираклийского на Григория Богослова (Син. сп. XIV в. № 117) читаем: „ладна бо беста (Орест и Пилад) и телом и мудростью“ (л. 152)» [7].

Все слова в языках имеют корни, которые не возникают просто так. Корни крайне сохранны во времени и существуют десятки тысяч лет. Их просто нужно видеть.

▸ Я считаю, что слово лада — заимствование из древнегреческого языка и дословно означает ‘желанный’, ‘желанная’: лада < др.-греч. λάω ‘желать, хотеть’. Слово милый также заимствовано из древнегреческого: милый ‘заботливый’ < др.-греч. μέλε! ‘(в обращении) милый мой!, дружок!’ < μέλω ‘быть предметом (чьих-л.) дум или забот; окружать попечением, заботиться’; μελέτη, μέλημα ‘забота, попечение; тревога, беспокойство; предмет заботы’, μελετάω ‘заботиться’. Вполне возможно, что глагол лелеять тоже происходит от др.-греч. μέλω ‘заботиться’ с переходом начального согласного ‘м’ в ‘л’ для удобства произношения. Лелеять — это глагол, означающий нежно заботиться, холить, нежить, любовно ухаживать за кем-либо или оберегать что-либо.

Какой ты милый! Какой ты заботливый!

В либретто оперы «Князь Игорь» А. П. Бородина встречаем слова Ярославны:

Снова вижу я милого,
Снова вижу дорогого,
Все ко мне вернулось снова:
Счастье, радость и покой.
Лада милый мой, желанный,
Лада, друг мой небом данный,
Много, долго сердцем жданный,
Я опять, опять с тобой!
Лада, друг мой милый, дорогой!

Хотеть ~ др.-греч. χᾰτέω ‘хотеть, желать, нуждаться в ком-л.’, χᾰτίζω ‘иметь надобность, нуждаться’.
Желать ~ др.-греч. θέλω, ἐθέλω ‘желать, хотеть’.

[1]. Дунаев Б. И. Библиотека старорусских повестей. III. Сказания про храбраго витезя про Бову Королевича. М., 1915. С. 46);
[2]. Бутков П. Нечто к «Слову о полку Игоря» // ВЕ. 1821. Ч. 120 (на титульном листе — 121). № 21. Нояб. С. 35—36;
[3]. Костомаров Н. Славянская мифология. Киев, 1847. С. 27;
[4]. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1865. Т. 1. С. 227—229;
[5]. Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., 1884. С. 255—259;
[6]. Густынская летопись, 257 (XVII в.);
[7]. Е. В. Барсов. Лексикология. С. 426.

© TrueView

Плуг

trueview — Fri, 03 Apr 2026 15:04:26 GMT

⇨ home [↗]

В Словаре Дугласа Харпера о глаголе to plow ‘пахать’ говорится так:

plow (n.)
late Old English plog, ploh ‘plow; plowland’ (a measure of land equal to what a yoke of oxen could plow in a day), possibly from a Scandinavian source (cf. Old Norse plogr ‘plow,’ Swedish and Danish plog), from Proto-Germanic *plogo- (cf. Old Saxon plog, Old Frisian ploch ‘plow,’ Middle Low German ploch, Middle Dutch ploech, Dutch ploeg, Old High German pfluog, German Pflug), a late word in Germanic, of uncertain origin. Old Church Slavonic plugu, Lithuanian plugas ‘plow’ are Germanic loan-words, as probably is Latin plovus, plovum ‘plow,’ a word said by Pliny to be of Rhaetian origin.

Основные моменты приведённой этимологии:

1. родственные английские слова со значениями ‘плуг, пахать’ являются поздними словами в германских языках и имеют неопределённое происхождение;

2. старославянское и литовское слова со значением ‘плуг’ заимствованы из германских языков;

3. предполагается, что даже латинское plovum заимствовано у германцев, правда, Плиний считает, что это слово имеет ретийское происхождение (у Плиния — plaumoratum ‘колёсный плуг’), М. Фасмер с этим не согласен.

Я же считаю, что слово плуг родственно русск. слову плаха и прил. плоский.

М.Фасмер. Плаха. Происходит от русск.-церк.-слав. плаха «полено» (Григ. Наз., ХI в.), ср.: плашие, собир., «дрова», польск. sрlасhес, -сhсiа «клок, оторванный кусок» (*sърlахъtь). Связано чередованием гласных с польск. рlосhа «бёрдо», чешск. рlосhа «плоскость», рlосhy «плоский», словацк. plosina «площадка». Далее связано с плоский. Возможно родство с др.-в.-нем. flah «плоский», но заимствование из последнего в высшей степени маловероятно. Сомнительно также сближение слова плаха с лит. plesti, plesiu «драть, грабить», латышск. plest, plesu. Ср. также: плашка, плашмя, плоха.

Сравним ...late Old English plog, ploh ‘плуг’ и чешск. рlосhа ‘плоскость’, рlосhy ‘плоский’!

Плуг — плоский предмет (отвал). За лемехом наклонно крепили отвал. Его обычно делали в виде большой четырёхугольной продолговатой доски с плоской поверхностью.

Слово плуг в русском языке из германских языков. А в германских из древнегреческого:

Русск. плуг, др.-англ. plog, ploh, др.-норв. plogr, шв., дат. plog, др.-сакс. plog, др.-фриз. ploch, ср.-н.-нем. ploch, нид. ploeg, др.-в.-нем. pfluog, нем. Pflug ‘плуг’ < др.-греч. πλάξ, πλᾰκός ‘плоскость, равнина; плита; лепешка’, πλᾰκόεις ‘плоский’, πλᾰκόεις ‘лепешка’, πλάκῐνος ‘снабженный плитой’.

Латинское слово planus ‘плоский’ состоит в ближайшем родстве с др.-греч. πλᾰτύς ‘широкий; плоский, равнинный; широко открытый’, πλάτος ‘ширина’, πλᾰτύ ‘открытое место, равнина; широко’, πλᾰτύνω ‘делать шире, расширять’, πλάτυνσις, πλᾰτυσμός ‘расширение’, πλᾰτύτης ‘большой объем, крупные размеры; пространность, обширность’, πλᾰτεῖον ‘пластинка, табличка, дощечка’, πλᾰτᾰμών ‘отлогий морской берег, взморье; заливаемое во время наводнения место, пойма’.

Древнеримский плуг с отвалом — важнейшее изобретение в истории агротехники, позволившее улучшить обработку почвы за счет подрезания, подъема и переворачивания пласта земли. В отличие от легкого деревянного рала, римский плуг получил железный лемех, конструкцию с колесами (передок) и деревянный отвал, что значительно увеличило продуктивность труда и позволило работать на тяжелых почвах.

Отвал плуга — это основной рабочий орган, предназначенный для подъема, деформирования, оборачивания пласта земли, подрезанного лемехом, и сброса его в борозду. Он обеспечивает заделку сорняков и растительных остатков.

© TrueView

Кто построил Змиевы валы? (часть II)

trueview — Fri, 03 Apr 2026 10:24:18 GMT

⇨ home [↗]

Начало: Кто построил Змиевы валы? (часть I)

Киев XI–XIII вв. возникает на месте предшествующих поселений, следы которых становится возможным проследить с VII–VIII вв. К числу этих поселений относятся обитаемые места на Старокиевской, Замковой горах, на Подоле. В XVII столетии основание Киева традиционно датировали 430 или 431 годом. Прежде всего, эти данные шли от польской историографии (чей авторитет в России конца XVI – начала XVIII в. был чрезвычайно высок). Так, уже Матей Стрыйковский (1547–1586/1593) упоминал об основании Киева в 430 г. Однако, он отмечал, что «русские хроники из-за древности этого города не могли вывести точную дату». Интересна и его ремарка: «…русские считают, что самодержавие всей Руси (до овладения Киевом великим князем литовским Гедимином) или киевская монархия основана в 431 году». По всей видимости, Стрыйковский ссылался на какую-то из утерянных древнерусских летописей.

Более поздние источники также датировали основание Киева 430–431 гг. Так, составитель Мазуринского летописца дает ту же дату, что и Стрыйковский. У одного из первых российских историков – Алексея Манкиева (ум. 1723 г.) время основания «Матери городов русских» датировано 430 г. В «Подробной летописи от начала России до Полтавской баталии», которая приписывается Феофану Прокоповичу (1681–1736), 430 год упоминается как дата основания Киева. В.К. Тредиаковский (1703–1769) в своем сочинении по древней русской истории так же датировал основание Киева временем около 430 г. Тем же годом начало Киева датировала и Екатерина II в своих «Записках».

У Иннокентия Гизеля (ум. 1683) в «Синопсисе» годом основания Киева указан 431-й. Обычно считается, что этот момент был позаимствован автором «Синопсиса» из польской историографии. Однако это не отменяет предположения о том, что когда-то на Руси существовал летописный источник, который связывал основание Киева именно с 431 годом (см. указание Стрыйковского выше). На то, что на Руси были произведения, включавшие в себя какие-то ценные сведения по предыстории Русского государства, уже указывалось автором. Новые рукописи, не известные науке, обнаруживаются и в наше время. К примеру, об открытии начала XXI в. в Римском Папском восточном институте неизвестных ранее славянских рукописей упоминается в работе И.А. Гагина.

В «Будинском изборнике»:

«После смерти Руса вождем стал Белояр, первенец Руса и внук Богумира, и пошли эти племена и весь народ к Днепру, на восток, и в год 381-й от РХ пришли к лесу Оковскому, и древляне с Боримиром там осели, Святомир же с вятичами пошел за Днепр на восток, а Радимир с радимичами — за Днепр к северу... Старший же Белояр с родом своим и детьми, придя к Словутичу, осели там и стали строить жилища и поселки на холмах, в лесах и в пещерах, а на переходе через Днепр возвели городок и назвали его Белоярброд, или Белоброд, который просуществовал до Орея, первенца Белояра... А этот Белояр есть дед Лаврикия, а первенец его Орей — отец трех сыновей, Лаврикия, Пашека и Горовата, и одной дочери — Лыбеди, а от этих колен начались роды и племена русичей-словутичей, которые есть поляне, а потом стали киевлянами...

Князь же Лаврикий, нареченный в народе как Кий, когда был отроком, то, по велению отца Орея, приехал к цесарю Феодосию II с дядей своим Твердиславом для обучения греческому языку, а еще астрономии сирийской, а еще врачеванию травяному и другим наукам греческим; и пробыл он в Царьграде три года, и вернулся с честью в Полянскую землю, в Белоброд, и с тех пор стал другом цезарям римским, а Орей послал в Эпидамну много воинов для помощи цезарям, потому что пришли к Византии вандалы с римлянами и с фракийцами и хотят разграбить Царьград, и взять пленных, и получить дань... И пошли на них ромеи вместе с русскими воинами, и отступили римляне от Византии, и это было в год 415-й от РХ...

Орей же и Лаврикий из полян начали большой город строить у перевоза на Днепре, на холмах, в год 410-й от РХ, и плату с купцов брали, и назвали этот перевоз Белояров, по смерти деда, а потом прозвался этот перевоз Лаврикиев, а в народе, а также и у греков, и у скифов, и у армян — перевоз Киев, а ныне — Киев...»

Отец Орей родился в 361 и умер в 431 году, и в этот год княжить стал Лаврикий (Кий), и город стал зваться Лаврикиев (перевоз) или Киев.

«Лаврикий княжил у полян 30 лет, и народ полюбил его, а в год 435-й от РХ пошел в Царьград, к Феодосию II, и заключил договор о мире и о купцах, чтобы плату с них не брали за ладьи, а также из плена освободил влахов и болгар, и полян, и скифов, и обезов и привел их обратно на Русь со скарбом их. Имя Лаврикий греческое и означает, что он — царь славян Кий, или Славный Кий, увенчанный лаврами, а в народе говорят о нем: «Князь Кий, а город его — Киев»; и название это знают и поныне.»

Кий — сокращение имени Лаврикий. Со времён Античности лавровый венок или ветвь лавра — символ славы, победы или мира. Традиция вручать лавровый венок победителю восходит к VI веку до н. э. — к Пифийским играм в Дельфах. Эти состязания проводились в честь бога Аполлона, который обычно изображался в венке из листьев лавра — в память о нимфе Дафне, обратившейся в лавровое дерево, дабы спастись от Аполлоновых домогательств. Лавровый венок был наградой победителю, и им же награждали «любимцев Аполлона» — поэтов. Этим отношением между Аполлоном и лавром объясняется и приписывание лавру пророческого дара: его ели жрецы, чтобы узнать будущее (лавроеды). Триумфаторы надевали лавровый венок; суда победителей украшались лаврами. В торжественных случаях весь народ венчался лавровыми венками; жрецы при жертвоприношениях надевали лавровые венки. Существовало также убеждение, что лавр спасает от молнии. Помимо символа победы, лавр также считался целебным растением, поэтому венок из его листьев получали и врачи, прошедшие обучение. Именно отсюда берут начало такие академические звания как «бакалавр искусств» или «бакалавр наук». Все они восходят к латинскомуо Васса lauri — «плод лавра». Слово «лауреат» (лат. laureatus) означает «увенчанный лавром».

В своей книге «Жизнь двенадцати цезарей» (121 г.) древнеримский историк Светоний отмечает, что Юлий Цезарь «обычно зачесывал поредевшие волосы с темени на лоб», а потому «с наибольшим удовольствием принял и воспользовался правом», данным ему сенатом, «носить лавровый венок» победителя когда ему заблагорассудится. Цезарь сильно переживал из-за своей лысины. Клеопатра, с которой у него был роман, порекомендовала императору рецепт «проверенного» средства: целебную мазь из измельченных жженых мышей, медвежьего сала, зубов лошади и костного мозга оленя, которую следовало втирать в голову, пока та не «пустит ростки». Судя по всему, чудо-бальзам оказался неэффективным.

О походе князя Кия к Цезарю писал и Нестор-летописец:

«Поляне же жили в те времена сами по себе и управлялись своими родами; ибо и до той братии были уже поляне, и жили они все своими родами на своих местах, и каждый управлялся самостоятельно. И были три брата: а один по имени Кий, а другой — Щек, а третий — Хорив, и сестра их — Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорив на третьей горе, отчего и названа Хоривицей. И построили город и в честь старшего своего брата дали имя ему Киев. Был вокруг города лес и бор велик, и ловили там зверей, а были люди те мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне — киевляне и доныне.

Некоторые же, не зная, говорили, что Кий был перевозчиком; был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: «На перевоз на Киев». Если бы был Кий перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А этот Кий княжил в роде своем, и когда ходил он к цесарю, <какому> — не знаем, но только то знаем, что, как говорят, великих почестей удостоился тогда от цесаря, какого — не знаю, к которому он приходил. Когда же возвращался, пришел он к Дунаю, и облюбовал место, и срубил городок небольшой, и хотел сесть в нем со своим родом, да не дали ему живущие окрест; так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и окончил жизнь свою; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались. И после этих братьев стал род их княжить у полян…»

⇨ Косвенно о предводителе Русов говорится в византийской хронике Псевдо-Симеона (последняя треть X века):

«Росы, или еще дромиты, получили своё имя от некоего могущественного Роса, после того как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться.»

⇨ В «Степенной книге» (XVI в.) указывается, что император Феодосий Великий (379-395 г. н. э.), «друг готов», воевал с русами: «Ещё же древле и царь Феодосий Великий имеяше брань с русскими вой, его же укрепи молитвой великий старецъ Египтянин именемъ Иванъ Пустынникъ».

⇨ Арабский историк Табари под событиями, относящимися к 642-3 гг., помещает следующее сообщение (приводимое в персидском переводе Белами): когда авангард арабской армии подошёл к Дербенту, правитель Дербента Шахриар заявил: «Я оказался между двумя врагами — хазарами и Русью, последние — враги всему миру и никто не может с ними воевать. Поэтому вместо того, чтобы брать с нас дань, поручи лучше нам воевать с ними».

⇨ В той же «Степенной книге» есть место, упоминающее о тех же событиях, что и сообщение Табари: «Последи же и при Ираклии цари ходиша Русь на царя Хоздроя Персьского».

⇨ «Будинский изборник»: «После кончины Свентояра пришел в Киев на княжение от веча, от полян, князь Комонебранец, который много воевал с персидским царем Хоздроем и вошел в город его Дербент, что на Каспийском море, и это было в год 628-й от РХ, еще до княжения его в Киеве, и был он великим князем киевским до своей кончины в 656 году от РХ...»

⇨ «Велесова книга»: «И после того в свое время были семьдесят князей наших, такие как Мезислав, Боруслав и Комонебранец, и Горислав. И так избираемы были и иные вечем, и отставляемы вечем, если люди не хотели их. Вот, эти князья весьма труждались. И Кышек был велик и мудр. И он умер, и после него были иные, и каждый делал что-то доброе для Русов».

⇨ Германская «Сага о Тидреке» описывает события V века н.э. И там тоже встречаются русские люди (Rúzimönnum), Русская земля (Rúziland), Хольмгард (Великий Новгород), Смоленск, Полоцк, Страна вильцов.

22. Vilkinus skattgildir Hertnið konung.

En er Vilkinus konungr hefir stýrt þessu ríki um stund, þá býr hann her sinn ok ríðr með ótal riddara ok annarra hermanna út í Púlínaland ok á þar margar orrostur ok stórar bæði. Þar kemr í gegn honum Hertnið konungr, er í þann tíma stýrði Rúzilandi ok mikit af Grikklandi ok Ungeralandi, ok náliga allt Austrríki hefir hann undir sér ok hans bróðir, Hirðir. Þeir eigu margar orrostur ok stórar. Vilkinus konungr fær jafnan sigr við Rúzinamenn, ok allt eyðir hann Púlinaland, ok allt eyðir hann út til hafs öll þjóðlönd, ok þar eftir flytr hann her sinn upp í Rúziland ok vinnr þar margar stórar borgir, Smálenzkju ok Palteskju. Ok áðr létti, ríðr hann inn í Hólmgarð, er höfuðstaðr er fyrir borgum Hertniðs konungs. Þar var mikill bardagi, áðr Hertnið kæmi á flótta. Þar fell hans bróðir, Hirðir, ok mikill herr af Rúzimönnum, ok fjöldi manns var tekinn ok haldit til lausnar, ok þar tók Vilkinus konungr svá mikit gull ok silfr ok margs konar gersimar, at aldrigi fyrr hafði hann slíkan sigr fengit, síðan er hann herjaði fyrsta sinni.

Nokkurri stundu síðar sættast þeir konungarnir með því móti, at Hertnið konungr skal hafa sjálfr sitt ríki, en gjalda skal hann skatt Vilkinó konungi, svá vítt sem hans land er. Við þetta staðnar her Vilkinamanna í Rúzilandi, ok ferr Vilkinus konungr heim í Vilkinaland [↗].

Гл. 22. После того как конунг Вилькин некоторое время правил этим царством, он снарядил свое войско и пошел с несчетным множеством рыцарей и других военных людей на Польшу (Pulinaland, M¹: пошел на Pulaernaland, что находится рядом с царством конунга Гертнита), и были у него там многие и великие битвы. Тогда вышел против него Гертнит конунг, правивший в то время Русью (M¹: Ruzcialande i Austrriki) и большой частью Греции и Венгрии (Земли гуннов), почти все восточное царство было под властью его (M¹: и он завладел всеми царствами на восток до моря и многим на восток от него) и его брата Гирдира. Было у них много больших битв. Конунг Вилькин всегда побеждал русских, опустошил Польшу и все царства (þioðlaend) до моря (M¹: опустошил все их земли, которыми завладел и все малые страны — smalond — повоевал и опустошил; AB: Sialand и все области до моря), а после того повел свое войско на Русь и завладел там многими большими городами, Смоленском и Полоцком (Smalenzkiu ос Pallteskiu; M¹: Smalisku, Kiu ok Palltæskiu; A: Smalencium), и не прежде оставил (дело), как въехал в Гольмгард, что был главным над городами конунга Гертнита. Там была большая битва, прежде чем Гертнит обратился в бегство: там пал брат его Гирдир и большое войско русских, множество людей, было полонено и содержалось для выкупа; конунг Вилькин добыл там так много золота и серебра и разных драгоценностей, что никогда еще яе доставалась ему такая победа с тех пор, как он впервые стал воевать. Некоторое время спустя конунги согласились на том, что конунг Гертнит удержит за собой свое царство и станет платить конунгу Вилькину дань со всей своей земли. После того войско вилькинов осталось (Við petta staðnar) на Руси, а конунг Вилькин отправился восвояси в страну Вилькинланд (M¹ вместо того: конунг Вилькин пошел по всей Руси, знакомился с страной, брал дань и все подчинял себе) [↗].

В самом начале IV века был у венедов на Дунае и Днестре князь Богуслав, а у него сын по имени Рус и дочь Славуня. В год 308-й от РХ выдали замуж Славуню (род. 290) за Богумира и в год 315-й от РХ у нее родился сын Рус, а через несколько лет Словен. Первого назвали в честь родного брата Славуни, а второго в честь нее.

О Славуне помнит и «Велесова книга»:

«В то время был Богумир, муж славы, и было у него два сына и три дочери. Скот они водили в степь и жили там средь трав во времена Отцов. И были они Богам послушны и разумом сметливы. И так же мать их, которая звалась Славуня, которая для них готовила потребное.» [Дощ. 9А]

Брат ее Рус [Рус Сиверец, род. 288] «...пошел с родом своим на Рюген в год 315-й от РХ и остался там... .
... В год 326-й от РХ князь Рус, сын Богуслава, пришел из Рюгена на учение к цезарю Константину Великому и к матери его Елене, и приняли его с великой честью, и жил он в Византии до года 337-го от РХ, и заботились об этом Русе как о племяннике от родни своей...»

От этого Руса Сиверца возникла Русь Рюгенская, а через век с экспансией в Полабье и Русь Рюгенско-Ободритская.

Византийский писатель XIV века Никифор Григора уверял, что некий русский князь был стольником при дворе Константина I Великого, то есть ранее 337 года («Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами», т. I (1204-1341), кн. VII.5, СПб, 1862, с. 231).

Никифор Григора утверждал, что какой-то из русских правителей был удостоен чина стольника при императоре Константине Великом:

«Так при великом Константине правитель российский (ο Ρωσικος) получил титул и сан стольника (ο επι τραπεζης); пелопонесский — сан принцепса, правитель Аттики и Афин — великого дукса, Беотии и Фив — великого примикирия, владетель великого острова Сицилии — титул короля и проч. Другие получили другие титулы» («Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами», т. I (1204-1341), кн. VII.5, СПб, 1862, с. 231); «Так русский [правитель] получил от великого Константина должность и сан стольника (τού έπί τής τραπέζης); пелопонесский — титул принцепса; правитель Аттики и Афин — великого дукса; Беотии и Фив — великого примикирия; великого острова Сицилии — короля; и так далее» (Никифор Григора «История Ромеев» (Seria Byzantina), т. I, кн. VII.5, 2013, с. 184-185) [1].

Племянник же этого Руса и тоже Рус со своим братом Словеном в 332 году пришел на север, где возникла Русь Словенская.

«В год 332-й от РХ, когда прошел один век после нашествия царя Нидала и когда был царем у остроготов Германарих, пришли опять от Днепра на Ильмень племя словен и русичей и старейшины детей Богумировых: Словен и Сева, и Дрог, и Рус, и сестра их Скрева, и дети их: Волхв и Буеслав, и Улеб, и Олева, и еще Святомир и Радимир, и расселились от Днепра на север и до Ильменя, и до реки великой Волги, которая течет в море Каспийское, а там живут хазары, а дальше — персы...

Братья же Словен и Рус — дети Богумира, правнуки Словена Сиверца и Руса Южнеца — во второй раз пришли к Ильменю в те же годы, но через один век после Нидала, а пришли по дорогам предков своих и увидели пепелище страшное на месте городов Русы и Словенска, которые были уничтожены царем Нидалом, и увидели разбросанные камни и овраги вокруг, и эти места казались неподходящими для постройки новых городов, и пошел Словен на север от Ильменя и начал вскоре новый город строить со своим родом в устье реки Мутной, и назвал этот город Хольмгард — а потом его назвали Новгородом, а реку Мутную нарекли Волхвом — во имя первенца Словена от финки Алдогьи.

Рус же остался с родом своим на Полистье и также женился на финке, и назвал ее Паластия, потому что живет на р. Полисти, и стал город Русу заново восстанавливать, а в год 348-й от РХ у него родилась дочь, которую он назвал Порусией, и на ней в год 364-й от РХ женился Гезимунд, внук Германариха. Так роды Словена и Руса стали жить сами по себе, и живут на Севере Руси их потомки до сих пор, и последний князь из рода словенского Гардмунд, или Гостомысл, есть 18-й князь по роду от Гвендальфа (Вандалария), а от Порусии и Гезимунда и до Гостомысла (Гардмунда) было 19 колен словенских князей».

Через некоторое время после смерти своего отца Богумира Рус вернулся к сродникам на Дунай и Днестр и стал их князем, а племя тех венедов стало зваться русами.

«Некогда, еще при цезаре Феодосии Великом, пришло от Днестра на Днепр племя русичей, а с ними братья-князья Белояр, Боримир и Святомир, и Радимир, и сестра их Порусия, все они — дети Руса, сына Богумира; и от этих князей начались колена полян и древлян, и вятичей, и радимичей, и бужан…

До 370 года от РХ племена русичей и словен, жившие на Дунае и Днестре, великие нужды и горести терпели от Рима и от их цезарей Валенты и Феодосия, которые пленных русичей превращали в рабов, и те от жизненных тягот умирали в железных цепях на римских дорогах.

Но в год 370-й от РХ собралось вече и старейшие русичи решили всем родом двинуться к востоку, к Словутичу, и вот поднялись все колена русичей и словен и с детьми и женами, и скарбом, и скотом мелким, и коровами, и конями, и с возами пошли к Словутичу, а воины словенские и русские шли во многих оборонительных отрядах, охраняя обозы от нападения римлян и греков, и так они шли к Днепру.

А когда пересекли Буг в год 377-й от РХ и подошли к реке Равице, умер старейший Рус, младший сын Богумира, и могила его есть до сих пор на берегу Равы-реки.

После смерти Руса вождем стал Белояр, первенец Руса и внук Богумира, и пошли эти племена и весь народ к Днепру, на восток, и в год 381-й от РХ пришли к лесу Оковскому, и древляне с Боримиром там осели, Святомир же с вятичами пошел за Днепр на восток, а Радимир с радимичами — за Днепр к северу» [вятичи < Вятко < *Святко < Святомир, радимичи < Радимир].

Старший Белояр родил Орея и Кышека и Твердислава и на берегу Днепра, у переправы, начал строить малый городок и нарек его Белояров брод, но потом назвали его Белоброд, и дани и плату брали, и поставили нa перевозе охрану сильную и башни возвели из тяжелых камней…, а чужим людям давали ладьи для переправы за немалую плату, и питье и еду, и пищу тоже давали за плату; …после смерти Белояра первенец его Орей и внук Лаврикий начали строить дома на холмах, и этим городок разросся, а у переправы возчики правила установили, и стены вокруг города построили, и так было при Орее… После смерти Орея дети его младшие Пашек и Гороват и роды их ушли за горы Карпатские и Угорские, к родственникам, это племена чехов и хорватов, и живут они там и поныне…»

Так возникла Русь Полянская или Киевская (по имени Лаврикия или в сокращении Кия).

И стало Три Руси (по материалам БИ):

• Русь Рюгенско-Ободритская,
• Русь Словенская.
• Русь Полянская или Киевская.

© TrueView

Кто построил Змиевы валы? (часть I)

trueview — Thu, 02 Apr 2026 18:00:55 GMT

⇨ home [↗]

Змиевы валы — название древних (предположительно со II в до н. э. по VII в н. э.) оборонительных валов по берегам притоков Днепра южнее Киева. Их остатки сохранились и сегодня по рекам Вита, Красная, Стугна, Трубеж, Сула, Рось и др. Валы по времени создания соответствуют зарубинецкой, черняховской, пражско-корчаковской и пеньковской археологическим культурам. Название «Змиев вал» происходит от народных легенд о древнерусских богатырях, усмиривших и запрягших Змия в гигантский плуг, которым пропахали ров-борозду, обозначившую пределы страны. По другой версии, Змиевы валы названы по своей характерной змеевидной конфигурации расположения на местности. Подобные сооружения известны также на Поднестровье под названием «Траяновых валов».

Укрепление представляло собой искусственно созданные земляные валы, дополнявшиеся рвами. Отдельные их участки состояли из нескольких укреплённых линий, представлявших в совокупности значительные по масштабам строительства и протяжённости сооружения. Общая протяжённость валов составляла около 1 тыс. км. Создавались они, как правило, уступом в сторону степи, фронтом на юг и юго-восток и образовывали единую систему противоконных заграждений, достигавших 10—12 м в высоту при ширине основания в 20 м. Часто валы усиливались на верхних площадках деревянным частоколом (иногда стенами) с бойницами и сторожевыми вышками. Протяжённость отдельных валов составляла от 1 до 150 км. Для прочности в валы закладывались деревянные конструкции. У подножий валов, обращённых в сторону врага, рылись рвы. Выявлено около десятка различных конструкций «змиевых валов», в зависимости от характеристик грунта, рельефа и гидрографии местности.

Как отмечает М. П. Кучера в своей монографии, если о датировке и этнической принадлежности строителей валов имеется спор исследователей, но в части их оборонительного назначения большинство исследований единодушны. Валы предназначались для защиты от нападения кочевников. Если для пешего воина валы не являлись серьёзной преградой, так как угол склонов земляного вала примерно в 45 градусов позволял на него подняться человеку даже без подручных средств. Однако такой уклон был непреодолимым препятствием для лошадей. Поскольку не имеется письменных источников о боевых действиях вокруг самих Змиевых Валов, то историки исходят из того, что в целом сценарий набегов аналогичен набегам крымских татар на Русь и Змиевые валы в целом имели похожую эффективность от конного набега как валы Белгородской черты. Опыт русско-татарских сражений на этих валах показывает, что если сам по себе прокоп через земляной вал спешившиеся конники могут организовать довольно быстро, но если обороняющиеся успевают вовремя к месту организации прокопа, то могут успешно отбить попытку проникновения через вал даже многотысячного отряда. Примером может служить поражение крымских татар при попытке прокопа Татарского вала в 1655 г.

Объективные исследования датировки постройки валов методом радиоуглеродного анализа были проведены в лабораториях геохимии АН СССР по образцам из экспедиций А. С. Бугая. Радиохимический анализ проводил один из самых известных геохимиков СССР, профессор, В. В. Чердынцев.

В 1979 году А. С. Бугай, проведя разрез валов, установил, что при постройке валов сначала строители выжигали лес, мешающий постройке вала, а потом на угли от леса начинали насыпку вала. Уголь из нижнего археологического пласта валов от выжигания леса позволял довольно точно применить радиоуглеродное датирование. Полученные даты указывали, что 90% валов построены в интервале 350—550 годов н. э. Остальные 10% протяжённости валов имели датировку угля в очень широких пределах от II до X века.

Иными словами, строительство валов по мнению определенной группы ученых, соответствуют черняховской археологической культуре, что скорее косвенно доказывало версию постройки валов готским королевством Ойум. Сам по себе А. С. Бугай не являлся сторонником готской версии, а предполагал существование крупного славянского государства около V века. С готской версией категорически не согласились сторонники славянской версии происхождения валов, и для получения опровержения была организована экспедиция под руководством М. П. Кучеры. Контекстом спора учёных также было, что в 1982 году отмечалось 1500 лет Киева по славянской версии, а данные А. С. Бугая скорее доказывали существование государства готов в декларируемые даты основания. Также существенный момент имел контекст идеологических споров, так как готская версия активно использовалась нацистами при территориальных претензиях на Украину. Результаты своих исследований М. П. Кучера опубликовал в монографии «Змиевы валы Среднего Поднепровья» в 1987 году. Хотя М. П. Кучера не соглашается с выводами других исследователей о неславянском происхождении строителей валов, но его монография содержит подробный сводный обзор всех исследований посвящённых валам.

Основной проблемой являлись именно данные радиоуглеродного анализа, так как, в отличие от археологических трактовок, допускающих широкое субъективное трактование, данные радиоуглеродного анализа являлись объективными. Лаборатории геохимии АН СССР не допускали дискуссий историков о точности геохимической экспертизы, так как содержали «доверительный интервал» для каждого образца отдельно, который давал допустимую погрешность в среднем около 50 лет. Современные методы радиоуглеродного анализа позволяют повысить точность до 15 лет, но с 1980-х годов повторных исследований образцов Змиевых Валов не производилось. При построении критики данных А. С. Бугая М. П. Кучера выбрал около 30 замеров радиоуглеродным методом, которые давали также точность около 50 лет, но сами эти образцы давали широкий разброс данных. М. П. Кучера выборочно отбирал образцы, которые давали датировки примерно около X века. Вывод о «ненадёжности» радиоуглеродного анализа М. П. Кучера сделал по трём образцам, датировки которых было сложно объяснить, но не имелось описания как были взяты эти образцы. При этом более 100 полученных образцов А. С. Бугаем и проанализированных В.В. Чердынцевым сам Кучера решил игнорировать в обзоре по качеству радиоуглеродной датировки, причины этого он в своей книге не приводит. Существенный момент, что все полученные образцы А. С. Бугаем имеют чёткую геолокацию находки в виде карты и документированное описание из какого исторического слоя получены образцы (преимущественно из основания вала), а также фотофиксацию процесса раскопок. В случае образцов приводимых М. П. Кучерой, как сам он отмечает в монографии, к сбору образцов его экспедиции отношения не имеет и описание из какого археологического слоя были извлечены данные образцы отсутствуют.

Альтернативным методом было использование данных дендрохронологии для изучения возраста брёвен в валах, но М. П. Кучера отказался от передачи образцов в дендрохронологическую экспертизу, ссылаясь на низкую сохранность брёвен по его мнению.

Народные сказания, записанные фольклористами в XIX—XX веках, связывают возникновение Змиевых валов с побеждённым Змеем.

Никита Кожемяка — герой народной сказки (иначе — Кирилл, Илья Швец) до убиения змея и освобождения царевны, в доказательство богатырской силы разрывает несколько сложенных вместе бычьих кож. В северорусском варианте Змей, опрокинутый Никитой Кожемякой, молит его о пощаде и предлагает разделить с ним землю поровну. Никита сковал соху в 300 пудов, запряг в неё змея и провёл борозду от Киева до моря; затем, деля море, он убил змея и утопил его труп, с тех пор та борозда называется Змиевыми валами. В белорусском и украинском пересказах другое окончание. Дочь киевского князя, унесённая змеем, узнаёт, что он боится одного Никиты Кожемяки; просит отца отыскать богатыря, которого посыльные князя застают за работой; он от неожиданности разрывает 12 кож. Сначала отказывается, но, тронутый просьбами и плачем детей, присланных князем, обматывается пенькой, обмазывается смолой и после боя со змеем освобождает княжну. В память победы урочище в центре Киева с тех пор зовётся Кожемяками.

М. П. Кучера в своей монографии, рассчитав по современным нормативам ручного труда строителей, пришёл к выводу, что 1 км вала за год могла построить «бригада» из 72 человек, но при этом учитывались только земляные работы. Как он предполагал, валы возводились в три этапа в течение 19 лет, и ежегодно на их строительстве работало около 3500 человек. По советским нормам на выработку 100 м³ грунта лопатами вручную требовалось 513 человеко-часов рабочих. Вал длиной 1 км имеет около 20.000 м³, то есть земляные работы требуют около 100 тысяч человеко-часов на 1 км только извлечения грунта из рва без работ по формированию вала. Такой объём земляных работ может выполнить примерно 50 человек, работая 1 год.

Как отмечает М. П. Кучера, основным моментом при построении гипотез о строителях вала является то, что построение таких масштабных сооружений разрозненными племенами было невозможно, так как валы построены по единому плану на огромной территории и требовали ресурсов, которые могло выделить только крупное государство с централизованным управлением. Сторонники готской версии предлагают в качестве такого государства Ойум. Сторонники славянской версии стремятся поэтому сдвинуть датировку строительства ближе к X веку, чтобы на роль такого государства подходила Киевская Русь.

Русские летописи содержат крайне мало информации о Змиевых Валах. В летописях нет никаких данных о том, что какой либо князь организовывал постройку или реконструкцию валов. Также нет информации в летописях о каких-то боевых действиях, где валы используются именно как фортификационное сооружение русскими.

Несколько раз валы Среднего Поднепровья упомянуты летописью: под 1093 г. — два вала южнее низовьев Стугны за Треполем (современное с. Триполье), под 1095 и 1149 гг. — оба Переяславских вала, под 1151 г. — вал южнее среднего течения Стугны к югу от Василева (современный г. Васильков). При этом летопись не даёт прямого ответа на вопрос о значении валов как искусственных сооружений. Они упоминаются при описании военных действий как против половцев, так и между древнерусскими князьями, но без определения их конкретной роли в этих действиях: войска «проидоша вал»; «прошедше вал»; «ставшим межи валома»; «пришедше к валови»; «изидоша стрилци из валу»; «ста межи валома»; «иде за вал»; «пришедше к валови и не проходяче валу». В летописи под 1223 г. говорится о появлении в южнорусских степях орд Чингисхана, которые прошли через половецкие владения и, согласно одному из летописных списков, «придоша близ Руси, идеже зовется вал Половечьский».

В письме к германскому императору Генриху II Брунон сообщал, что Владимир Святославич с дружиной два дня сопровождал его по пути к печенегам до границы своего государства, которое он окружил (circumklausit) от бродячего (кочевого) врага (vagum hostem) очень мощным и очень длинным (firmissima et longissima) «ограждением» (sepe). В литературе нет единого мнения о значении применённого Бруноном латинского термина «sepe». Его переводят и как «засеки, завалы», и как «частокол», и как «изгородь», и как «забор, деревянное ограждение».

Л. Добровольский, обследовавший валы по рекам Вита, Бобрица и Стугна, считал, что обе линии вместе с находящимися в них городищами служили для защиты Киева. Сооружение валов он относил к древнерусскому периоду или к «начальной поре существования государственной жизни на Руси». Впрочем, свое мнение Л. Добровольский не пытался аргументировать и в некоторых публикациях отмечал отсутствие данных для суждения о времени возникновения валов.

Л. Похилевич отмечал, что Кругликовский «таинственный вал» ограждает «огромное городище». Л.В. Падалка называл Вольские укрепления городищем, приняв их все же за Змиевы валы скифского времени. Л. Добровольский указывал на своеобразие плана Кругликовского, Трахтемировского и Переяславского земляных ограждений, которые он считал разновидностью «древних скопов».

Непланомерное изучение и неопределенность в датировке Змиевых валов вынудили исследователей совместить оба противоположных мнения о хронологии валов и даже способствовали попыткам передвинуть их датировку к нижнему хронологическому рубежу. В обобщающем труде по истории материальной культуры Древней Руси Н. Н. Воронин в главе о крепостных сооружениях очень четко изложил состояние изученности Змиевых валов и свое отношение к этой проблеме. Отметив, что в оборонительной системе Киевской земли особого внимания заслуживают Змиевы валы, время сооружения которых вызывает споры, Н. Н. Воронин писал: «...есть все основания относить их к глубокой древности и считать, что Киевская Русь лишь усовершенствовала и усилила их стратегические качества...»

Подобную точку зрения, с частными расхождениями, занимает Э. Ковальчик. По ее мнению, какая-то часть валов могла быть сооружена в конце Х—XI в., но в этот период для защиты скорее использовались уже существовавшие валы. М.Ю. Брайчевский в 1952 г. высказался против датировки Змиевых валов скифским временем. Он отмечал, что существование таких валов в условиях общинного строя при отсутствии единой централизованной власти и единой военной организации лишено всякого основания. Змиевы валы защищали не Степь, где в скифский период возникло рабовладельческое государство, а Лесостепь. В порядке рабочей гипотезы М. Ю. Брайчевский предложил датировать Змиевы валы Среднего Поднепровья периодом черняховской археологической культуры II–V вв. н. э., которую он отождествлял с племенами антов. При этом он не отрицал существования валов древнерусского времени (считал антской «ту часть Змиевых валов, которая возникла до Киевской Руси»), однако местоположение этих валов не указывал. Позже М. Ю. Брайчевский уточнил, что к эпохе Киевской Руси могут относиться валы Киевщины, а к черняховской культуре — валы Подолии. Хотя М. Ю. Брайчевский в 1964 г. вполне определенно изложил мнение о древнерусском происхождении Змиевых валов Среднего Поднепровья, это мнение по-прежнему воспринималось как указание на один из возможных вариантов датировки валов.

Обследуя валы, А. С. Бугай обнаружил в них уголь от сгоревших бревен, возраст которых был определен радиоуглеродным методом. На основании полученных данных А. С. Бугай датирровал валы II в. до н. э. — VII в. н. э. На опубликованной им картосхеме валов указаны даты радиоуглеродного анализа в местах взятия проб угля. Всего отмечено 14 дат для девяти линий валов в пределах 150 г. до н. э. — 550 г. н. э., в том числе две даты — II–I вв. до н. э., по одной — II и III вв., шесть — IV в., две — V в. и две — VI в. Если оценивать полученные определения объективно, то валы датируются II в. до н. э. — VI в. н. э. Из этих данных вытекает, что в течение 130 лет (150–20 гг. до н. э.) в междуречье Ирпеня— Тетерева существовал только отрезок вала, остатки которого сохранились в с. Раковичи. В 20 г. до н. э. возводится внутренний вал между Мотыжином и Наливайковкой. Спустя 300 лет, в 280 г. н. э. на 50-километровом отрезке междуречья Ирпеня — Тетерева начинается строительство внешнего вала, которое продолжалось 170 лет (до 450 г.). Неясно, почему за 130 лет до окончания строительства внешнего вала в 320 г. начали сооружать средний вал.

Еще до получения данных о датировке А. С. Бугай считал, что Змиевы валы являются продуктом многовековой истории среднеднепровского населения. По его мнению, строительство огромных городищ скифского времени типа Немировского было шагом к строительству валов для защиты целых районов; их возведение, начатое в I тыс. до н. э., могло продолжаться и в I тыс. н. э., «даже во времена Аскольда и Дира». Немного позже А. С. Бугай полагал, что Змиевы валы служили рубежами между отдельными общественно-политическими образованиями, защищавшими свои территории от общего врага.

В последнее время славянская версия, а точнее русская, стала подтверждаться новыми находками. Строителями столь грандиозного оборонительного рубежа, сравнимого по маштабам с Великой Китайской стеной, были русичи-поляне князя Орея, отца Кия и его потомков. Заметим, что 90% валов на Киевщине были построены в интервале 350—550 годов н. э. С учетом допустимой погрешности радиоуглеродного метода в среднем около 50 лет, то начало массового строительства валов около современного Киева приходится на конец IV века. В это же время в Полесье и на Киевщине появляются первые памятники пражской археологической культуры. За 1–2 века культура распространилось от Днепра до Эльбы.

Пражская культура — археологическая культура IV—VII веков, распространённая в Центральной и Восточной Европе (от Эльбы до Дуная и среднего Днепра). Название культура получила по характерной лепной керамике и другим находкам, впервые обнаруженными в Праге и окрестностях и описанными в 1930-х годах чешским археологом Иваном Борковским. Исследователь отметил, что подобная глиняная посуда известна также на территории Польши и Германии, и предложил именовать её пражской, полагая, что она восходит к керамике автохтонной культуры полей погребальных урн через посредство кельтской культуры. В настоящее время пражская археологическая культура — древнейшая культура, принадлежность которой славянам общепризнана. Её ареал охватывал южную и часть северной Польши, Чехословакию, восточные районы Германии, Белоруссию (Полесье и район верховьев Двины), среднюю часть Правобережной Украины, Молдавию и часть Румынии. Распространение пражской культуры отражало процесс расселения славян.

Первые памятники пражской культуры (фаза «0» по И. О. Гавритухину, IV–V вв.) в Полесье, изученные В. С. Вергей и А. А. Егорейченко, представляют собой поселения с наземными или полуземляночными жилищами и печками-каменками, такие как Ясковичи в Беларуси. Это ключевые раннеславянские памятники, появившиеся в регионе во второй половине IV века (ранний горизонт «пражско-корчаковской» культуры).

Локализация: Белорусское Полесье и прилегающие земли Житомирской и Киевской областей. Эти памятники свидетельствуют, что сложение пражской культуры происходило в бассейне Припяти и Среднего Днепра во второй половине IV — начале V вв. Исследователи считают их наиболее ранними достоверными славянскими древностями.

В «Велесовой книге» (ВК) обнаружена пара сюжетов об исходе Русов с берегов Днестра к Киевским горам:

1. «...волошские (римские) воины пошли на нас... Вот, треба наша в эти дни есть у нас, как у Отцов наших. На берегу Днестра и у Роси грады имеются. И вот Русичи пошли от Белой Вежи и от Роси на Непрскую землю, и там Кий создал град Киев. И собрались вместе Поляне, Древляне, Кривичи и Ляхи в кучу Русскую и стали все Русичи» [Се, трябо няшя о се дене iмэхомь, яко Оце нашя. О по Нестьем брезi i оу Росэ грде iмяще бяшут. I се Руштi iдьша от Бэлы Вяже i од Росiе о Непре земэ i тамо Кые утворе грд Кiев. I се соуколiще Поляны, Древляны, Крвiще i Ляхъве на кущу Руську i ста Русiцi] [Дощ. 33].

2. «Сурья светит на нас и к нам, и видим всё... Во-первых же, слава Сурье (Солнцу), Снопу-Деду (Сварогу), которые зло изгоняют... Злое племя дасов (гуннов) поднялось из этой тьмы. И это злое племя на Пращуров наших налетело... и напало, и многие явились пораженные и умерщвленные. И тот Орей Старый Отец и говорит: «Идём из той земли, где Гунны наших братцев убивают. В час этих зверств кровь льется. И скот наш они крадут, и убивают детей.» И сказал то Старый Отец, и мы направились в другую землю, которая медом и молоком течет. И есть земля та... и все отправились. А сыновья три Орья были Кий и Пащек, и Хоровато, откуда три славных племени проистекли. Сыновья те были предводители храбрые дружин, и так все и уселись на коней, да и отправились... За ними ж едут дружины молодежи, скот, коровы, повозки бычиные и овцы... И дети шли, и старцы, и матери, и женщины, как немощные люди. Так шли они на полдень к морю и мечами разили врагов. Шли до гор великих и до травных равнин, где было злаков множество. Там они и поселились с Кием, который Киева строитель был. Там ведь и была столица русская... Многой крови стоил исход тот Славным. А они пренебрегали скверным, что случалось и двигались, куда им Орей говорил. Потому как кровь ведь та своя, и кровь наша про то же говорит, что мы есьмы все Русичи. Не слушайте врагов, что говорят, что вы не добродетельны... От Орея Отца мы происходим и т...» [Дощ. 4г].

До сих пор никто не переводил Нестье как Днестр. Во всех переводах и исследованиях Нестье отождествляли с Днепром, а Белую Вежу помещали на Дону. На молдавском языке Днестр — Nistru. Белая Вежа — это греческая колония Тира — современный Белгород-Днестровский, в прошлом турецкий Аккерман (тю. ак ‘белый’ + керман ‘крепость’). В дословном переводе Белая Вежа означает Белый город.

Аммиан Марцеллин упоминал реку Данастий (Danastium, Днестр) в контексте событий, связанных с готами и гуннами. Он писал о переправе готов через Данастий под предводительством Алафея и Сафрака, а также об их столкновениях с гуннами. По сообщению Марцеллина, Алафей и Сафрак потеряв надежду отступили к Данастию, а в 376 году переправились через Дунай на территорию Восточно-римской империи. Там они участвовали в 378 году в битве с императором Валентом при Адрианополе; конница Алафея и Сафрака удачным маневром решила исход этой битвы в пользу готов.

В 371 году гунны Баламбера пришли из-за Волги и покорили аланов на Дону (танаитов), а затем в 373 году разгромили остготское государство Германариха на Днепре и заняли Паннонию. Об этих гуннах и рассказывает «Велесова книга». Сначала Русы сражались с римлянами, а потом с гуннами и готами.

Так описывает события «Будинский изборник» (БИ):

«Некогда, еще при цезаре Феодосии Великом, пришло от Днестра на Днепр племя русичей, а с ними братья-князья Белояр, Боримир и Святомир, и Радимир, и сестра их Порусия, все они — дети Руса, сына Богумира; и от этих князей начались колена полян и древлян, и вятичей, и радимичей, и бужан…

До 370 года от РХ племена русичей и словен, жившие на Дунае и Днестре, великие нужды и горести терпели от Рима и от их цезарей Валенты и Феодосия, которые пленных русичей превращали в рабов, и те от жизненных тягот умирали в железных цепях на римских дорогах.

Но в год 370-й от РХ собралось вече и старейшие русичи решили всем родом двинуться к востоку, к Словутичу, и вот поднялись все колена русичей и словен и с детьми и женами, и скарбом, и скотом мелким, и коровами, и конями, и с возами пошли к Словутичу, а воины словенские и русские шли во многих оборонительных отрядах, охраняя обозы от нападения римлян и греков, и так они шли к Днепру.

А когда пересекли Буг в год 377-й от РХ и подошли к реке Равице, умер старейший Рус, младший сын Богумира, и могила его есть до сих пор на берегу Равы-реки.

После смерти Руса вождем стал Белояр, первенец Руса и внук Богумира, и пошли эти племена и весь народ к Днепру, на восток, и в год 381-й от РХ пришли к лесу Оковскому, и древляне с Боримиром там осели, Святомир же с вятичами пошел за Днепр на восток, а Радимир с радимичами — за Днепр к северу [вятичи < Вятко < *Святко < Святомир, радимичи < Радимир].

Старший Белояр родил Орея и Кышека и Твердислава и на берегу Днепра, у переправы, начал строить малый городок и нарек его Белояров брод, но потом назвали его Белоброд, и дани и плату брали, и поставили нa перевозе охрану сильную и башни возвели из тяжелых камней…, а чужим людям давали ладьи для переправы за немалую плату, и питье и еду, и пищу тоже давали за плату; …после смерти Белояра первенец его Орей и внук Лаврикий начали строить дома на холмах, и этим городок разросся, а у переправы возчики правила установили, и стены вокруг города построили, и так было при Орее…После смерти Орея дети его младшие Пашек и Гороват и роды их ушли за горы Карпатские и Угорские, к родственникам, это племена чехов и хорватов, и живут они там и поныне…»

В ВК и БИ изложена история исхода Русов с берегов Днестра к Днепру. Предположим, что ВК и БИ — фальшивые источники. Автор БИ не мог скопировать из ВК сюжет об исходе, поскольку о нем не было известно до 17.06.2025 года. Также авторы не могли прийти к одной и той же идее независимо друг от друга! Вероятность такого события ничтожно мала.

Еще одним подтверждением нахождении славян в низовьях Дуная и Днестра является Пейтингерова таблица.

Пейтингерова таблица (лат. Tabula Peutingeriana, Peutingeriana Tabula Itineraria), или Пейтингерова скрижаль, — копия древнеримского дорожного чертежа мира, созданного, предположительного, не позднее V века н. э.. Эта копия была нарисована на склеенных листах пергамента (общей длиной 675 см.) не позднее начала XIII века в монастыре города Кольмар в Эльзасе. Изображены римские дороги, города, переправы и обозначены расстояния между ними. Копия была найдена в конце XVI века в архиве Конрада Пейтингера, умершего в Аугсбурге в 1547 году, гуманиста, историка и любителя древностей.

Прототип Пейтингеровой таблицы был создан в период между I веком до н. э. и V веком н. э. Предположительно Пейтингерова таблица восходит к карте Агриппы, составленной для его тестя императора Октавиана Августа. Затем на протяжении нескольких веков в карту вносились изменения и уточнения. Вероятно, карта была исправлена в IV веке, так как на ней обозначен Константинополь, названный так Константином Великим 11 мая 330 года. С другой стороны, на Пейтингеровой таблице есть изображения городов на территории современной Германии, разрушенных или покинутых после V века, что свидетельствует о том, что в V веке в неё перестали вносить изменения.

На Пейтингеровой карте венеды (славяне) локализуются в двух местах, первый раз (Venadi) с севера Карпат, второй (Venedi) в низовьях Дуная.

В «Велесовой книге» рассказывается о том, как русы (русичи) осели на берегах Днепра:

«Вот подробности, как начались мы в округе этой. Скажем так, что лет за тысячу пятьсот до Дира наши Прадеды в Карпатские горы пошли и там поселились, и жили покойно. И роды ведь управлялись сами Родичами Отцами, а старейшина Рода был Щеко из Ириан. Он ведь учил, что Паркун нам благоволит, потому как мы Его почитали, и такой наша жизнь была лет пятьсот. А там и двинулись мы к восходящему солнцу и к Непре пошли. Та ведь река к морю течет. И к полуночи мы сели на ней и звали Непру препятствием, потому как вожди... И там поселились они и пятьсот лет все сами собой управлялись, и так были Богами хранимы и многими, которых зовут соязычниками. Ильмеров множество было там, огнищан оседлых. И так скот себе водили в степи, да и там так Богами хранимы были. Может, так еще Орей Отец водил их. И денежек и золота много имели, и богато жили мы с вами». [Дощечка 5а (с. 189) (II 5а, с. 58)]

Выпишем из этого отрывка важные события:

1. А там и двинулись мы (из Карпат) к восходящему солнцу и к Непре (Днепру) пошли.
2. И там поселились они и пятьсот лет все сами собой управлялись (До Дира).
3. Еще Орей отец водил их.

По нашим летописям известно о смерти Аскольда и Дира в 882 году. Пятьсот лет до Дира — это 382 год.

В «Будинском изборнике» тоже говорится о смерти Дира:

«В год 872-й от РХ умер великий князь киевский Гордимир, и был он последним в роде великого князя Кия, нареченного Лаврикием, первого князя полянского. Гордимир — он же у полян Гордир, у варягов Гирдир, у армян и персов Олдир, а в народе Дир, потому что много струпьев на его лице и глаза незрячие от греческого огня, принял схиму перед своей кончиной и был назван Ильей, потому что умер в день святого Ильи Пустынника Египетского, 8 января, и отдал ему свою душу; ...так, крещение он принял 15 апреля 830 года как Андрей, а по окончании жизни принял схиму как Илья 8 января 872 года; и всех лет его жизни было 74... И принял власть Аскольд, он же Айскалд, названый сын Олдира, и сотворена была лития по князю Олдиру, а в крещении — Андрею, и похоронен он в храме Святой Ирины, рядом с могилами жены Ирины и внука Борислава, ...как Илья-схимник...»

Русы вышли с берегов Днестра в 370 году и пришли к Оковскому лесу (Овручу в Древлянской земле и Полесью), а затем к Днепру в 381 году. С момента исхода до смерти Дира прошло 502 года. Автор «Велесовой книги» весьма точно указал время исхода Русов с берегов Днестра и Дуная.

«Велесова книга» называет Дироса (Дира) греком. Отчасти это верно! Мать Дира и жена Ирина — гречанки и веру греческую он принял (БИ). Дир — киевский князь, Аскольд — его зять и старший внук новгородского князя Гостомысла от сына Сигурда.

У арабского писателя аль-Масуди имя Дира передано в форме Алдир. И тоже верно, с арабским артиклем:

Аль-Дир (Алдир, Олдир) < Дир < [Гор]дир < Горди[ми]р (Дир — сокр. имени Гордимир, как Саша от Александра и Рита от Маргариты).

Продолжение: Кто построил Змиевы валы? (часть II)

© TrueView

Сказание о письменах черноризца Храбра

trueview — Mon, 30 Mar 2026 11:37:04 GMT

⇨ home [↗]

Одним из важных источников по истории славянской письменности является «Сказание о письменах», написанное в конце IX — начале X века неким черноризцем (монахом) Храбром. «Сказание» это было довольно популярно во времена средневековой Руси, об этом свидетельствует большое количество дошедших до нас списков «Сказания».

Это сочинение древнеболгарского книжника написано на церковнославянском языке и рассказывает об особенностях славянской азбуки, об условиях ее возникновения. Сказание было посвящено доказательству того, что славянское письмо, созданное Константином-Кириллом, ничем не уступает греческому и, более того, способно передать все особенности славянского языка; в частности, в славянской азбуке были буквы для обозначения специфических славянских звуков.

Основная часть «Сказания» показывала, что многие системы письма, в том числе и греческая, возникали и развивались постепенно, а их создатели учитывали опыт своих предшественников. Создание славянской азбуки стало завершающим этапом многовекового процесса создания письменности. Черноризец Храбр писал, что Кирилл опирался на опыт создания мировых алфавитов и даже начал свою азбуку с той же буквы, что и более ранние еврейский и греческий алфавиты, но упорядочил славянское письмо и тем самым совершил научный подвиг.

Одним из наиболее сильных аргументов в пользу славянской азбуки, особенно для людей средневековья, был тот, что греческое письмо создавали язычники, а славянское письмо — «святой муж».

В настоящее время памятник известен в 89 списках XIV – XVIII веков, что указывает на широкую распространенность и популярность этого произведения. Наиболее ранняя редакция представлена Московским списком XV века, хранящимся в Российской государственной библиотеке (РГБ, Ф. 173. I. № 145. Лл.379 – 383 об.) и Соловецким списком XVII века, находящемся в собрании Российской национальной библиотеки (РЕБ, Соловецкое собр., № 913). Полный перечень и издания текстов в хронологическом порядке приводятся в книге болгарского слависта К. М. Куева «Черноризец Храбр» (1967 год).

Первый печатный текст находится в «Острожском букваре» Ивана Федорова (1578 год); второй раз трактат был напечатан также в букваре Вильно в 1621 году.

Имя черноризца Храбра было введено в научный оборот, благодаря работе К. Ф. Калайдовича, который в начале XIX века нашел болгарскую рукопись 1348 год (так называемый «Лаврентьевский сборник»), содержащую список памятника, в заглавии которого был поименован его создатель.

Сказание о письменах черноризца Храбра
Перевод В.Я. Дерягина

Прежде ведь славяне не имели букв, но по чертам и резам читали, ими же гадали, погаными будучи. Крестившись, римскими и греческими письменами пытались писать славянскую речь без устроения. Но как можно писать хорошо греческими письменами «Бог», или «зело», или «церковь», или «чаяние», или «широта», или «ядь», или «уд», или «юность», или «язык», или слова иные, подобные им? И так было долгие годы.

Потом же человеколюбец Бог, правя всем и не оставляя человеческий род без разума, но всех к разуму приводя и к спасению, помиловал род человеческий, послал им святого Константина Философа, нареченного Кириллом, мужа праведного и истинного. И сотворил он им букв тридцать восемь — одни по образцу греческих букв, другие же по славянской речи. С первой начал по-гречески: они ведь с «альфы», он с «аз». С «аз» начинаются азбуки обе. И как те подобие еврейским буквам сотворили, так и он греческим. Евреи ведь первую букву имеют «алеф», которая называет «учение». Когда приводят дитя и говорят: «Учись, вот алеф». И греки, подобно тому, об альфе говорят. И приспособилось слово речи еврейской к греческому языку. Так говорят ребенку, вместо «учения» — «ищи!», ибо «альфа» — «ищи» значит на греческом языке. И за теми следуя, святой Кирилл сотворил первую букву «аз». Та первая буква «аз», Богом данная роду славянскому для открытия к разуму уст учащихся буквам, великим раздвижением уст возглашается. А другие буквы малым раздвижением уст возглашаются и произносятся. Вот буквы славянские, как их подобает писать и произносить: «аз», «буки», «веди», «глаголь», «добро»... до «юса». Всего их — двадцать четыре, подобных греческим буквам [ А В Г Д Е З И І К Л М Н О П Р С Т Ѹ Ф Х Ѡ Ѱ Ѯ Ѳ ] а четырнадцать — по славянской речи [ Б Ж Ѕ Ц Ч Ш Ъ Щ Ы Ь Ѣ Ѫ Ю Ѧ ].

Одни говорят: «Почему тридцать восемь букв создал, ведь можно и меньшим числом их писать, как греки двадцатью четырьмя пишут». И не ведают, сколькими пишут греки, ибо хотя есть двадцать четыре буквы, но не наполняются лишь ими книги, но прибавлено двугласных одиннадцать, и в числах еще три: (шесть), (девяносто) и (девятьсот), и собирается их тридцать восемь. Так же, по тому подобию и образу, сотворил святой Кирилл тридцать восемь букв.

Другие же говорят: «Для чего славянские буквы? Ведь их не Бог сотворил, не его апостолы, они не исконные, как еврейские, римские и эллинские, которые от начала суть и приняты Богом».

А другие думают, что Бог нам сотворил буквы, и не ведают, что говорят, окаянные. И будто на трех языках Бог повелел буквам быть, как в Евангелии писано: «И была на доске надпись по-еврейски, по-римски и по-эллински» А по-славянски не было там, потому славянские буквы не от Бога». О том, что скажем или что поведаем таким безумцам? Все скажем по святым книгам, как научились по ним, все по порядку бывает от Бога, а не единожды было. Ибо Бог не сотворил сначала ни еврейского языка, ни римского, ни эллинского, но сирийский, им ведь Адам говорил, и от Адама до потопа говорили, и от потопа, пока Бог не разделил языки при столпотворении, как писано. Когда же смешались языки, и как смешались народы, так и нравы и обычаи, и уставы и законы, и искусства по народам: египтянам — землемерие, персам и халдеям, и ассирийцам — звездочетие, волхвование, врачевание, чарование и все искусства человеческие; иудеям же — святые книги, в которых писано, как Бог создал небо и землю, и все, что на ней, и человека, и все по порядку, как писано; эллинам — грамматику, риторику, философию. Но изначала эллины не имели для своего языка букв, а финикийскими буквами писали свою речь, и так было долгие годы. Палимед же после пришел. Начав с альфы и виты, шестнадцать букв только эллинам обрел. Прибавил к ним Кадм из Милета буквы три. Так много лет девятнадцатью буквами писали. И потом Симонид обрел и прибавил две буквы, Эпихарий же, толкователь, три буквы обрел, и собралось их двадцать четыре. А через много лет Дионисий Грамматик шесть двугласных обрел, потом другой пять и другой три численных. И так многие за много лет едва собрали тридцать восемь букв. После того, когда много лет уж минуло, Божьим повелением нашлось семьдесят мужей, которые переложили Писание с еврейского на греческий язык. А славянские буквы? Их один святой Константин, нареченный Кириллом, — и письмена сотворил, и книги перевел за малые годы. А те многие, за многие годы — семеро их письмена устроили, а семьдесят — перевод. Тем же славянским письменам более святости и чести, что святой муж сотворил их, а греческие — эллины поганые.

Если же кто скажет, что не устроил их добро, потому что доделывают их еще, в ответ скажем этим: и греческие также многажды доделывали — Акилла и Симмах, и после иные многие. Легче ведь после доделывать, нежели первое сотворить. Вот если спросить книгочеев греческих так: кто вам письмена сотворил или книги перевел, или в какое время, — то редкие из них знают.

Если же спросить славянских грамотеев так: кто вам письмена сотворил или книги перевел, то все знают и, отвечая, говорят: святой Константин Философ, нареченный Кириллом, — он нам письмена сотворил и книги перевел, и Мефодий, брат его. И если спросить, в какое время, то знают и говорят, что во время Михаила, царя греческого, и Бориса, царя болгарского, и Ростислава, князя моравского, и Коцела, князя блатенского, в лето от сотворения всего мира 6363-е. Есть же и иные ответы, их же в ином месте скажем, а ныне не время. Так разум, братья, Бог дал славянам, Ему же слава и честь, и держава, и поклонение ныне и присно и в бесконечные веки. Аминь.

Заметим, черноризец Храбр сообщает, что до христианизации славяне вообще не имели письменности и добавляет: „кръстивше же ся, римъсками и грьчьскыми письмены нуждааху ся писати безъ оустроения… И тако бѣша многа лѣта». То есть славяне писали греческими и римскими буквами долгое время. В этом заявлении он обнаруживает хорошую осведомленность не только об обстановке, предшествовавшей появлению учеников Мефодия в Болгарии (где использование греческой азбуки для записи славянской речи уже имело длительную традицию), но и о ситуации, в которой в свое время оказались славянские первоучители на Среднем Дунае, где необходимые тексты (например, основные молитвы) в докирилломефодиевское время записывались латиницей. Косвенным указанием на это может служить тонкая филологическая характеристика славянской речи, достойная создателей славянской письменности: Храбр исчерпывающе перечисляет набор фонем, специфических для славянских говоров и несвойственных греческому языку: б, ж, s, ц, ч, ш, щ, ъ, ы, ь, ѣ, ю, ѫ, ѧ, указывая, что без них “како можеть сѧ писати добрѣ гръчьскыми писмены богъ, или животъ, или sѣло, или црькы, или чаание, или широта, или ѣдь, или ѫду или юность, или ѧзыкъ, или инаа подобнаа симь”.

В конце текста Храбр сообщает о времени создания Кириллом славянской азбуки. Создана она в 855-м (или 863-м?) году (в лето от сотворения всего мира 6363-е). Если учесть его же слова, что до этого времени славяне писали уже долгие годы, то нет ничего удивительного в существовании более древнего письма по типу «Велесовой книги».

В 860 году Константин (Кирилл) был направлен с миссионерскими целями ко двору хазарского кагана. Согласно житию, посольство было направлено в ответ на просьбу кагана, обещавшего, если его убедят, принять христианство. Во время пребывания в Корсуни Константин, готовясь к полемике, изучил еврейский язык, самаритянское письмо, а наряду с ними какое-то «русьское» письмо и язык. Диспут Константина с мусульманским имамом и еврейским раввином, состоявшийся в присутствии кагана, согласно «Житию» кончился победой Константина, однако каган веру не поменял. Арабские источники и «Письмо Иосифа» дают иную картину: победителем в диспуте был признан раввин, который стравил Константина с имамом и, выждав, когда они дискредитируют друг друга перед каганом во взаимном споре, затем доказал кагану преимущества иудейской веры.

Иногда утверждается о существовании славянской письменности до Кирилла и Мефодия, с опорой на отрывок из жития Кирилла, в котором говорится про книги, написанные «русскими письменами»:

«Жил же здесь некий самаритянин и, приходя к нему, спорил с ним. И принес книги самаритянские и показал ему. И попросив их у него, Философ затворился в храме и стал молиться. И получив разумение от Бога, начал читать книги без ошибки. Увидев это, вскричал самаритянин громким голосом и сказал: «Поистине те, кто в Христа веруют, быстро приемлют Дух Святой и благодать». Сын же его крестился тогда, а после того и сам он крестился. И нашел Философ здесь Евангелие и Псалтырь, написанные русскими письменами, и человека нашел, говорящего той речью. И беседовал с ним и понял смысл языка, соотнося отличия гласных и согласных букв со своим языком. И вознося молитву к Богу, вскоре начал читать и говорить. И многие изумлялись тому, славя Бога».

«Велесова книга» также рассказывает о миссии Кирилла:

«Если б сколько-нибудь бить посмелее нам, так Греки наполовину станут такими, что не имеют силы той и все обабились, а у таковых мечи-то тонкие и со щитами легкими, и быстро такие выдыхаются и на землю кидаются тут по слабости своей. Потому как помощи от василевсов нет им, и на защиту свою самим вставать им. Тут Сурожь будет наша; иных, а будет наша, и никого мы ихних слушать не должны. Говорят они, что установят нам свое письмо, чтобы его мы взяли и утратили свое. Вспомни-ка того-то ведь Илара, что хотел учить детей-то наших, а прятаться ему пришлось в домах тех, — будто мы того не знали; учился ж нашим письменам, и как Богам нашим требы-то устраивать.» (перевод Н.В.Слатина) [Колi бохом Кельще бiте осмелэ, тако Грьцiе пол уставе се за тоiе, яко не iмящуте сылу ту а соуть обабенще, а такве меча iмяi тенка а съ щiте легька, о бързо се она выще се i земе кыдаi ту о слабоще све. Бо нэсте iхма помоще од васiлiсех, а длжнева само стате на захiще све. Ту Суренже наше бодэ; iна, а бодэ наше, а нiква не iмяхом сленхащете iхва. Жеще она, бо уставе на ны пысьмено све, абы яхом оно а тращехом све. Оспомынье ту бо ть тен Iларе, iжь хощяшеть уцете дэтэ наше, [а] должен ста ховате сен во домьэх овэх, а бяхом го не зна; уцлеща на нашь пысьма, а нашэм Бзэм правiте требiщья].

В «Велесовой книге» прямым текстом говорится о существовании письма более древнего, чем созданная Кириллом азбука. В указанном фрагменте упоминается человек по имени Илар, пожелавший учиться славянским письменам. Илар — иллириец. Кирилл был выходцем из Иллирии в соответствии с географическими представлениями той эпохи. Фессалоника, в которой родился Кирилл, долгое время была столицей преторианской префектуры Иллирия.

Некоторое время назад на одном из аукционов были выставлены новые дощечки по типу «Велесовой книги». Теперь можно воочию увидеть, как выглядели «русские письмена». Более подробно можно прочитать здесь.

© TrueView

О Руская землѣ! Уже за шеломянемъ еси!

trueview — Mon, 30 Mar 2026 05:27:59 GMT

⇨ home [↗]

До сих пор среди исследователей «Слова о полку Игореве» не прекращается дискуссия вокруг значения загадочного слова «шеломя». За шеломянем находилась Русская земля: «О Руская землѣ! Уже за шеломянемъ еси».

На территории Украины зафиксированы топонимы: с. Шеломьниця возле древнерус. Котельницы, ныне с. Стара Котельня Андрушивского р-на Житомирщини; с. Шоломки Овруцкого р-на Житомирщини, упомянутое в источниках под 1622 г.; Шеломыньское поле во Львовской земле упомянуто под 1386 г. Словарь-справочник «Слова» сообщает, что шеломя — это холм, гора, цепь холмов, а также может обозначать даль или высоту горизонта [вип. 6, 1984, с. 176]. В словаре В. И. Даля (ТСЖВЯ): Шоломя — арх. вят. горка, пригорок, холм, курган или взлобок, лобное место, возвышенность. Шелом — взлобок, бугор, холм, шиш. Доп. к «Опыту»: Шелом — утес. Казан.

Упоминается в летописях:

1151: И тако поиде Гюрги за шоломя (в др. списках: соломя) с полкы своими, Вячьславъ же, Изяславъ и Ростиславъ поидоша по немъ на верхъ озера, хотяче ся бити с нимъ [Ипат. лет., 435 (XV в.). 1].
1184: Наворопници же перешедше Хоролъ, взиидоша на шоломя, глядающе, кдѣ узрять ѣ (половцев). Коньчакъ же стоялъ у лузѣ, его же ѣдуще по шоломени оминуша [Ипат. лет., 635—636].
1380: Нечестивый же царь Мамай съ пятма князи болшими взыде на мѣсто высоко, на шоломя, и ту сташа, хотя видѣти кровопролитие человѣческое и скорую смерть [Ник. лет., XI, 59 (XVI в.)] [2].

В других славянских языках: хорват. sleme ‘вершина горы, горб’; словен. sleme ‘горный хребет’; чешск. slemie ‘гребень горы’ и т.д.

Традиционно исследователи сходятся во мнении, что шеломя — это холм, возможно, большой и является однокоренным с шелом ‘шлем’. Однако, слово холм также встречается в тексте «Слова …»: «Наступи (Святослав) на землю Половецкую, притопта хлъми и яругы, взмути рѣкы и озеры, иссуши потокы и болота». Зачем два слова c одинаковыми значениями использовать одновременно? Как правило, синонимы все-таки отличаются в оттенках.

Холм и шеломя — однокоренные, но пришедшие в язык разными путями. Шеломя и шелом — корневые (не однокоренные) паронимы.

▸ Холм ‘высота’ ~ др.-гр. κολώνη ‘высота, холм; могильный холм, курган’, лат. collis ‘холм, гора’, celsus [< *cello ‘поднимать’, excello, praecello] ‘высоко поднимающийся, высокий, высокопоставленный, возвышенный, благородный высокомерный, надменный’. Лит. kelti ‘поднимать’, майя che’ ‘подниматься, возвышаться’, кит 起 [qǐ] ‘вставать; подниматься; трогаться (с места)’, халх., бур. хали-, калм. халь- ‘переливаться через край; выступать из берегов, поверх льда; взлететь вверх, парить в высях (о птицах); (перен.) умереть’, др.-тюрк. qalï- ‘подниматься, взлететь; прыгать, скакать’. Лат. collis ‘холм, гора’, ит. collina, лит. kalnas, англ. hill, др.-англ. hyll, др.-нид. hille, н.-нем hull ‘холм’, др.-с.-герм. holnis ‘маленький островок’, русск. холм, серб. кланац, слов. klanec ‘гора’, кет. холесь ‘холм, бугор’, аймара qullu ‘холм’, южный сан kélè ‘гора’. Лат. caelum, caelus, исп. cielo, порт céu, алб. qiell, атайял. kāl, майя chan, kan ‘небо’.

▸ Соломя, Соломянь (Шеломя, Шеломянь) ‘вершина, верх, верхняя точка’ < лат. columen [одного корня с celsus] ‘вершина; верх, конёк; подпора, столб, стойка’, culmen [из columen] ‘верх, вершина, верхушка, высшая точка; макушка’, collum ‘шея, горлышко, горный перевал’, columna ‘колонна, столб’; др.-греч. κολώνη ‘высота, возвышение, холм; могильный холм, курган’. В более древнем Хлебниковском списке Ипатьевской летописи встречается сатемная форма соломя (от лат. columen ‘вершина; верх’). Соломенская улица и одноименная площадь расположены в Соломенском районе Киева на возвышенности, являясь частью высокого правого берега Днепра. Она представляет собой холмистую местность, возвышающуюся над долиной реки Лыбедь.

Англ. culmination "кульминация, зенит, наивысшая точка, высшая степень, вершина, венец", climax "(наи)высшая точка, верх, кульминация", фр. culmen "(мед.) вершина мозжечка", culmination "кульминация, прохождение через меридиан", ит. culmine "вершина", culminazione "кульминация", нем. kulmination "высшая точка, вершина; кульминация", исп. culminación "кульминация", исп. (Лат. Ам.) clima "апогей, наивысшая точка, кульминация", порт. culminação "кульминация", culminância "кульминация, высшая точка, высшая степень", норв. kulminasjon "кульминация", пол. kulminacja, укр. кульмінація "кульминация".

В своем этимологическом словаре Макс Фасмер утверждает, что др.-русск. шеломъ ‘шлем’ заимствовано из др.-герм. *helmaz (готск. hilms ‘шлем’, др.-в.-нем., ср.-в.-нем. hëlm, др.-сканд. hjalmr ‘шлем, копна сена с навесом», которые родственны др.-инд. c̨árman- ‘защита, покрытие’. Я не соглашусь с версией о родстве с др.-инд. c̨árman- и возникновением слова *helmaz в древне-германском языке. Уже в аккадском языке встречается hulijam, huliâm — ‘шлем; род кастрюли для варки пищи’, шумерологи предполагают заимствование.

Плетеные шлемы в древности изготовляли из кожи, тростника, лозы или толстых веревок, обеспечивая легкую, амортизирующую защиту, часто усиленную металлическими пластинами. В качестве материала использовались кожаные полосы, тростник или прутья, которые переплетались для создания жесткой структуры. Часто такие шлемы обтягивались кожей для защиты от влаги. Такие шлемы были характерны для легких воинов, которые нуждались в мобильности. Они хорошо поглощали удары тупым оружием. В Древней Греции существовали пилосы — конические шлемы, которые изначально могли изготавливаться из кожи, а затем из бронзы, повторяя форму плетеных шапок. Плетеные основы (подшлемники) использовались под металлическими шлемами для комфорта и дополнительной амортизации. Плетеный шлем был доступной альтернативой полностью бронзовым или железным шлемам, обеспечивая приемлемый уровень защиты для легковооруженных воинов.

Геродот в своей «Истории» (Книга VII. Полигимния) несколько раз упоминул плетеные шлемы: «63. Ассирийцы в походе носили на голове медные шлемы, своеобразно сплетенные каким-то трудно объяснимым способом... 72. Пафлагонцы шли в поход в плетеных шлемах, с маленькими щитами и небольшими копьями; кроме того, у них были еще дротики и кинжалы... 79. Мары носили на головах плетеные туземные шлемы. Вооружение их — маленькие кожаные щиты и дротики. У колхов же на головах были деревянные шлемы; они носили маленькие щиты из сырой кожи, короткие копья и, кроме того, еще кинжалы... 89. ...Египтяне же выставили 200 кораблей. Они носили плетеные шлемы, выпуклые щиты с широкими [металлическими] ободьями, морские [абордажные] копья и большие секиры. У большинства были панцири и длинные ножи.»

Плетеные (ажурные, решетчатые) шлемы — уникальный тип защитного вооружения германских и сарматских воинов эпохи Великого переселения народов и Меровингов (IV–VII вв. н. э.). Они представляли собой каркасную конструкцию, имитирующую переплетение полос, что обеспечивало прочность при небольшом весе и эстетичный вид, часто украшались драгоценными металлами. Ажурные шлемы изготавливались из железных полос, соединенных в виде решетки, заполнявшей купол шлема.

Вероятно, в глубокой древности германцы, как и многие другие племена, изготовляли плетеные шлемы, что и отразилось в названии:

▸ Др.-герм. *helmaz (готск. hilms, др.-в.-нем., ср.-в.-нем. hëlm ‘шлем’) < др.-греч. χήλευμα ‘плетеное изделие’, χηλῐνός ‘плетеный’, χηλεύω ‘плести’ (κράνεα χηλευτά Her. плетеные шлемы), χηλός ‘сундук, ларь’. Ахиллово (пяточное) сухожилие — самое мощное в организме, соединяет икроножные мышцы с пяткой. Плетение в пятке или сплетение сухожилий обычно относится к сложной анатомической структуре прикрепления ахиллова сухожилия к пяточной кости. Др.-греч. χηλή ‘копыто; клешня; лапа или коготь’, англ. heel ‘пятка, каблук’, др.-англ. hēla; родств. др.-норв. hæll, др.-фризск. hêl ‘пятка’. Согласно греческим мифам, великий герой Ахиллес погиб от стрелы, пущенной Парисом (или богом Аполлоном) в его пятку — единственное уязвимое место, которое не омыли водами священной реки Стикс при рождении.

Трудно сказать, из древнегреческого или германских языков пришло к нам слово шлем (шелом).

Вблизи современного города Изюм возле реки Сальница находится Изюмский курган («Кременная гора», «Кременец»), за который выступила в степь Русь. Об этом и говорится в «Слове»: «О, Русская земля! Уже за шеломянем еси!». Гора Кременец является самой высокой точкой Харьковской области. Её высота 218 м над уровнем моря и 160 м над Северским Донцом. Гора является геологическим памятником природы, интересна обнажениями верхнемеловых и юрских пород с многочисленными останками органического мира. В XIV веке на вершине горы располагалось татарское укрепление — «кермен» («Гезун Кермен»), остатки которого ещё были заметны до конца прошлого века. Название, видимо трансформировалось в созвучное русское слово и дало имя горе Кременец. Позже это место занимали русские дозоры.

Предыдущая версия

© TrueView

...погрузи жиръ во днѣ Каялы, рѣкы половецкія

trueview — Sun, 29 Mar 2026 10:21:07 GMT

⇨ home [↗]

Среди «тёмных» мест «Слова о полку Игореве» (СПИ) есть одно, которое, несмотря на понимание всей лексики, продолжает оставаться загадочным. Узнав о поражении похода на половцев, немцы, венецианцы, греки и мораване «...поютъ славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жиръ во днѣ Каялы, рѣкы половецкія, рускаго злата насыпаша».

Что на Руси называли жиром? У слова было так много значений, что до сих пор учёные не договорятся, какое из них считать первым. В этимологическом словаре Г. А. Крылова говорится, что жиръ восходит к той же основе, что и глагол «жити» в значении «кормиться» и в исходном значении существительное жиръ относилось к пище. Л. В. Успенский в подтверждение этому напоминает о знакомой каждому рыбаку фразе: «рыба жирует», что значит «кормится». Исследователи уточняют, что жиръ не просто так связан с глаголом «жить». Первоначально словом называли «нажитое», «изобилие в доме и пище». Слово жиръ носило положительную окраску и считалось хорошим предзнаменованием для ребенка — многие древнерусские имена содержат этот корень: Жирослав, Жировит, Домажир, Нажир, Жирочка. В дальнейшем положительный смысл сменился на противоположный (то, что нажито сверх меры): «не до жиру, быть бы живу», «лопнуть с жиру» и «беситься с жиру». Последнюю фразу мы воспринимаем как «капризничать, привередничать от пресыщения, безделья, а также от сытой и богатой жизни». У Максима Горького в «Стороже» читаем: «Не обращайте внимания на этих людей... просто они... с жиру бесятся.»

Исследователи «Слова» пытались истолковать слово жиръ наиболее достоверно и увязать с великорусскими диалектами, как правило, северными. Приводили в примеры псковское жир ‘большое количество, множество чего-либо’, архангельское и вологодское жира ‘хорошее житьё, довольство; зажиточность, домовитость, хозяйство; дом со всеми животами и имуществом’, жирова ‘имущество’, жирушка ‘жизнь’ из свадебных песен [1, с. 96], [2, с. 55], [3, с. 268–270], [4, с. 206], [5, с. 206]. Жиръ связывался с миром и благоденствием в старые времена [6, с. 131], [7, с. 256–258], жертвой [8, с. 284], счастьем и долей [9, с. 78].

В «Слове о полку Игореве» жиръ означает богатство, изобилие, роскошь, нажитое имущество, добычу [10, с. 86–87]. Подтверждающие такое толкование соответствия обнаружены в современных русских народных говорах, например, в брянских: жир ‘достаток, богатство’: «Многа жыру у яго, багатства, их багачькъми и звали», «У Мархвушки жыру многа: бърахло багатъе, хата харошъя, пятистенник пат шыхвер, уси завидъвъють», «Люди дивуюцца, што я так жырна жыву, нидѳ ни работъю, а пъгаловье диржу, дених зърабатывъю, а вът не видють, што весь-та жыр слезами и потъм» [11, с. 86–87], [12, с. 97].

Для понимания значений слова жиръ обратимся к древнегреческому языку, в котором жизнь выражается двумя словами ζωή и βίοτος. На глубоком уровне первое слово является однокоренным с русск. жизнь, лат. vita, санскр. giva, givata, а второе — с глаголом быть и существительными бытие, быт, обилие, избыток: др.-греч. ζωή, ион. ζόη, дор. ζωά и ζόα, эол. ζοΐα ‘жизнь; средства к жизни, средства пропитания; образ жизни; имущество, достояние (ζωὴν καταφαγέειν Hom.)’; βίοτος ‘жизнь; средства к существованию; имущество, добро; мир, свет, люди’, βιοτεία ‘образ жизни; средства к жизни’, βιόω ‘жить, проводить жизнь’, βιοτεύω ‘жить; добывать себе пропитание, кормиться’.

Оба слова, ζωή и βίοτος, отражают не только жизнь как таковую, но и все те значения, до которых догадывались наши исследователи: кормиться, имущество, достояние, добро, богатство. Уже Гомер писал о жизни как достоянии (ζωὴν καταφαγέειν). Вполне возможно, что все эти тонкие значения стали известны на Руси с принятием христанства и доступностью греческой литературы. Да и в силу диалектности само слово жиръ ‘добро, достояние’ могло быть прямым заимствованием греческого ζωή.

Б. Кустодиев, «Купчиха за чаем», 1918.

[1]. Буслаев Ф.И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства, т.1: Русская народная поэзия, Санкт-Петербург, 1861.
[2]. Соч.: Слово о полку Игореве / Издано для учащихся Николаем Тихонравовым. М., 1866.
[3]. Барсов Е.В., Слово о полку Игореве как художественный памятник Киевской дружинной Руси: Изследование, том III: Лексикология «Слова». А-М., Москва, 1889.
[4]. Чернов А. Ю. Хроники изнаночного времени. «Слово о полку Иго- реве»: текст и его окрестности. — СПб.: Вита Нова, 2006.
[5]. Югов А. К. «Слово о полку Игореве». М.: Моск. рабочий, 1975.
[6]. Никитин А.Л., Наследие Бояна в «Слове о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI–XVII веков. — М.: Наука, 1978, с. 112–133.
[7]. Никитин А.Л. Точка зрения: Документальная повесть, Москва, 1985.
[8]. Keenan Edward L., Josef Dobrovský and the Origins of the Igor’ Tale, Cambridge, 2003.
[9]. Потебня А.А., Слово о полку Игореве: Текст и примеч.: с доп. из черновых рукописей «О Задонщине»; Объяснение малорусской песни XVI века, Харьков, 1914.
[10]. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». Составитель В. Л. Виноградова. Вып. 2. Д—Копье. Под ред. Б. Л. Богородского, Д. С. Лихачева, О. В. Творогова. Л., 1967, вып. 2.
[11]. Кроме того, зафиксировано (без указания места) В. И. Далем (Толковый сло варь живого великорусского языка, т. I).
[12]. Козырев В. А. Словарный состав «Слова о полку Игореве» и лексика современных русских народных говоров // «Слово о полку Игореве» и памятники древнерусской литературы. Л., 1976. С. 93 (ТОДРЛ. Т. XXXI).

© TrueView

...лелѣютъ месть Шароканю (Шарафканю)

trueview — Sat, 28 Mar 2026 12:37:38 GMT

⇨ home [↗]

Се бо готскія красныя дѣвы въспѣша на брезѣ синему морю, звоня рускымъ златомъ, поютъ время Бусово, лелѣютъ месть Шароканю.

Шарукан (Шарокань) — половецкий хан, возможно, сын хана Осеня, о смерти которого ПВЛ сообщает под 1082, дед Кончака. По «Джагфар Тарихы» оригинальное имя Шарукана — Шарафкан. Имя двухосновное: Шараф + кан ‘хан’. Слово ‘шараф’ имеет арабское происхождение (араб. شَرَفٌ, sharaf) и означает ‘честь, достоинство, благородство, высокое положение’. Оно широко используется в арабском, персидском, тюркских и мусульманских культурах как нарицательное существительное, а также как компонент имён (например, Шараф ад-Дин — ‘честь религии’).

Др.-русск. словом ханъ Афанасий Никитин называет губернаторов в Бахманийском султанате. В Ипатьевской летописи встречается слово канъ, в Суздальской — каанъ. Тюркский титул qan фиксируется в орхонской Книге гаданий IX века, в китайских источниках — с X века. Тур. kan, чагат. خان /ẋаn/ — ‘хан, император’.

Титул хан, как князь в славянских языках и конунг в германских, имеет такое же значение — Кровь (в смысле родства), Кровник, Кровный, Родич, Родной:

Русск. канъ < тат. кан ‘кровь; кровь (о близком кровном родстве)’, казах. қан ‘кровь’, тур. kan ‘кровь’, kanlı ‘кровавый, кровный’. Др.-тюрк. qan ‘кровь’, азерб. qan (ган; قان), башк. ҡан, долганск. каан, казахск., шорск. қан, алтайск., караим., кирг., ногайск., тат. кан, каракалп., кр.-тат. qan, карач.-балк., кумыкск. къан, османск. قان (kan), тофалар. ӄан, тувинск., хакас. хан, тур., гагаузск. kan, туркм. gan, узб. qon [қон], уйгурск. قان (қан; qan), якут. хаан ‘кровь’; эламск. san [sa-an] ‘кровь’, лат. sanguis ‘кровь; кровное родство’, ит. sangue ‘кровь; родство’, фр. sang ‘кровь; род, происхождение; родство’, исп. sangre, порт. sangue ‘кровь, род, племя, происхождение’, кит. 亲 [qīn] ‘родной; кровный; близкий’.

© TrueView

...начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ мѣстомъ

trueview — Sat, 28 Mar 2026 07:44:37 GMT

⇨ home [↗]

В «Слове о полку Игореве» встречается выражение «мосты мостити»: «Орьтмами, и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ мѣстомъ», что означает использование половецких одежд для обустройства пути через болотистые места.

Слово мост — общеславянское и восходит к праславянской форме *mostъ, обозначавшей переправу, плотину или настил. Др.-русск. мостъ «мост, плотина, уличная мостовая, судовая палуба», ст.-слав. мостъ, русск. мост, укр. мiст, болг. мост, сербохорв. мо̑ст, словенск. mȏst «мост, мостки», словацк., чешск., польск. most, в.-луж., н.-луж. móst «мост, мосток через болото».

Существуют разные версии происхождения слова мост. Одни считают, что слово происходит от глаголов «мести», «метать» (в значении «бросать», «перебрасывать»), буквально означая «что-либо перекинутое, переброшенное через что-то». Другие полагают родство с д.-в.-н. mast, англос. mаеst «шест, мачта», лат. mālus «мачта».

В Древней Руси мостом называли не только переправы, но и деревянный настил, пол в избах или мостовые (улицы), которые буквально «мостили» — выстилали бревнами. Поскольку слово мост общеславянское, то возникло оно еще до разделения славянских языков в IV веке.

В III веке племя венедов (славян) обитало в низовьях Дуная и на Днестре возле Лимеса (границы) с Римской Империей. Подтверждением нахождения славян в низовьях Дуная и Днестра является Пейтингерова таблица.

Пейтингерова таблица (лат. Tabula Peutingeriana, Peutingeriana Tabula Itineraria), или Пейтингерова скрижаль, — копия древнеримского дорожного чертежа мира, созданного, предположительного, не позднее V века н. э.. Эта копия была нарисована на склеенных листах пергамента (общей длиной 675 см.) не позднее начала XIII века в монастыре города Кольмар в Эльзасе. Изображены римские дороги, города, переправы и обозначены расстояния между ними. Копия была найдена в конце XVI века в архиве Конрада Пейтингера, умершего в Аугсбурге в 1547 году, гуманиста, историка и любителя древностей.

Прототип Пейтингеровой таблицы был создан в период между I веком до н. э. и V веком н. э. Предположительно Пейтингерова таблица восходит к карте Агриппы, составленной для его тестя императора Октавиана Августа. Затем на протяжении нескольких веков в карту вносились изменения и уточнения. Вероятно, карта была исправлена в IV веке, так как на ней обозначен Константинополь, названный так Константином Великим 11 мая 330 года. С другой стороны, на Пейтингеровой таблице есть изображения городов на территории современной Германии, разрушенных или покинутых после V века, что свидетельствует о том, что в V веке в неё перестали вносить изменения.

На Пейтингеровой карте венеды (славяне) локализуются в двух местах, первый раз (Venadi) с севера Карпат, второй (Venedi) в низовьях Дуная.
.

Согласно «Будинскому изборнику» князь Венд (Венед) родился в 260 году, а его внук Рус (р. 315) вывел племя к берегам Днепра в конце III века. И уже оттуда славяне разошлись до Эльбы и Волги (именьковцы). Первые памятники пражской археологической культуры, найденные в Полесье, датируются концом IV века и ровно тем временем, когда русы с берегов Дуная и Днестра пришли в Полесье и к Днепру. В течение следующего столетия культура распространилась по всей Европе до берегов Эльбы.

В Предгорьях Карпат и в Карпатах, где жило племя венедов-русов, камня было значительно больше, чем дерева. И этот камень в прямом смысле лежал под ногами — бери и клади.

Изначально славяне мостили гати камнем. Слово гать на санскрите означает дорогу от санскр. गति (gati) «проход, путь, ход, дорога», а в английском языке gate — «проход, ворота». Слово мост имеет латинские корни и восходит к лат. mos «камень».

Мощение камнем — древний метод создания долговечных дорог и переправ, заключающийся в укладке булыжника, брусчатки или колотого камня. Каменное покрытие обеспечивает высокую прочность и износостойкость. Использование природного камня (гранита, песчаника, известняка) гарантирует мосту или мостовой способность служить столетиями.

В Северном Причерноморье существовали многочисленные древнегреческие города. Их жители владели технологией дорожного строительства, о чем можно судить по открытым археологами мощеным городским улицам (города Пантикапей — современная Керчь, Горгиппия — Анапа, Фанагория и Гермонасса на Таманском полуострове и др.). Улицы мостили каменными плитами, положенными насухо без раствора, переулки — щебнем и черепками разбитых сосудов. Древние римляне строили многослойные дороги, мощенные камнем (плитами из гранита, известняка или базальта), что обеспечивало их долговечность на столетия. Технология включала песчаную подушку, слои щебня, бетона и финишное покрытие из плотно подогнанных камней, часто с использованием пуццоланового цемента.
.

Апиева дорога.

В «Велесовой книге» (ВК) обнаружена пара сюжетов об исходе Русов с берегов Днестра к Киевским горам.

⇨

• ...волошские (римские) воины пошли на нас... [(12—15) ... вълосе воi iдяшуте на ны...]
• Вот, треба наша в эти дни есть у нас, как у Отцов наших. На берегу Днестра и у Роси (Русавы-Раввы?) грады имеются. И вот Русичи пошли от Белой Вежи (древней Тиры в устье Днестра) и от Роси на Непрскую (Днепровскую) землю, и там Кий создал град Киев. И собрались вместе Поляне, Древляне, Кривичи и Ляхи в кучу Русскую и стали все Русичи [(16—19) Се, трябо няшя о се дене iмэхомь, яко Оце нашя. О по Нестьем брезi i оу Росэ грде iмяще бяшут. I се Руштi iдьша от Бэлы Вяже i од Росiе о Непре земэ i тамо Кые утворе грд Кiев. I се соуколiще Поляны, Древляны, Крвiще i Ляхъве на кущу Руську i ста Русiцi] [Дощ. 33].

⇨

• Сурья светит на нас и к нам, и видим всё... Во-первых же, слава Сурье (Солнцу), Снопу-Деду (Сварогу), которые зло изгоняют...
• Злое племя дасов (гуннов) поднялось из этой тьмы. И это злое племя на Пращуров наших налетело... и напало, и многие явились пораженные и умерщвленные.
• И тот Орей Старый Отец и говорит: «Идём из той земли, где Гунны наших братцев убивают. В час этих зверств кровь льется. И скот наш они крадут, и убивают детей.»
• И сказал то Старый Отец, и мы направились в другую землю, которая медом и молоком течет. И есть земля та... и все отправились. А сыновья три Орья были Кий и Пащек, и Хоровато, откуда три славных племени проистекли. Сыновья те были предводители храбрые дружин, и так все и уселись на коней, да и отправились... За ними ж едут дружины молодежи, скот, коровы, повозки бычиные и овцы... И дети шли, и старцы, и матери, и женщины, как немощные люди.
• Так шли они на полдень к морю и мечами разили врагов. Шли до гор великих и до травных равнин, где было злаков множество.
• Там они и поселились с Кием, который Киева строитель был. Там ведь и была столица русская... Многой крови стоил исход тот Славным. А они пренебрегали скверным, что случалось и двигались, куда им Орей говорил. Потому как кровь ведь та своя, и кровь наша про то же говорит, что мы есьмы все Русичи. Не слушайте врагов, что говорят, что вы не добродетельны... От Орея Отца мы происходим и т...

• Суря свэтi на нь а до нь, а вiдiмо всящская... перве бо слва Сурiу, Стлу Дiду, етень iждене злая...
• Iз тея темэ iзды ся iздыбщше се зло племено дасуво. А то зло племено на Пращурi наша натецэ... i налэзе i я ся мнозе утщенi а умарженi.
• А тоi Орiе Стар Отець рэще: «Iдемо од земэ тоя, iдэже Хунiе наша братчi забiуть. то бо то крвiвi о щас тi звэршi. [i] скотi наша крадщi а дэцi збiящi».
• А то бо то Стар Оцець рэк, а тещахом до iнiя земэ, якова теще меды i млецiма. А iесь та земэ ... а тещаху всi. I сынове трiе од Орiю бяшетi Кiе, Пащек а Горовато, окудь трiе слвнi племены iсткша. Сынове бящi хъробрiе водщi дроужiном, а тако се сэдше на комонiя а тэщаху... За нь эде дружiны младенчi, скотi, кравi, повензы быщi а овцщi... Тэщашетi дэцкi, староцi, матере, женi, якоже марънiе людя.
• Тако iдэша до плоуднэ до морэ я мещема разiща врзi. Iдша до горе вълiкiя а до пудi травнiя, iдеже бящетi злакоум мнозэма...
• Тамо се усве се Кiе, iже бящ строiщем Кiiву. Тато бя стл Русек... Многiя крвэ стоiща тоi iоход Слвяном... Ан тiе не брегоша злом а тэкъшя, камо орiе рэксте i. Бо крвень е сьва тая, а крявь наше про то рщеще, жесьмы всi есьмэ Русiщi. Не слоухате се вразэм, iже рекут нэ сте доблiя... од Оце Орiе iдемо а т... [Дощ. 4г].

А так описывает события «Будинский изборник» (БИ):

⇨

О старейших русских и словенских князьях, которые пришли на Днепр в год 380-й от РХ, при цезаре Феодосии Великом, со своими родами.

Некогда, еще при цезаре Феодосии Великом, пришло от Днестра на Днепр племя русичей, а с ними братья-князья Белояр, Боримир и Святомир, и Радимир, и сестра их Порусия, все они — дети Руса, сына Богумира; и от этих князей начались колена полян и древлян, и вятичей, и радимичей, и бужан…

[О кънязЪхъ старЪiшiхъ Рустiiхъ а СловЪнъскiхъ iже прiгрядЪ на Словутiчь въ лЪто 5888 от СМ прi цЪзарi ФЪодосii ВЪлiемъ а съ родомъ своя.

Въ нЪкiя лЪта ешьтЪ прi цЪзарi ФЪодосii ВЪлiемъ прiiдЪ от Данастрi на Словутiчь пълЪмя РусiчЪй А кънязi iхъ адЪлъфii БЪлояръ Борiмiръ а Святомiръ а Радiмiръ а адЪльфiя iхъ же Порусiя iже чада РусовЪ сынЪ БогумiровЪ А от сiхъ кънязi зача колЪна суть полянЪ а дърЪвлянЪ а вятiчЪ а радiмiчЪ а бужанЪ…]

До 370 года от РХ племена русичей и словен, жившие на Дунае и Днестре, великие нужды и горести терпели от Рима и от их цезарей Валенты и Феодосия, которые пленных русичей превращали в рабов, и те от жизненных тягот умирали в железных цепях на римских дорогах.

Но в год 370-й от РХ собралось вече и старейшие русичи решили всем родом двинуться к востоку, к Словутичу, и вот поднялись все колена русичей и словен и с детьми и женами, и скарбом, и скотом мелким, и коровами, и конями, и с возами пошли к Словутичу, а воины словенские и русские шли во многих оборонительных отрядах, охраняя обозы от нападения римлян и греков, и так они шли к Днепру.

А когда пересекли Буг в год 377-й от РХ и подошли к реке Равице, умер старейший Рус, младший сын Богумира, и могила его есть до сих пор на берегу Равы-реки.

После смерти Руса вождем стал Белояр, первенец Руса и внук Богумира, и пошли эти племена и весь народ к Днепру, на восток, и в год 381-й от РХ пришли к лесу Оковскому, и древляне с Боримиром там осели, Святомир же с вятичами пошел за Днепр на восток, а Радимир с радимичами — за Днепр к северу» [вятичи < Вятко < *Святко < Святомир, радимичи < Радимир].

Старший Белояр родил Орея и Кышека и Твердислава и на берегу Днепра, у переправы, начал строить малый городок и нарек его Белояров брод, но потом назвали его Белоброд, и дани и плату брали, и поставили нa перевозе охрану сильную и башни возвели из тяжелых камней…, а чужим людям давали ладьи для переправы за немалую плату, и питье и еду, и пищу тоже давали за плату; …после смерти Белояра первенец его Орей и внук Лаврикий начали строить дома на холмах, и этим городок разросся, а у переправы возчики правила установили, и стены вокруг города построили, и так было при Орее…После смерти Орея дети его младшие Пашек и Гороват и роды их ушли за горы Карпатские и Угорские, к родственникам, это племена чехов и хорватов, и живут они там и поныне…

[СтарЪйшiй БЪлояръ родi ОрЪя а КышЪка а ТвЪрдъслава А оу СловутiчЪ на бърЪзЪхъ аже оу ПьрЪвозi зача зiжьдатi гърадъкъ малый А наречЪ яко БЪлояръвъ Бъродъ аць послЪжьдЪ БЪлобъродъ А данi а мъзъды възiмаа а оуставi на ПьрЪвозi коустодiе кърЪпъкоЪ а заборолы сътворi iзъ камЪнiевъ тюжькъ… а чадi чюжiмъ ладii въдаяху на ПьрЪвозi а за мъзъды не малыя а пiтiЪ а ядiЪ а сънЪдi такожьдЪ вiру iмутъ… По оуспЪнiю же Белояра съварахъ Ъго ОрЪй а вънучЪ Лаурыкiй поча зiжъдатi домы на верЪтiяхъ А сЪмъ гърадъ разъдъбрЪ а оу ПьрЪвозi вожанЪ дъля кiнЪсь оуставi а гъродънiцЪ въкроугъ гърада зiжьдатi А тако бысть прi ОрЪЪ… По оуспЪнiю же ОрЪЪву чада Ъго мЪзiнi ПашЪкъ а Гъроватъ а роды iхъ оушЪдъ за цЪпi КаръпЪнътскыя а Оугоръскыя къ блiжiкъмъ Сь плЪмЪнъ въ ЧЪхы а ХъръватЪ А сущЪ тамо додънЪсь а прозваша ся яко ЧЪхы а ХъръватЪ въ прЪдЪлахъ сiхъ…]

До сих пор никто не переводил Нестье как Днестр. Во всех переводах и исследованиях Нестье отождествляли с Днепром, а Белую Вежу помещали на Дону. На молдавском языке Днестр — Nistru. Белая Вежа — это греческая колония Тира — современный Белгород-Днестровский, в прошлом турецкий Аккерман (тю. ак ‘белый’ + керман ‘крепость’). В дословном переводе Белая Вежа означает Белый город.

Аммиан Марцеллин упоминал реку Данастий (Danastium, Днестр) в контексте событий, связанных с готами и гуннами. Он писал о переправе готов через Данастий под предводительством Алафея и Сафрака, а также об их столкновениях с гуннами. По сообщению Марцеллина, Алафей и Сафрак потеряв надежду отступили к Данастию, а в 376 году переправились через Дунай на территорию Восточно-римской империи. Там они участвовали в 378 году в битве с императором Валентом при Адрианополе; конница Алафея и Сафрака удачным маневром решила исход этой битвы в пользу готов.

В 371 году гунны Баламбера пришли из-за Волги и покорили аланов на Дону (танаитов), а затем в 373 году разгромили остготское государство Германариха на Днепре и заняли Паннонию. Об этих гуннах и рассказывает «Велесова книга». Сначала Русы сражались с римлянами, а потом еще и с гуннами.

В ВК и БИ изложена одна и та же история исхода Русов с берегов Днестра к Киевским горам. Предположим, что ВК и БИ — фальшивые источники. Автор БИ не мог скопировать из ВК сюжет об исходе, поскольку о нем не было известно до 17.06.2025 года. Также авторы не могли прийти к одной и той же идее независимо друг от друга! Вероятность такого события ничтожно мала.

⇨ Косвенно о предводителе Русов говорится в византийской хронике Псевдо-Симеона (последняя треть X века):

«Росы, или еще дромиты, получили своё имя от некоего могущественного Роса, после того как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними. Дромитами они назывались потому, что могли быстро двигаться.»

© TrueView

...на жестоцѣмъ его тѣлѣ

trueview — Thu, 26 Mar 2026 17:16:34 GMT

⇨ home [↗]

В древнерусском языке прилагательное жестокий имеет множество значений:

1. Крепкий, твердый, жесткий: Дахъ же има секиру и кошницю полну хлѣбовъ и соль, и показах има камень жестокъ, глаголя: сѣцита сдѣ и принесѣта собѣ дрова от луга [Прол. БАН XIV в., 19]. И от облистаниа ока моего въсприят и млъни естество водноя и огнь въ водѣ, и вода въ огни ни сы и оного угашают ни оно усушают, того ради млъниа солнечнаго озарение острѣишие и свѣтлѣишиа есть, и мекка вода твръжда камене жестокаго есть [Кн. Енохова 1, 27—28 (XV в. ~ XIII в.)]. Онъ по смѣрению ризы любя, азъ же красны и многоцѣнны, онъ рогоже положи и постелю жестоку, азъ же постелю мяхъку и теплу [Ж. Авр. Смол., 21 (XVI в. ~ XIII в.)]. Подлежимо же есть по осязанию тепло и студено, мягко же и жестоко, плазиво, и остро, и тупо, тяжко же и легко. Единѣм же то осязанием ся разумѣетъ [ВМЧ, дек. 1—5, 205 (XVI в.)]. Тако же силѣ прибывше и обыкшу отрочяти мягкая снѣдь ясти, по малу обучить ѝ и жестокыи хлѣбъ ясти [Там же, 247]. Безмолвию же и уединению припрягосте себе, градныхъ плищь удаляющеся, вретищемъ же острымъ тѣло свое удручяюще, и поясомъ жестокимъ чресла своя стязующе [АИ, 1, 376 (1578 г.)]. Поиде ... ногама босыма по тернию и по острому камению и жестокому пути [Пов. цар. Дин., 374—375 (кон. XVII в. ~ XV в.)]. Яко же беспрѣсмене съдеръжитъ и съставлѣетъ землю богъ, никакого же имущи жестока тѣлесе, еже ю подъпьритъ и подъдръжитъ [Шест. Ио. екз., 51 (1263 г.)].

2. Перен. трудный, тяжелый: Воистинну сие удивлению достоино: въ такои старости, и такие неудобные и жестокие пути претерпѣлъ (Феодорит) лѣтомъ плавающу ему по морю, зимою же на пруткошественныхъ еленехъ ѣздяще [Курб. Ист., 342—343 (XVII в. ~ XVI в.)].

3. Неумолимый, беспощадный, безжалостный: Како Соломонъ рече: Не буди жестокъ, ни нечьстивъ зѣло, да не умьреши въ безгодие свое [Изб. Св. 1076 г., 121—121 об]. Видѣвъ убо благыи богъ тьрпѣние и съмѣрение отрока, обрати жестокое сердце отьца его на милость къ сыну своему [Ж. Феод., 53 (XII в. ~ ок. 1088 г.)]. И оттуда въста Симонъ, грады вси пожигаша. ...Жестокъ же бы и яръ на идумеиски род, имъ же и губяше всю землю [Флав. Полон. Иерус., 350 (XVI в. ~ нач. XII в.)]. Бѣ же единъ нищь именьмь Лазарь, и лежаше прѣдъ враты богатааго и желааше наестися от крупиць падающиихъ съ тряпезы богатааго, и не дадяше ему. И видяше и богатыи, отъвращаше лице свое от него, гнушаяся его, и не рече оканьныи и жестокыи тъ, яко съ человѣкъ есть, яко же и азъ. Сл. о богаче., 30 (XII в.). Тѣмь же и сумнящеся бѣси глаголаху: Что створимъ жестокому сему, понеже зѣло биеть ны и корить ны [Ж. Нифонта, 278 (1219 г.)].

Дважды прилагательное жестокий встречается и в «Слове о полку Игореве» («въ жестоцемъ харалузѣ», «на жестоцемъ его теле»):

▸ Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ скована, а въ буести закалена;
▸ «Полечю, — рече, — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ рѣцѣ, утру князю кровавыя его раны на жестоцѣмъ его тѣлѣ».

Один из первых переводчиков «Слова», В. А. Жуковский, перевёл выражение «на жестоцемъ его теле» как «на его отвердевшем теле», полагал, что Ярославна–кукушка («зегзица») летит к мёртвому князю. В дальнейшем стали полагать, что Ярославна летит к живому князю, а эпитет «жестоцемъ» переводить как «горячем», «израненном», либо «могучем», «крепком» и т. п.

В конце XIX века Ом. Партыцкій писал: «В хорватско̃м языцѣ находимо инше значенє слова «жестокій», надаюче ся як найкрасше до обоих наведеных мѣстць. В словари Филиповича, стор. 2097, читаємо: «Z̀estok = feurig (горячий), geistig (духовный); źestia = Feuer [огонь, пламя], Heftigkeit [сила, стремительность, порывистость, бурность]; źestiti se(ся) = entbrennen [загораться, вспыхивать, разгораться]». По̃сля того толкованя выраженє «въ жестоцѣмъ харалузѣ» = в розпалено̃й (горячо̃й) крыци, — а выраженє «на жестоцѣмъ тѣлѣ» = на розпалено̃м (горячо̃м) тѣлѣ» [1].

Во время экспедиций на Брянщину в 1967–1972 гг. студент-диалектолог Владимир Алексеевич Козырев обнаружил в брянских говорах пласт параллелей к «Слову» [2, 3]. В брянских говорах В. А. Козыреву встретилось более ста слов, неизвестных современному русскому литературному языку. В. А. Козырев так сообщал о прилагательном жестокий: «В современных брянских говорах слово жесто́кий широко бытует в следующих значениях:
1) ‘горячий’; ‘имеющий высокую температуру’: „Торхвъм тапить хърашо, драва-та быстра гарять, а торхвъм зътапить — тък да вечира печька жастокъя будеть, духу многа ат яго“, „Жар у яго бальшой, тела жастокъе, нада тряпку халодную пъприкладать“; ...
2) ‘разгоряченный’, ‘потный’: „Куда ты лезиш ръспатефшы, тела ш жастокъя, а ф халодную ваду“;
3) ‘вспыльчивый’, ‘горячий’, ‘запальчивый’ (о человеке, его характере, нраве): „У яго жастокий нърав, яму пъд руку не пъпадайся...“;
4) ‘горячий’, ‘напряженный’ (о времени)...;
5) ‘быстрый’, ‘резвый’, ‘горячий’, ‘стремительный’ (о человеке и животных): „Какой быстрый парень, скажуть — жастокий, а есьть тихенькие, спакойненькие, рахманенькие“...;
6) ‘бойкий’, ‘находчивый’: „У нас нарот жастокий, гъвари — не пръгаваривъйся“» [3, с. 96-97].

Жестокий в том же значении «горячий» зафиксировано и на Тамбовщине [4].

Паронимы — это слова, сходные по звучанию и морфемному составу, но различающиеся лексическим значением. Также возможно ошибочное употребление одного из них вместо другого. Корневые паронимы имеют разные корни, внешнее сходство которых является чисто случайным: рус. экскаватор — эскалатор; англ. live — leave; нем. fordern — fördern; порт. cínico — sínico; comprimento — cumprimento; concerto — conserto.

Жестокий (безжалостный, беспощадный, слишком суровый) и жёсткий (твердый, крепкий, прочный) являются корневыми паронимами и не являются однокоренными словами. М. Фасмер в своем словаре так описал эти прилагательные:

▸ Жестокий. Происходит от др.-русск. жестокъ наряду с жестъкъ и жестость «суровость», ср.: ст.-слав. жестокъ (греч. σκληρός) «немилосердный» наряду с жестосрьдъ (ἀχάριστος). Неотделимо от жёсткий и жесть.

▸ Жёсткий. Происходит от др.-русск., ст.-слав. жестъ «жёсткий, твёрдый», ст.-слав. жестѣти «твердеть»; дальнейшая этимология неясна; предполагают заимств. из тюркск. языков. Возможно родство со ср.-в.-н. kes ср. р. «твёрдая, гладкая почва, глетчер», бав. kes «глетчер». Др. ступень чередования представлена в др.-исл. kǫs, род. п. kasar «куча (камней)», kǫs-tr — то же, др.-ирл. gall «камень» (из *gaslā). Более сомнительной представляется связь со жгу, несмотря на диал. жёгче вместо жёстче (сравн. степ.).

М. Фасмер не смог предложить серьезных идей по поводу возникновения этих слов.

Прилагательное жестокий — греческое заимствование, а жёсткий имеет родство в германских языках:

▸ Жестокий < др.-греч. ζεστός ‘горячий; тёплый; жаркий’ < др.-греч. ζέω, ζείω ‘кипеть, бурлить; перен. гореть, пламенеть (духом)’. Древние греки выводили имя Зевса от глагола ζέω 'кипеть'.

▸ Жёсткий ~ нем. fest, норв. fast, нид. vast, дат. fast, англ. fast, др.-англ. fæst ‘твёрдый, крепкий, прочный’, пол. fest ‘здоровый, крепкий’.

Тогда переводы этих мест в «Слове» будут следующими:

1. Ваши храбрые сердца в горячем харалуге скованы и в ярости закалены [Ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ скована, а въ буести закалена].

2. «Полечу, — говорит, — кукушкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые его раны на горячем [с повышенной температурой из-за ранения] его теле» [«Полечю, — рече, — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрянъ рукавъ въ Каялѣ рѣцѣ, утру князю кровавыя его раны на жестоцѣмъ его тѣлѣ»].

[1]. Темни̃ мѣстця в «Слова о полку Игореве». У Львовѣ, 1883, стр. 9.
[2]. Козырев В. А.1) Козырев В. А. Словарные параллели к лексике «Слова о полку Игореве» в современных брянских и других народных говорах // Брянские говоры. Вып. III. Л., 1975;
[3]. Козырев В. А. Словарный состав «Слова о полку Игореве» и лексика современных русских народных говоров // «Слово о полку Игореве» и памятники древнерусской литературы. Л., 1976. С. 93 (ТОДРЛ. Т. XXXI).
[4]. СРНГ. Т. 9. С. 146.

© TrueView

Въвръжеся на бръзъ комонь и скочи съ него босымъ влъкомъ

trueview — Sat, 21 Mar 2026 19:19:18 GMT

⇨ home [↗]

Словарный состав «Слова о полку Игореве» (СПИ) не изучен до сих пор. Исследователи продолжают работать над неясными словам (гапаксами), неясными («тëмными») местами, и есть надежда, что рано или поздно «Слово» будет полностью истолковано.

Босым волком (др.-рус. босыи влъкъ) — загадочное выражение из «Слова», описывающее стремительный бег князя Игоря при побеге из половецкого плена. Долгое время это выражение считалось одним из темных мест из-за неясности определения босымъ. Да и сейчас ясности не прибавилось, поскольку корень слова неизвестен.

Сторонники тюркской версии предлагали читать босый как результат заимствования тюркского слова boz ‛серовато-коричневый, цвета степи’, являющегося эпитетом волка. Однако В. А. Козыревым в брянских говорах было обнаружено живое бытование фразеологизма босымъ влъкомъ. При этом босый применительно к волку в этих говорах обозначает цвет шерсти — ‛светлый’, ‛беловатый’ (в результате весенней линьки), ‛облинявший’, ‛сбросивший шерсть’ и по этой причине быстро бегущий.

В. А. Козырев точно так же поясняет данный фразеологизм и в СПИ: «Так, например, до сих пор вызывает противоречивые толкования словосочетание босыи влъкъ, не отмеченное ни в одном другом памятнике (за исключением имени собственного Босоволковъ, зафиксированного в летописи под 1347 г.) [1] и известное в псковских говорах (по упоминанию В. И. Чернышева) [2]. Нами установлено, что в современных брянских говорах словосочетание босый волк широко употребляется в сравнении (как босый волк): «Што ты разбалъвълся, как съмашэтшый бегъиш, как босый волк», «Как босый волк бегъить», «У нас гаворють — как босый волк, а чилавеки, как он бягить». Приведенные примеры свидетельствуют об употреблении словосочетания босый волк (в сравнении) для характеристики быстро бегущего человека (ср. аналогичное употребление этого словосочетания в памятнике: с босым волком сравнивается князь Игорь, бегущий из плена). Более развернутый текст позволяет уточнить тот смысл, который вкладывается носителями брянских говоров в словосочетание босый волк и в сравнение как босый волк: «Босый волк — када шэрсть тиряит, вот босый волк, шерсть тиряит, шэрсть збрасываит вясной, зимой был серый, а збросил — стал босый, билаватый, билявый делъицца. Ну, пабех, как босый волк, и ни дагониш, он абляхчил, ажывлённый делъицца вясною, бегъить быстрея». Как видим, босый применительно к волку употребляется в брянских говорах прежде всего для обозначения цвета шерсти: ‛светлый’, ‛беловатый’ (в результате весенней линьки), — отсюда сравнение как босый волк имеет в брянских говорах следующий смысл: ‘как полинявший волк’, переносно — ‛быстрый’, ‛подвижный’. Сведения о семантике имени прилагательного босый и словосочетания босый волк в русских народных говорах (прежде всего брянских) позволяют предположить, что и в «Слове о полку Игореве» под босым следует иметь в виду специфическую окраску волка после весенней линьки, в результате чего сравнение (босымъ влъкомъ, т. е. ‛быстро’, ‛стремительно’) приобретает реальный смысл.» [3].

Волк считается быстрым животным, поэтому метафора подчеркивает скорость Игоря. Биологически, линька помогает волку избавиться от тяжелого зимнего меха, облегчая терморегуляцию летом, но прямая связь с увеличением скорости бега научно не установлена. Волки способны развивать скорость до 40-50 км/ч в момент погони (спринт). Они способны преодолевать большие расстояния, проходя до 80 километров за сутки.

Весенняя линька облегчает волку жизнь в жаркое время года, избавляя от лишнего веса зимней шерсти, что делает его более подвижным, но не обязательно быстрее, чем он бегал зимой.

В. А. Козыреву не хватило одного шага, чтобы найти корень и поставить точку на этом «тëмном» месте. За последние два века изучения СПИ мало кто из исследователей пытался заниматься сравнительным языкознанием в своих этимологических поисках. Пытались искать в основном в древнерусском и тюркских языках. И крайне редко в греческом и латыни.

⇨ Слово босый — греческое заимствование:

босый ‛светлый, перен. быстрый’ < др.-греч. φῶς ‛свет, сияние, блеск’.

Кроме того, существует созвучие с др.-греч. θοός ‛быстрый, стремительный’ (< θέω, θείω ‛бежать, бегать, (быстро) двигаться, передвигаться’). Родств. русск. быстрый, бег, англ. fast ‛быстрый, быстро’ [Old English fæste ‛firmly, securely; strictly;’ also, perhaps, ‛speedily,’ from Proto-Germanic *fasto (source also of Old Saxon fasto, Old Frisian feste, Dutch vast, Old High German fasto, German fast ‛almost,’ but in earlier use ‛firmly, immovably, strongly, very’), from *fastu- (adj.) ‛firm, fast’ (see fast (adj.)). The meaning ‛quickly, swiftly, rapidly’ was perhaps in Old English, certainly by c. 1200, probably from or developed under influence of Old Norse fast ‛firmly, fast.’ This sense developed, apparently in Scandinavian, from that of ‛firmly, strongly, vigorously’ (to run hard means the same as to run fast; also compare fast asleep, also compare Old Norse drekka fast ‛to drink hard,’ telja fast ‛to give (someone) a severe lesson’).]

По данным «Параллельного корпуса переводов „Слова о полку Игореве“» лексема босый в древнерусском тексте переводится как босый (первые издатели: В. А. Жуковский, В. В. Капнист и др.), серый (Л. А. Мей, А. Н. Майков и др.), бусый (В. Сидоров), белоногий (Р. Якобсон, С. Златорунский), быстрый (Я. Пожарский, А. Чернов), свирепый (Ю. Косирати), проворный (Н. А. Мещерский, А. А. Бурыкин), голодный (Я. Малашев), борзый (С. Кораблев), необутый (В. Ласкин), бойкий (В. Амелин), матерый (Н. Мартишина), бешеный (Н. Гутгарец, М. Богачихин, Б. Суханов), хитрый (В. И. Быстров-Лещев), молодой (Н. Коркин), вещий (Е. Н. Бирукова), бесовый (И. Ф. Черков), легкий (Л. Гурченко), плотоядный (А. А. Кичеев). Слово не переведено (пропуск в тексте) у В. Гончарова, Н. Рыленкова, А. Чеснокова, А. Шишкова, А. Палицина, Д. Минаева, В. Тинаева, Д. Бохана, Ю. Подлипчука, Л. Наровчатской, В. Б. Темнухина, А. Скульского [4].

Большинство переводчиков СПИ на современный русский язык либо ориентируется на тюркское boz как эквивалент русского серый, либо использует стандартный эпитет для волка, поддерживаемый и «Словом о полку Игореве» (ср. серыи вълци) [5]. Из всех толкований только переводы быстрый, борзый, бойкий, бешеный, проворный относительно корректно отражают смысл слова босый. В СПИ уже встречаются быстрая Каяла, борзые кони. Слово бешеный больше ассоциируется с болезнью и остаются неиспользованными варианты бойкий и проворный. В своем переводе я остановлюсь на прилагательном резвый, которое пока не встречалось среди переводов слова босый:

«А Игорь-князь горностаем поскакал к камышам, и белым гоголем — на воду, вскочил на борзого коня, и соскочил с него резвым волком, и помчался к лугу на Донце, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и к обеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая с себя студеную росу: загнали они своих борзых коней».

[1]. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». Вып. 1. А—Г. — М.; Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1965. С. 65.
[2]. В.И.Чернышев . Темные слова в русском языке. — В кн.: Избранны труды 2 томах, т. I. M., 1970, с. 307.
[3]. Козырев В. А. Словарный состав «Слова о полку Игореве» и лексика современных русских народных говоров // ТОДРЛ, Т. XXXI, Ленинград, 1976, c. 95.
[4]. Параллельный корпус переводов «Слова о полку Игореве» [электронный ресурс]. URL: http://nevmenandr.net/slovo (дата обращения: 12. 10. 2020).
[5]. А. A. Бурыкин. Еще раз о Босом волке в тюрко-монгольском эпосе и «Слове о полку Игореве» / Бюллетень Калмыцкого научного центра РАН, № 1 2020, с С. 113-122.

© TrueView

...дятлове тектомъ путь къ рѣцѣ кажутъ...

trueview — Fri, 20 Mar 2026 09:08:33 GMT

⇨ home [↗]

Тектомъ — стуком. Родств. готск. tekan ‛касаться, трогать’ и лат. tactus ‘касание; позднелат. значение — толчок, удар’, из tango ‘трогать, касаться, захватывать, завладевать’. Русск. такт заимств. в XIX в. из франц. tact (< лат. tactus ‘прикосновение’). Англ. touch ‛касаться, трогать, притрагиваться’, take ‛брать, хватать, захватывать, овладевать’, др.-англ. tacan ‛касаться, трогать’, др.-норв. taka ‛касаться, трогать’, русск. трогать ‛касаться, притрагиваться’, шум. tag ‛(при)касаться, трогать, притрагиваться’, майя toc ‛отнимать, присваивать’, кит. 夺 [duó] ‛отнять, отобрать’, маори tango ‛схватить’, tatango ‛хватать’.

Греч. τέκτων [тектон] ‛плотник’. Дятел — это, конечно, мастеровой, плотник. Он — знаток древесины, узнает ее и на стук, и на вкус, и на цвет. Предпочитает старые высокоствольные лиственные леса.

.

.

Желна или чёрный дятел (Dryocopus martius) — самый крупный дятел в России (размером чуть меньше вороны), известный как «лесной плотник» за способность долбить глубокие дупла и оставлять горы щепы. Птица полностью чёрная с красной шапочкой (у самцов — вся верхняя часть головы, у самок — только затылок).

© TrueView

Плѣсньск из «Слова о полку Игореве»

trueview — Sun, 15 Mar 2026 19:38:47 GMT

⇨ home [↗]

Одним из наиболее трудных вопросов, возникающих в процессе изучения «Слова о полку Игореве», является толкование его «тёмных мест». Термин «тёмные места» был введен в научный обиход А. Ф. Малиновским, который при подготовке памятника к изданию 1800 года выписал все для себя непонятное и озаглавил — «Темные места в поэме Игоря». Таких мест оказалось восемнадцать. В дальнейшем некоторые из них были объяснены и обоснованы с достаточной степенью убедительности, остальные до сих пор — предмет изучения и споров. Наблюдаются и такие случаи, когда то, что вначале казалось понятным, стало вызывать сомнения, «затемняться» [1].

Откуда могли появиться «темные места»? По мнению М. В. Щепкиной, рукопись «Слова», относящаяся к концу XV — началу XVI века, была написана беглым полууставом со значительным количеством сокращений и выносных букв. При переписывании появились различные ошибки и описки. По-видимому, рукопись обветшала, была повреждена, ряд начертаний в ней поблек, затерся, особенно у края листа, и мог быть неправильно прочитан или пропущен первыми издателями. Выпадение надстрочных букв и знаков также обычно в рукописях XVI века. Много затруднений возникло и при разделении на слова слитно написанного текста, раскрытии сокращений.

В «Слове о полку Игореве» встречается несколько «тёмных мест», которые до сих пор не имеют в науке единого толкования. К числу таких мест, в котором по мнению многих исследователей текст безнадежно испорчен, относится фрагмент о вещем сне князя Святослава на горах в Киеве накануне пленения Игоря половцами:

«Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху, у Плѣсньска на болони бѣша дебрь Кисаню, и не сошлю къ синему морю» [2].

Со времени первого издания «Слова» (1800 г.) толкование этого текста имеет богатую историю. Долгое время вместо «босуви» предлагали читать прилагательное «бесовы», т. е. дьявольские, усматривали в этом слове имя некоего половецкого хана Буса. В настоящее время преобладает мнение о значении этого слова как прилагательного «серые» [3].

Замена выражения «не сошлю» на «несошася» считается палеографически оправданной.

Первые издатели «Слова» географическое название «Плеснеск» отождествляли с летописным «Плеснеском» — городом в Галицко-Волынской земле. В дальнейшем было предложено иное толкование «Плеснеска», согласно которому урочище «Плеснеск» находилось в самом Киеве.

«Дебрь Кисаню» имеет много различных толкований. Одни исследователи считают, что «Дебрь Кисаня» возникло путем неудачных исправлений текста или просто является ошибкой переписчиков. Большинством изданий «Слова» предлагается такой текст: «...у Плеснеска на болони беша дебрьски сани и несошася к синему морю». Соответственно тому, как исследователи понимали выражение «дебрьски сани», были сделаны и различные фантастические варианты перевода, вроде: «...у Плеснеска на болони избивали лесных (подколодных) змей и несли их к синему морю» [4]. Согласно другим исследователям неслись к Синему морю то ли сани, то ли сами киевляне.

В 1878 году А. А. Потебня предложил исправить «дебрь кисаню» на «дебрь кияне» (лес, чаща киевлян). Эта правка, принятая многими исследователями, географически обосновывает местонахождение ворон, каркающих у Плеснеска, связывая их с киевскими землями. В 50-х годах XX века Н. В. Шарлемань развил идею А.А. Потебни и стал считать «дебрь Кисаню» искажением «дебри Кияни», и что была эта дебрь в овраге под горами киевскими, на которых стоял терем Святослава. Н. В. Шарлемань писал: «дебрь Кисаню — искажение дебри Кияни, находившейся в овраге, по которому протекал ручей Киянь, бравший свое начало в недрах Киевской Горы в северо-западной части Старого города. Дебрь была расположена вблизи Плесенска, называвшегося Плоским или Плеским, и подходившая с востока к р. Глубочице. В середине XIX в. Плоское было переименовано в Плоскую часть. Болонью, впоследствии Оболонью, когда-то называлось пространство между валами — защитными сооружениями по обеим сторонам нижнего течения р. Глубочицы. ...Конец Сна Святослава должен быть переведен так: „Всю ночь с вечера серые вороны (половцы) граяли (кричали) у Плесенска на болони, в дебри Кияни (а я не мог) сослать их к Синему морю“» [5].

Противники этой версии отвергают саму идею об искажении выражения «дебрь Киянь», поскольку существование в древнем Киеве такого урочища неизвестно. М.П. Кучера задается вопросом: «Как можно было исказить «Киянь» на «Кисаню», когда переписчикам реальное содержание «Кияни» известно было не хуже, чем нам? Скорее могли исказить «Кисань» или другой термин, но не «Киянь» [6].

Не соглашусь с М. П. Кучерой. Вряд ли ручей Киянь (Киянка) был известен за пределами Киева. Не упомянут ручей ни в летописях, ни в других древних источниках. А превратить слово Кияню в Кисаню не составляет труда. Достаточно переписчику XV века или первым издателям в слове Киянь в «аз йотированном» не заметить перемычку, которая могла быть почти стертой. Тем более, что в древних текстах могло и не быть надстрочных знаков над «аз йотированным». И переписчик, и первые издатели понимали, что в текстах «аз йотированное» после «И» встречается крайне редко — по статистике ПВЛ чуть более, чем в 1% случаев от всего множества «юсов малых» и «аз йотированных», встречающихся в тексте. В победе варианта с написанием Кисаню можно не сомневаться. Так, например, могло выглядеть слово Кияню в «Радзивиловcкой летопси»:

Мне не пришлось дорисовывать какие-либо элементы, достаточно было убрать только надстрочные знаки. Все буквы взяты со сканов страниц летописи такими, какие они там есть. Вот так легко слово Кияню превращается в Кисаню.

В церковнославянской азбуке буква «Я» выглядит двояко: Ѧ и Ꙗ, так как объединяет две различные старославянские буквы «юс малый» и «а йотированное» (или «аз йотированное»), у которых очень давно совпало звуковое значение и осталась лишь формально-орфографическая разница. Правила церковнославянского языка русского извода требуют использовать начертание Ꙗ в начале слов, а собственно Ѧ — в середине и в конце, за некоторыми единичными исключениями. До XVII века (иногда и позже) на Руси использовались и другие орфографические системы: в частности, Ꙗ могли ставить в начале слов и после гласных, а Ѧ — после согласных.

По старым правилам в слове Кияню после гласной «И» должно стоять «аз йотированное».

Киев, мать городов русских, не забыл свою историю. Сегодня во многих названиях ручьев, рек и улиц звучат древнерусские и древнекиевские мотивы и слова, которые мы часто произносим, даже не понимая и не задумываясь об их происхождении. Киянка — ручей в Киеве, левый приток Глубочицы. Брал свое начало с родников у Львовской площади, затем стекал с холмов к урочищам Гончары, Дегтяры, далее тек по Кияновскому переулку и возле Крестовоздвиженской церкви впадал в Глубочицу. Сейчас ручей заключен в коллектор.

Реконструкция Киева.

Существует ряд мнений разных исследователей, что именно древний ручей Киянка и дал название городу Киеву и никакого князя Кия не было. В то же время академик Рыбаков писал, что «Полянский князь Кий действовал, вероятно, в конце V — первой половине VI века. Его первой резиденцией была Замковая гора на берегу речки Киянки возле Подола, а потом была построена крепость на высоком берегу Днепра, где позже существовала крепость Владимира I». Таким образом ручей Киянь (Киянка) мог получить название именно от самого князя Кия. Из этого ручья, а не из Днепра, который значительно дальше, брали воду для нужд городка Кия.

Кияновский переулок назван так по названию одноименного ручья, протекавшего по урочищам Гончары и Кожемяки. Сейчас Гончары-Кожемяки — урочище в Шевченковском и Подольском районах центра Киева, простирается от Андреевского спуска, вдоль Воздвиженской улицы к улице Верхний Вал. В Гончарах-Кожемяках располагаются улицы Воздвиженская, Гончарная, Дегтярная, Кожемяцкая.

Гончары — историческая местность. Расположена вдоль улицы Гончарной. Известна как поселение ремесленников-гончаров (их цеха существовали тут до начала 19 столетия). На Кожемяках, между Старокиевской и Замковой горой, жили кожевенники. Увековечена в древней легенде про Кирилла (Никиту) Кожемяку, который спас киевлян от погибели в поединке со змеем-людоедом.

Вид на Гончарную улицу, 1900-1916.
.

Гончарная улица, 1925-1935.

Гончары-Кожемяки.

Вид со Старокиевской горы.

Кожемяцкая и Дегтярная улицы — одни из древнейших на Подоле, и к началу 1980-х годов сохраняли первоначальную планировку. Так, на Кожемяцкой ещё в середине XIX века существовал известный с XVII столетия кожевенный завод киевского купца Митюка. На этих улицах преобладала одно-, двухэтажная усадебная застройка с домами на три-пять окон («трехоконки», «пятиоконки»); в последней четверти XIX века строится двух-, трёхэтажное жильё.

Древесные заросли поселения кожемяк, занимавшихся обдиранием кож воловьих, лошадиных и козлиных и их выделкой, привлекали большое количество серых ворон и воронов. Еще недавно эти птицы во множестве водились на окраинах города, особенно вблизи кожевенных заводов, на полях орошения и около так называемого утилизационного завода, т. е. мест, где сдирают шкуры с павших животных. В прошлом вороны были естественными санитарами окрестностей населенных мест [5].

По словам автора «Слова» Плесньск находился рядом с ручьем Киянь. Плоское же локализуется ближе к устью речки Глубочицы и достаточно далеко от ручья Киянь. Святослав же мог не только во сне, но и наяву слышать каркание ворон (воронов), доносившееся с Плесньска.

Плесньск — это ближайшее к терему Святослава урочище, позже известное как Гончары. Название Плесньска происходит из греческого языка и в дословном переводе означает «Гончары» (совр. улица Гончарная):

Плѣсньск «Гончары» < *Плѣстньск < др.-греч. πλάστης ‛ваятель, гончар или скульптор’ < πλάσσω, атт. πλάττω ‛лепить’; πλαστός ‛вылепленный, лепной’, πλάσμα ‛лепное изображение, изваяние’, πλαστική ‛пластика, изобразительное искусство’, πλαστικός ‛пластичный, податливый; пластический, изобразительный’. Лат. plastes (из греч.) ‛ваятель, гончар’, plastica (из греч.) ‛пластика’, plasticus ‛пластический, скульптурный; лепящий, формирующий’.

Предложу два варианта перевода (черновой вариант):

⇨ Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, где были дебри Кияни. И понеслись к Синему морю».
Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху у Плѣсньска на болони, бѣша дебри Кияню, и несошась къ Синему морю.

____________________________________________________________

⇨ Всю ночь с вечера серые вороны граяли у Гончаров на лугу, были [они — вороны] в дебре Кияни. И понеслись к Синему морю».
Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху у Плѣсньска на болони, бѣша дебрѣ Кияню, и несошась къ Синему морю.

На глубоком уровне слова поле, полный, плоский и болонь однокоренные. Возможно, и греческая пластика из этого же куста. Разберем слово болонь.

Болонь (боло́нье) — древнерусское слово, обозначающее пойменный луг, низину, заливаемую водой, или открытое пространство (выгон) перед городом. Часто встречается в топонимике (например, район Оболонь в Киеве, село Болонь в Рязанской области). Слово известно с XII века и часто описывает место между городскими валами или пригородные пастбища.

Др.-русск. болонь, болонье ‘пойменный луг, низина’, укр. боло́нє, боло́ня ‘равнина, пастбище, выгон’, блр. боло́на ‘открытое пространство перед деревней’, болг. блана́ ‘ровное место, лужайка’, чеш. blana ‘луг, общинный выгон’, польск. bɫonie, bɫoń, bɫonia ‘пастбище, выгон’, в.-луж. bɫóńk ‘лужайка’, н.-луж. bɫomje ‘лужайка, луг’. Башк. болон, тат. болын ‘луг; луговой’.

Южнославянское слово планина ‘гора, горное пастбище’ обозначает высокогорное плато или безлесную горную вершину. Этимологически родственно словам плоский, план. Словац., чешск. plan ‘широкая равнина, плоскогорье, горная долина’, моравск. plan ‘голая вершина’, польск. plonia ‘лужайка в лесу’, словен. plan ‘равнина, не поросшая деревьями’, planja ‘альпийский луг, пастбище’, укр. полонина ‘долина, пастбище, нагорье’. В Полесье словом полонь называли чистое луговое пространство среди леса или болота, иногда у реки, пригодное для пастбища. В некоторых районах Белоруссии словами полоння и полинька называли любые луга и пастбища вообще. Да и название Польши, Polonia, созвучно др.-русск. болонье ‘пойменный луг, низина’, белорусск. полоння ‘пойменный луг, низина’ и польск. plonia ‘лужайка в лесу’.

Все эти слова восходят к лат. plānum ‘ровное место, равнина, плоскость’ < лат. plānus ‘плоский; ровный’. Только слово болонь и его аналоги с начальным б есть более древнее заимствование, состоявшееся еще до распада славянского языкового единства.

Латинское слово planus ‘плоский’ состоит в ближайшем родстве с др.-греч. πλᾰτύς ‘широкий; плоский, равнинный; широко открытый’, πλάτος ‘ширина’, πλᾰτύ ‘открытое место, равнина; широко’, πλᾰτύνω ‘делать шире, расширять’, πλάτυνσις, πλᾰτυσμός ‘расширение’, πλᾰτύτης ‘большой объем, крупные размеры; пространность, обширность’, πλᾰτεῖον ‘пластинка, табличка, дощечка’, πλᾰτᾰμών ‘отлогий морской берег, взморье; заливаемое во время наводнения место, пойма’, πλᾰκόεις ‘плоский’, πλάξ, πλᾰκός ‘плоскость, равнина’, русск. плоский. Родственно лит. plókščias ‘плоский’ (из *plaškti̯as), plaštakà ‘ладонь’ (из *рlаškаtа), лтш. plaskains, plāskains ‘плоский, широкий’.

Будет справедливым связать все эти слова с общеизвестными славянскими полем и поляной. Причем поле будет соответствовать пастбищу вообще, а поляна — луговому пространству среди леса, называемому в Полесье полонь. Др.-русск. полъ ‘открытый, полый’. Телугу పొలం polaṁ ‘поле, пастбище’, тамил. புலம் pulam ‘поле, поляна’, பள்ளம் paḷḷam ‘долина, поле, поляна’, южный сан (сан-мака) bálá ‘поле’, аймара pallalla ‘равнина’, лат. раlаm ‘открыто’, алб. shpall ‘открываю’, хетт. palḫi- ‘широкий, обширный’.

Первоначальный смысл всех этих слов (плоский, поле, поляна, болонь, планина, plan) — некое пустое, обширное пространство, плоское (потому что без деревьев), где можно пасти скот. Далее все вышеприведенные корни следует сближать с древним мегакорнем (и совсем не праиндоевропейским) *ple-, *pelǝ- ‘наполнять; полный’:

Др.-греч. πολύ ‘много’, πληροω ‘наполнять’, πλήρης ‘полный, целый’, фин. paljon, эст. palju ‘много’, англ. full ‘полный’, fill ‘наполнять’, др.-англ. fyllan; ст.-фризск. fella, др.-норв. fylla, готск. fulljan, др.-в.-нем. fullen ‘полный’. Уйгурск. belän ‘много’, кет. быльдэ ‘весь, всё’, маньчжурский bilči, bulǯi ‘целиком, полностью’, нанайский bilde-bilde ‘целиком, полностью’, пангасинан báleg ‘большой’, каннада bala ‘много’, майя bolon ‘очень много’, bilim ‘весь, все’. Татар. бөтен ‘весь, все, вся; целый, полный’, казах. бүтін ‘целый, весь’, тур. bütün ‘весь, целый, полный’. Лтш. раl̨i ‘наводнение’, лит. pilù, pìlti ‘лить, сыпать’. Др.-русск. пълнъ, испълнь, ст.-слав. плънъ, исплънь, русск. полный, укр. по́вний, белор. по́вны, болг. пъ́лен, сербохорв. пу̏н, пу̏на, пу̏но, словенск. ро̑ln, чешск., словацк. plný, польск. реłnу, в.-луж. роłnу, н.-луж. рółnу, полабск. påunë ‘полный, наполнять’.

© TrueView

1. В. И. Тищенко. Загадки «темных мест» в «Слове о полку Игореве». Русская речь. 1985. № 3, С. 118–124
2. Ироическая пѣснь о походѣ на половцовъ удѣльнаго князя Новагорода-Сѣверскаго Игоря Святославича. – М.: Въ Сенатской Типографiи, 1800. – 54 с.
3. Д. С. Лихачев. Комментарий исторический и географический, «Слово о полку Игореве», стр. 427.
4. М. В. Щепкина. К вопросу о неясных местах «Слова о полку Игореве». «Слово о полку Игореве», сб. исследований и статей, стр. 192.
5. Н. В. Шарлемань. Заметки натуралиста к „Слову о полку Игореве“. — ТОДРЛ, т. VIII, 1951, стр. 60—61, 63
6. М. П. Кучера. «Плеснеск» «Слова о полку Игореве» и древнерусский г. Плеснеск. Краткие сообщения Института археологии АН УССР, вып. 9, Киев, 1960 г., с. 114

...стязи глаголютъ: половци идуть отъ Дона и отъ моря...

trueview — Thu, 12 Mar 2026 22:36:00 GMT

⇨ home [↗]

В первом немецком издании этимологического словаря Макса Фасмера («Russisches etymologisches Wörterbuch») словарная статья со словом стяг находится в 3-м томе (R–Я). Том вышел в свет в 1958 году в Carl Winter, Heidelberg. М. Фасмер выдвинул скандинавскую версию происхождения слова стяг. По его мнению слово стяг происходит от вост.-слав. формы, от которой в числе прочего произошли: укр. стяг ‛знамя’, болг. сцяг, ст.-слав. стѧгъ ‛боевое знамя’, заимств. из др.-сканд. stǫng ж. ‛древко, шест’, др.-шв. stang — то же [Использованы данные словаря М. Фасмера].

Эта версия хорошо согласуется с локальным и весьма широким распространением слова стѧгъ в древнерусских текстах, главным образом в летописях, где оно отличается необычайной частотностью [Срз. 3: 590–591; СРЯ XI–XVII, 28: 227–228]. Следует также учесть, что только в древнерусских текстах встречаются производные от стѧгъ: стѧговыи, стѧговьныи ‘относящийся к стягу’, стѧговьникъ, стѧжькъ ‘знаменосец’ и др. [Срз. 3: 590–592; СРЯ XI–XVII, 28: 228].

Не засвидетельствовано ни одного случая употребления этого слова с носовым в старославянских и древних южнославянских памятниках, притом что в древнерусских текстах слово стѧгъ представлено десятками примеров. По данным древнерусского подкорпуса НКРЯ, слово стѧгъ многократно встречается в Повести временных лет (10 раз), Галицкой (3 раза), Киевской (25 раз) и Суздальской (13 раз) летописях. Интересно, что оно отсутствует в Волынской и Новгородской первой летописи, а также в представленных в НКРЯ древнерусских переводных памятниках [1, c. 77].

В «Велесовой книге» слово стяг встречается 6 раз и 4 из них в форме с носовым. В двух оставшихся случаях были ошибочно пропущены буквы (стнге, стегi):

1. Первѣ зовенхом до стенге вутце наше, якове не суть ще збабнена, а грде [Во-первых позвали под стяги вождей наших — которые еще не обабились, а суть герои] (дощ. 7в, июль 1958).

2. Ту зегнен се, народе моiе, од лада а твряще любы iдь до стнге наша [Тут загнулся ты, народ мой, от такого лада и, сказав, что «любо», пошел под стяги наши] (дощ. 7г, июль 1958).

3. Се бо дружына собiрхом ста до стенга нашя, а рцемо всяко, не iмамы яствы а жiтва сен бендехомь на полi брате [Вот ведь, дружины собрали мы с вами под стяги наши, и говорим всякому, что нет у нас еды, и пропитание себе на поле будем брать] (дощ. 7г, июль 1958).

4. Бо Матырь Сва спѣва надо ны, а iмемо стенге наше датi вятром трепате а комоньства ступы скакащете, да прах подоiiмо воень за ны а вразем дахом дыхенть е [Ведь Матерь Всех поет над нами, и нам надобно стяги наши дать ветрам трепать, а коннице — степью скакать, чтобы нам пыль поднять военную, и врагам дадим вдохнуть ее] (дощ. 7г, июль 1958).

5. Матере Слава бiе крыдлема о палы, а iдьмо до стегi нашенстве, а те бо Стенгi Ясуне [Матерь Слава бьет крыльями о полы, и идем под стяги наши, а они ведь — Стяги Ясные] (дощ. 7е, август 1958).

Также в «Велесовой книге» дважды присутствует глагол стягивать, но без носового: iже iстягноуще сылы; ...оне стягнуте...

«Слово о полку Игореве»: Почнемъ же, братіе, повѣсть сію отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря, иже истягну умь крѣпостію своею и поостри сердца своего мужествомъ, наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половѣцькую за землю Руськую.

Большинство академических исследователей — как историки, так и лингвисты — полагают, что «Велесова книга» — это фальсификация, написанная в XIX или (более вероятно) XX веке, и примитивно имитирующая древний славянский язык. Вероятными фальсификатороми текста считаются сам Ю. П. Миролюбов или А. И. Сулакадзев. В 2004 году в санкт-петербургском филиале издательства «Наука» вышла книга под названием «Что думают ученые о ‛Велесовой книге’» в редакции известного лингвиста О. В. Творогова.

Три четверти сборника посвящена тому, как А.И. Сулакадзев или Ю. П. Миролюбов подделывали «Велесову книгу». Фамилия Сулакадзев упомянута в тексте сборника 242 раза, Миролюбов — 306 раз.

Заметим, что 3-й том словаря М.Фасмера вышел в свет, когда «Велесова книга» была уже почти полностью опубликована в Сан-Франциско в журнале «Жар-птица» Юрием Миролюбовым и Александром Куром (Куренковым). Дощечки публиковались в 1953–1959 годах.

Как видим, ни А.И. Сулакадзев, ни Ю.П. Миролюбов не знали о скандинавской версии возникновения слова стяг и потому не могли быть создателями «Велесовой книги».

Слово штанга (нем. Stange) пришло в русский язык в XVIII веке из немецкого, где означает ‛шест, жердь, прут, стержень’. Этимологически восходит к общегерманскому корню, связанному с понятиями ‛колоть’ (stechen) и ‛кол, столб’ (stake).

Etymology

From Middle English stange, partly from Old Norse stǫng; partly from Old English stæng, steng, stenge ‎(“pole, rod, bar, stake, stick”); both from Proto-Germanic *stangō, *stangiz ‎(“bar, rod”), from Proto-Indo-European *stengʰ-, *stegʰ- ‎(“to stick, sting, prick, be stiff”).

Icelandic stöng, Faroese stong, Norwegian stang, Old Swedish stang, Swedish stång, Old Danish stang, Danish stang, Middle English stang, stange, stong, English stang, stong, Scots stang, stong, Old East Slavic стѧгъ (stęgŭ), Old Ruthenian стѧгъ (stjah), Belarusian сцяг (scjah), Ukrainian стяг (stjah), Russian стяг (stjag), Bulgarian стяг (stjag) [2].

Нид. steng — устаревшее от stang. Исландское слово stöng ‛шест, столб, прут’ произносится примерно как [stœŋk] или [стёнк].

Сравним исландское stöng [стёнк], др.-англ. steng и слово стенг ‛стяг’ из «Велесовой книги». Нет никакой разницы!

«Велесова книга» содержит множество слов и грамматических форм, не встречающихся в известных памятниках древнерусской письменности и не соответствующих законам развития славянских языков. Лингвисты считают их искусственными образованиями (фальсификацией XX века), имитирующими архаику.

Вот одно из таких слов — стеньгабии ‛стенания’: «Велька вѣржена есь крев руштя до пауды а несць стеньгабiя Русiцом [Крови много наземь русской пролито, и нет конца стенаньям Русов]».

Откуда могло взяться такое слово со вставной буквой ‛г’? Да из греческого языка, в котором στέναγμα ‛стон’, στεναγμός ‛стенание, стон(ы)’, с добавлением славянского окончания. И получились стеньга ‛стон’ и стеньгабии ‛стоны, стенания’.

Слишком тонкая работа для фальсификатора! Процитирую слова А.А. Зализняка, посвященные доказательству подлинности «Слова о полку Игореве» (СПИ):

«Самый важный результат состоит здесь в том, что полностью провалились многочисленные аргументы, построенные по модели: «Такое-то слово в СПИ не подлинное (а взятое из современного языка или из говоров, взятое из других языков, просто выдуманное и т. д.), потому что ни в одном древнерусском памятнике его нет». Между тем это самый частый тип аргумента в рассуждениях о неподлинности СПИ.

Ведь если бы эта презумпция была верна, то десятки берестяных грамот пришлось бы признать подделками, поскольку в них постоянно обнаруживаются древнерусские слова, которые не встречались ранее никогда, а также слова, которые были известны только из памятников на 300–400 лет более поздних, чем берестяные грамоты. Так, список уникальных или очень редких слов и выражений, представленных в берестяных грамотах... насчитывает более 280 единиц...

Тем самым берестяные грамоты яснее любых других свидетельств показали, что наши сведения о лексическом составе древнерусского языка (извлеченные из традиционных памятников) никоим образом не могут претендовать на полноту. Берестяные грамоты отличаются по жанру и по содержанию от классических памятников — и мы тут же сталкиваемся с неизвестной ранее лексикой. Точно так же СПИ, которое резко отличается по жанру и стилю почти от всех известных древнерусских памятников, не может не содержать новых лексических единиц...».

Эти же слова можно сказать и о «Велесовой книге». Вот только что мешало академику одинаково с научной точностью и вниманием относиться ко всем источникам, а не избирательно?

В 2011 году издательством «ИА РАН» была издана книга под названием «Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов», в которой опубликована статья А.А.Зализняка «О ‛Велесовой книге’» [c. 97-114]. В ней он пишет:

«На наивном уровне можно пытаться выдвинуть в качестве аргумента в пользу древности ВК то, что там есть некоторое количество древних словоформ, которых в современном языке уже нет (скажем, аориста или двойственного числа). Но мы уже видели, что и те и другие строятся в ВК с множеством чудовищных ошибок и используются в тексте произвольно, без связи с соответствующими значениями. Тем самым в использовании таких словоформ показательным в действительности оказывается не сходство ВК с реальными древними рукописями, а, напротив, вопиющее от них отличие.

Единственный более серьёзный аргумент данного рода, который был выдвинут сторонниками подлинности ВК, состоит в том, что в ВК есть такое же смешение ъ с о и ь с е, как в новгородских берестяных грамотах.

На первый взгляд этот аргумент кажется весьма сильным. Но при более близком рассмотрении это впечатление рассеивается. Дело в том, что в берестяных грамотах графическое смешение строго ограничено парой ъ-о и тройкой ь-е-ъ; никаких других смешений гласных нет. Между тем в ВК наблюдается хаотическое смешение почти любых гласных с любыми. Вычленение из этого хаоса лишь двух пар — ъ/о и ь/е — совершенно произвольно и нужно только для того, чтобы создать иллюзию сходства именно с берестяными грамотами». Так, е особенно часто смешивается в ВК с и — например: полождете 19 вместо положити, жнева ‛жнива’ 6а, попелеще ‛пепелище’ 6а, вѣснек ‛вестник’ 8(2); кроме того, оно смешивается ещё и с ъ, а, я, о, ѣ, у, ен и др. — например: до конце ‛до конца’ (часто), прибезенце ‛прибежища’ 6б, замержеце ‛заморцы’ 6в, бедехом ‛будем’ 7з, вопрощашуть насе ‛спрашивали нас’ 7г и т.п. Примерно то же происходит в ВК и с о, которое может смешиваться не только с ъ, но и с у, ь, е, ен и др. (ср., например, вовенде нашо ‛воевода наш’ 7д).

Нелишне отметить и тот простой факт, что берестяные грамоты стали известны (по первым публикациям) с 1951 г., тогда как первые цитаты из ВК опубликованы в 1953-1956 гг., а полные тексты дощечек публиковались (малыми порциями) лишь в 1957-1959 гг. Это значит, что отдельные написания вроде насо, намо (вместо нась, намъ) вполне могли быть и прямо навеяны впечатлением от берестяных грамот.

Таким образом, сколько-нибудь весомые лингвистические аргументы в пользу подлинности ВК просто отсутствуют [c. 109]».

Для начала рзаберемся с заморцами (замержеце ‛заморцы’) А.А.Зализняка! Андрей Анатольевич полагал, что слово замержеце образовано от польского morze ‛море’, но это не так: замержеце родств. польск. zamierzać [замежачь] ‛намереваться, замышлять, предполагать’, русск. намереваться. Даже из контекста видно, что никакие заморцы никуда не приходили: ‛...се за яви замержеце а ста градоi градяшете’ [...вот на самом деле замыслили и стали города строить].

А теперь разберемся с местоимением намо. Впервые словоформа намо встречается в берестяной грамоте №215, найденной в 1956 году. Первые толкователи переводили намо как местоимение нам, но через сорок лет академик В.Л.Янин стал трактовать данное намо как ‛проценты’.

Как местоимение намо впервые встречается в новгородской грамоте №257 (1957 г.) [а к намо], а затем в новгородской грамоте №419 [намо] и псковской грамоте №6 [к намо, а намо]. Местоимение намо с гласной о на конце встречается только в Новгородском диалекте и только в берестяных грамотах.

В тексте «Велесовой книги» (ВК) местоимение намо встречается 44 раза, а само — 7 раз. Первые публикации цитат ВК в литературно-художественном журнале Жар-Птица начались в 1954 году. В сентябрьском номере этого журнала за 1954 год была опубликована статья А.Кура «Дощечки Изенбега», в которой встречается цитата из ВК с местоимением намо [а гръзящi суте намо болема, дощ. 4г].

А.А. Зализняк совершил серьезную ошибку, не проверив первичность появления в источниках местоимения намо. В публикациях ВК местоимение намо появилось на два-три года раньше, чем была выкопана первая новгородская грамота с этим же местоимением. Фактически Андрей Анатольевич, сам того не ведая, доказал подлинность «Велесовой книги». Вряд ли фальсификатор мог знать о такой форме местоимения и точном его употреблении. Тем более не мог знать А.И. Сулакадзев в начале 19 века.

Примеры с намо взяты из книги «А.А.Зализняк: Древне-новгородский диалект, 2004», стр. 762, 763, 826.

Д.п. Намъ (намо, нмъ) - Гр. № 885, 850, 736, 419, 257, 755, 540, 446, 370 (2), 364, 933 (2), 310, 370, 157 (2).

© TrueView

Жар-Птица, сентябрь 1954 г., стр. 31.

Синий или серый?

trueview — Mon, 09 Mar 2026 14:12:48 GMT

Некоторое время назад вышла статья филолога Марии Елифёровой, в которой она задается вопросом, почему русские, да и другие славяне путали синий цвет с черным и серым.

Все дело в омонимии. Славянское слово синий созвучно с латинским cinis ‘пепел, зола, прах’, а далее синий цвет стал уже путаться с серым.

Вот пласт этих слов:

Лат. cinis ‘пепел (остывший), зола, прах, останки’, cinereus, cinereous [cinis] ‘пепельный, пепельно-серый’, cineraceus [cinis] ‘подобный пеплу, пепельный’. Этого же корень в лат. canus ‘серый; пепельно-серый, серебристый; седой; старый’, caneo ‘быть серым, сереть, серебриться’; др.-греч. κόνις ‘пыль, песок, прах; пепел, зола; щелок’. Ит. cenere, ceneri ‘зола, пепел, прах; пепельный, пепельного цвета’, cinereo, cinéreo ‘(лунно)пепельного цвета, пепельный, пепельного цвета’, исп. ceniza ‘зола, пепел; (о цвете) пепельный’, cenizal ‘пепельный’, ceniciento ‘покрытый, обсыпанный золой, пеплом; пепельно-серый; пепельный, пепельный (о цвете)’, порт. cinza ‘зола, пепел, прах; пепельный, серый’, cinzento ‘пепельный (о цвете)’, фр. cendre [sɑ̃dʀ] ‘пепел, зола, прах’, cendré [sɑ̃dʀe] ‘пепельный (о цвете); зольный, с золой’, cendreux [sɑ̃dʀø, -øz] ‘полный пепла, золы; пепельный (о цвете)’, англ. cinder ['sɪndə] (cinders) ‘зола, пепел; сжигать, испепелять, превращать в пепел’, cinerary ['sɪnər(ə)rɪ] ‘пепельный’, sinter ‘окалина, шлак, туф; спекаться; агломерировать’.

Далее автор рассуждает об инновации 19 века в чешском языке слова modrý ‘синий’, которое заменило siny.

На самом деле, это очень древний корень: ср. польск. modry ‘голубой, васильковый, синий’; сербск. модар ‘синий’; чешск. modrý ‘синий’; modro nebes ‘синева (лазурь) небес"; украинск. модрина ‘лиственица’, цркслав. модръ ‘синеватый, синевато-серый’.

Медроочие русичи упоминаются в «Велесовой книге», а слово modrý — в «Mater Verborum».

Мария Елифёрова
«Троицкий вариант» №1(395), 16 января 2024 года
https://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/437001/Kakogo_tsveta_grom?from=rxblock

fusionbrain.ai

Продолжаем серию публикаций филолога Марии Елифёровой, посвященных тонкостям обозначений цветовых оттенков в разных языках. Предыдущие заметки цикла: «Диагностируем дальтонизм древнеримских поэтов», «Тайна синего вина», «Бывают ли синие эфиопы?», «50 оттенков экзотики»¹.

Откуда же взялось убеждение многих авторитетных исследователей, что в Древней Руси «синий» могло значить «черный» или «темный»? Это настоящая детективная история.

Н. И. Толстой, обосновывая эту мысль, ссылался на статью А. А. Потебни, опубликованную в 1881 году². Основное содержание этой статьи вообще не имеет отношения к теме цветообозначений. Речь идет о двух строчках из народной песни и крохотной сноске к ним.

Как с вечеру тело, как снег, было бело,
А к утру то тело, как котел, посинело...

Потебня комментирует: «Синь не в смысле caeruleus, hyacintinus [‘синий’, лат.], а niger, откуда стар. синьц негр и чорт, как чорный. См. Mikl. Lex.»³.

За сокращением Mikl. Lex. скрывается «Старославянско-греко-латинский словарь» Франца Миклошича, вышедший в 1865 году⁴. В наше время этот словарь доступен онлайн любому желающему.

Название не должно обманывать современного читателя: с точки зрения Миклошича, в корпус «старославянского» языка входили и древнерусские, и древнесербские памятники. В современной филологической практике принято отличать старославянский язык — язык ранних памятников эпохи Кирилла и Мефодия — и церковнославянский язык, его потомок (начиная с XI века). В церковнославянском в свою очередь различают различные изводы, например русский и сербский. Но Миклошич писал полтора века назад, когда славистика как научная дисциплина только формировалась. Богатство собранного им материала вполне искупает то, что материал оказался несколько сваленным в кучу.

Попробуем разобраться в этой куче. Вот какие примеры дает Миклошич на значение ‘niger’:

синя поучина;

оустиѣ имѣя сине «губы имея синие»;

синии яко сажа бывающе;

еѳиопы сини;

око синее;

синяя проказа;

лоуна синяя;

сини вирь «синий водоворот» (сербск.), сини камень;

синя локва «синий дождь, синяя лужа»;

чрьвеное и сине и зелено и багъряно.

Часть примеров читатель уже узнал — это примеры из того же «Слова Андрея Юродивого», которые мы обсуждали в предыдущей статье («Бывают ли синие эфиопы?»). Рассмотрим более внимательно остальные.

С эфиопами и сажей, как теперь ясно, всё оказалось непросто. Остальным примерам приписать значение ‘niger’ еще труднее. Луна вряд ли бывает черной, так что лоуна синяя имеет отношение к синеватому оттенку лунного света, а не к цвету пресловутой сажи. Как понимать синюю проказу зависит от того, доводилось ли средневековому славянскому автору наблюдать реальную проказу или это был для него чисто книжный образ. Конечно, в Древней Руси проказа была, в принципе, известна — об этом говорят археологические данные⁵; не обошла она и южнославянский мир⁶. Но из этого не следует, что средневековый книжник опирался на свой конкретный жизненный опыт. В любом случае проказа сопровождается не потемнением кожи, а ее обесцвечиванием, поэтому «синий» здесь либо условный цветовой эпитет, либо его следует понимать как «мертвенно-бледный» (см. предыдущую статью).

Колоритный в прямом и в переносном смысле образ чрьвеное и сине и зелено и багъряно — это цитата из «Изборника Святослава», где описываются свойства радуги. Очевидным образом радуга черного цвета не содержит, и сине здесь именно синее, а не какое-либо другое.

Еще три примера связаны с водой: синя поучина, сини вирь и синя локва. Синя поучина, по указанию Миклошича, — это перевод с греческого πόντος μέλας (póntos mélas, «черное море»). Но мы уже убедились, что греческое слово μέλας побуждало славянских переводчиков к творческим решениям. Тем более, что в данном случае замена напрашивается сама. Какое море в славянском фольклоре? Конечно, синее! Синее море встречается не только в «Слове о полку Игореве», но и в «Слове о погибели Русской земли» (а нѣмци радовахуся, далече будуче за синимъ моремъ), и в бесчисленном множестве русских былин и народных песен.

Устойчивое словосочетание синее море бытовало не только на Руси: оно характерно и для сербского эпоса, где оно звучит как сиње море. В собрании сербских народных песен Вука Караджича можно найти десятки примеров его употребления. Вот случайные образцы:

Браћи [братьи] нашој преко мора сиња...
У сиње се море навезоше...
Док запалим рачу украј Дрине,
И погубим Аџи-Мелентија,
Кој је иш>о преко мора сињег...⁷

Чем это замечательно? Тем, что в современном сербском слово сињи означает «серый», и это значение было уже привычно филологам XIX века. Собственно «синий» по-сербски плав, причем, чтобы окончательно всё запутать, слово это, по-видимому, восходит к латинскому flavus — «светло-желтый». Однако море плаво в сербском фольклоре не встречается.

Плав — достаточно поздняя инновация. Значениям слов в языках, вообще говоря, свойственно меняться, и к цветообозначениям это тоже относится в полной мере. Сербский эпос сохранил пережитки старинного значения слова сињи благодаря тому, что сочетание сиње море образует формулу. Под формулами в эпосоведении понимаются готовые, устойчивые сочетания слов, которые сказитель подставляет в текст по мере необходимости. Напомним, что изначально всё народное творчество было устным, и даже длинные эпические тексты не записывались, а складывались устно. Поэтические тексты более или менее импровизировались в процессе исполнения и всякий раз пересоздавались заново, что причиняло когда-то немалую головную боль собирателям фольклора⁸: какой из многочисленных вариантов песни «настоящий»?

Характерное свойство формулы — ее неизменность: она повторяется дословно либо с незначительными вариациями. Поэтому благодаря формулам до нас порой доходят осколки чрезвычайно архаических традиций. Например, в русских былинах встречается формула борзы комони. Коня называли на Руси комонем лишь в древнейшие, домонгольские времена, былины же в основной своей массе были записаны в XIX веке. Получается, что формула прожила как минимум семь веков!

Как доказать, что сиње море в сербском эпосе — это именно синее море, а не серое? Помимо точного сходства сербской формулы с русской, у нас есть данные еще одного южнославянского языка — болгарского. В нем син до сих пор означает именно «синий», а не «черный», не «серый» и т. п. Пути болгарского и русского языков разошлись более тысячи лет назад (в болгарском, конечно, есть заимствования из русского, но син — вовсе не заимствование), поэтому есть основания предположить, что уже праславяне знали прилагательное синь в значении «синий».

Любопытен сербский пример у Миклошича — сини камень. Культ «синих камней» имеет общеславянское происхождение. В России знаменит Синий камень из Переславля-Залесского, поклонение которому еще в XIX веке считалось древней традицией. А в романе болгарского классика Ивана Вазова «Под игом» бабушка лечит внуков от испуга с помощью своеобразного ритуала:

Скоро изведи децата да идат да пикаят на син камък.
(Скорее выведи детей, пусть пойдут и пописают на синий камень.)

Поскольку и на русском, и на болгарском языке речь идет об особом камне, который выделяется синеватым оттенком, то, надо полагать, изначально в сербском это словосочетание тоже означало именно синеватый камень, а не просто «серый».

Конечно, картина была бы неполна без западнославянских языков. По-польски ярко-синий цвет — niebieski, но темно-синий обозначается словом siny. На чешском «синий» — modrý. Но так обстоит дело в наши дни. В чешском языке еще исторически недавно — в первой половине XIX века — синий цвет описывался корнем sin-. Чешско-немецкий словарь Йозефа Юнгманна (1838)⁹ дает его как синоним для modr-:

SINALO-ČERWENÝ — «сине-красный», синоним zmodračerwený;

SINALOZELENÝ — «сине-зеленый», синоним modrazelený;

SINALÝ — «синеватый», синоним zmodralý;

SINÈTI — «синеть»;

SINOKWÈT — «василек»;

SINÝ — «синий, посиневший», синоним modrý

Это далеко не полный список примеров из словаря 1838 года. В чешских словарях конца XIX века все эти слова исчезают. Вероятно, Юнгман зафиксировал момент активного вытеснения старого термина siný новым modrý.

Таким образом, для праславянского языка вполне уверенно восстанавливается *sinь в базовом значении «синий», а не «черный», не «темный» и не «серый». Не следует предполагать здесь, как Н. И. Толстой, неразличения синего и черного. Разнобой цветообозначений в современных славянских языках связан с исторически недавними процессами вытеснения одних слов другими и смены значений. Любопытна, пожалуй, в этой истории сама нестабильность термина, обозначающего синий, в славянских языках. Он ведет себя совершенно не так, как должны вести себя базовые цветообозначения согласно Берлину и Кею — без видимых причин в короткие исторические сроки меняет свое значение и/или вытесняется другими словами. При этом на любом конкретно взятом отрезке времени, в любом славянском языке базовое обозначение синего в принципе есть.

Как раз процесс смены значений и запечатлело употребление слова сиње в сербском эпосе. Дело в том, что, помимо моря, это слово применяется также к... кукушке.

Закукала сиња кукавица
На главици више Бијељине;
То не била сиња кукавице,
Веће мајка [мать] Оругџијћа Меа¹⁰.

Кукушка обыкновенная — единственный вид кукушек Европы — конечно же, не синяя, а серая. Формула сиња кукавица, следовательно, гораздо более позднего происхождения, чем сиње море. Заметим, что русскому фольклору эта формула вообще неизвестна, а значит, она действительно появилась позже, на чисто сербской почве.

Еще один любопытный случай с прилагательным сињи — его применение к грому:

Пуче пушка као [как] и гром сињи...¹¹

Как гром может быть синим? Ответ, видимо, кроется в том, что народная поэзия сливает воедино образы грома и молнии. По-русски в старину говорили убило громом, хотя гром сам по себе, конечно, никого не убивает: причиной смерти бывает молния. В македонском просторечии у слова гром и поныне сохраняется значение «молния». А значит, гром сињи — сербский аналог «синих молний» из «Слова о полку Игореве». Когда могла сложиться строчка о пушке? Очевидно, не раньше, чем в обиход вошло огнестрельное оружие (и, следовательно, она гораздо моложе образа синего моря), но при этом раньше формулы сиња кукавица, ведь молнии серыми не бывают. Так анализ употребления единственного слова раскрывает неоднородную природу эпоса и может помочь понять, как и когда складывались эпические песни.

Разобравшись наконец с праславянским значением слова *sinь, вернемся к цитате, приведенной Потебнёй: а к утру то тело как котел посинело. В песне речь идет о битье плеткой. В принципе, об избитом человеке можно сказать и посинел, и почернел. Но русский язык, когда речь идет о человеческом теле, «предпочитает» глагол посинеть. Об этом говорят данные Национального корпуса русского языка (НКРЯ). Всего в текстах 1800–2023 годов нашлось 1235 примеров употребления глагола посинеть, при этом 85% из них относятся к человеческому телу и его частям и лишь 15% — к другим объектам (включая животных и инопланетян). Напротив, примеров на почернеть целых 2478, из которых лишь 30% относятся к человеку и частям его тела (исключая одежду и кости). Из этих 30% следует к тому же вычесть многочисленные случаи, когда «чернеют» от загара, грязи или копоти. Получается, что некая доля синонимичности между посинеть и почернеть всё же есть, но довольно слабая.

Мы снова видим, что поэтический текст использует слова не как попало: вне зависимости от того, создается ли он ученым книжником или анонимным народным сказителем, он опирается на тонкие, порой неуловимые без специального анализа законы языка. Потебню, вероятно, смутило сравнение «посиневшего» тела с котлом. Однако это сравнение употребил и Н. С. Лесков в «Очарованном страннике», в знаменитой сцене поединка на плетках:

Вон она от этого, спина-то, у Бакшея вся и вздулась и как котел посинела...

Лесков в привычное своей манере — устами косноязычного героя — не просто «вбрасывает» отсылку к народной песне, но и проясняет ее с помощью слова вздулась. Вспомним, что в былинах «голова как пивной котел» означает «огромная». Конечно, котел при желании можно увидеть и синим — в зависимости от того, из чего он сделан. Потебня, вероятно, думал о черном чугуне, однако во второй половине XX века как минимум два писателя, В. П. Катаев и В. В. Личутин, употребили эпитет чугунно-синий. Железо увидел синим М. А. Шолохов в четвертой книге «Тихого Дона»:

По месяцу вся синяя, как железо, ходила, а ить выжила же, и детей воскормила, и из дому ни разу не счиналась уходить.

Котел мог быть и медным, как, например, перегретый самовар из автобиографической повести М. Горького «В людях»:

Я еще в комнатах услыхал, что самовар гудит неестественно гневно, а войдя в кухню, с ужасом увидал, что он весь посинел и трясётся, точно хочет подпрыгнуть с пола. Отпаявшаяся втулка крана уныло опустилась, крышка съехала набекрень, из-под ручек стекали капли олова, — лиловато-синий самовар казался вдребезги пьяным. Я облил его водою, он зашипел и печально развалился на полу.

Дело в том, что металлы при нагреве до сотен градусов образуют так называемые цвета побежалости — тоненькие оксидные пленки, по-разному преломляющие свет. При определенной температуре любой обиходный металл может стать синим. (Мне не удалось найти температурной таблицы цветов побежалости для меди, но судя по тому, что самовар распаялся и олово потекло, он успел нагреться выше 232°C.)

Выходит, забытый на открытом огне котел вполне может посинеть. Однако куда существеннее то, что к человеческому телу в русском языке применяется именно глагол посинеть. «Как котел посинело» из народной песни — явная контаминация из «посинело и вспухло как котел». Что, впрочем, никак не противоречит свойствам котлов.

Такова природа поэтического образа — он отличается одновременно емкостью и точностью.

¹ Статьи Марии Елифёровой на сайте «Троицкого варианта».

² Потебня А. А. Этимологические заметки: Село, деревня и т. п. (к истории быта) // Русский филологический вестник, 1881. Т. 5, № 1. С. 110–157.

³ Там же. С. 155. Авторская орфография сохранена.

⁴ Miklosich F. Lexicon palaeoslovenico-graeco-latinum. Vindobona, 1862–1865. P. 840.

⁵ Бужилова А. П. Палеопатологические исследования в России: история вопроса // Вестник Московского университета. Серия XXIII: Антропология. 2009. № 1. С. 31.

⁶ Wokaunn M., Jurić I., Vrbica Ž. Between stigma and dawn of medicine: the last leprosarium in Croatia // Croatian medical journal. 2006. Vol. 47. № 5. P. 760.

⁷ Караџић В. С. Српске народне пјесме, скупио их и на свијет издао Вук Стеф. Караџић. Књ. 3. — Београд, 1823. С. 18, 27, 274.

⁸ Подробнее о природе эпоса и поэтической формулы см.: Лорд А. Б. Сказитель / Пер. с англ. Ю. А. Клейнера и Г. А. Левинтона. — М.: Восточная литература, 1994.

⁹ Jungmann J. Slovnjk česko-némecký. T.м4. S — U. — Praha, 1838. S.

¹⁰ Српске народне пјесме. Књ. 3. С. 333.

¹¹ Там же. С. 204.

...Стоиши на борони...

trueview — Mon, 09 Mar 2026 11:36:29 GMT

⇨ home [↗]

Яръ туре Всеволодѣ! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрѣлами, гремлеши о шеломы мечи харалужными.

«На борони» — это фразеологизм из «Слова о полку Игореве», использованный в тексте лишь однажды. Встречается в контексте битвы, вероятно, обозначая строй войск или положение в бою, хотя точное значение остается предметом дискуссий исследователей. Чаще всего интерпретируется как «в бою», «на битве», «на брани».

Что такое «стоиши на борони»? Наиболее удачно перевел это место И.П. Еремин: «Стоишь ты всех впереди». Конструкция «стоиши на борони» напоминает обычные для летописи выражения «стати на криле» (т. е. на фланге войска), «стати на челе» (в центре) и т.д.

В «Задонщину» это выражение было перенесено механически, видимо, смысл его уже не был понят; об этом говорит как искажение его в списках («ста тур на оборонь», «въсталъ уже туръ оборенъ»), так и полная неуместность его после описания победоносного преследования татар: «И поганыи бусорманы покрыша главы своя руками. Тогда поганые борзо вся отступиша. И от великого князя Дмитрея Ивановича стези ревут, а поганые бѣжать. А руские князи и бояры и воеводы и все великое воиско широкие поля кликом огородиша и злачеными доспехами осветиша. Уже бо ста тур на оборонь».

Теперь же я подкреплю конкретикой догадку И.П.Еремина. Боронь — это фронт, передняя сторона строя:

Боронь < норв. foran ‘впереди, в передней части, в голове (колонны, процессии и т. д.); перед’ (< fôr, fôre ‘впереди’), forut ‘вперёд, впереди; в носовую часть, к носу’, др.-англ. for, foran ‘спереди, перед, против’, дат. foran ‘перед, впереди’ (< for ‘перед; на; для, ради, за’), нид. vooraan ‘впереди, во главе’ (< voor ‘перед; впереди, вперёд’), нем. voran ‘впереди; вперед’, vorn ‘впереди’, англ. for ‘для, ради, на; за; в направлении; к’. Лат. pro ‘перед, против; впереди, спереди’, porro ‘дальше вперёд; дальше впереди, вдали’, per ‘через; сквозь, по, в; вдоль; вниз по течению; среди, посреди; перед’, prae ‘впереди, перед, против’, греч. προ ‘перед, до’.

Лат. foris ‘вне, снаружи’, frons ‘лоб, чело, лицо; передняя, лицевая сторона, фронт, фасад; внешняя сторона, край; внешность, наружность, вид’, frontalia ‘передняя сторона’, исп. a frente ‘впереди, напротив; прямо, напрямик’, порт. frente ‘передняя сторона, передняя часть; фронт’, англ. front ‘перёд, передняя часть; лицо, лицевая сторона’. Татар. борын ‘нос, передняя часть, тур. burun ‘мыс, нос’, казах. мұрын ‘нос’.

Теперь переведу это место так:

Яр-Тур Всеволод! Стоишь ты всех впереди, на борони, сыплешь на воинов стрелами, гремишь о шеломы мечами воронеными.

© TrueView

Уже дьскы безъ кнѣса...

trueview — Sat, 07 Mar 2026 15:22:11 GMT

⇨ home [↗]

В «Слове о полку Игореве» слово кнѣсъ встречается один раз:

«Уже дьскы безъ кнѣса в моемъ теремѣ златовръсѣмъ».

По смыслу кнѣсъ — это конек (князёк) или матица, верхнее бревно крыши.

Матица — потолочная балка или бревно, являющаяся перекрытием и основой для крыши и стропильной системы. Матица располагалась перпендикулярно к оси ‘вход — красный угол’. Проекция матицы на пол являлась своего рода границей между внешней и внутренней частями дома. Посторонним не полагалось пересекать эту границу без приглашения хозяев. Стол в доме обычно стоял перпендикулярно матице, за исключением случаев прощания с покойником (поминок), когда стол разворачивали и ставили вдоль матицы. У славян считалась оберегом и хранительницей дома. В некоторых семьях на матице записывались имена предков. Считалось, что ‘внезапное разрушение матицы предвещает смерть хозяину, а печи — хозяйке’ [1].

Матица < лат. māteria ‘материя, вещество, (первичное) начало; строительные материалы; древесина; строевой; брус, балка; ствол; пища; предмет, тема, материал, сюжет’, исп. madeiro ‘бревно; балка’, фр. madrier ‘брус; толстая чистообрезная доска; балка; прогон, пояс (фермы)’, татар. матча ‘матица; балка, перекладина’, мат ‘мёртвый, вялый; шах и мат’. Ивр. מוות (мавет) м.р. ‘смерть’, תמותה (тмута) ‘смертность’, аккад. mâtu ‘умирать’, науатль mati ‘умирать; умереть’, др.-егип. mwt ‘гибель, кончина, погибель, смерть; умереть погибнуть’, этрусск. mutana, mutna, mutne, mutnia-thi ‘саркофаг’, арамейск. mut ‘умирать’, mot ‘смерть’, угарит. mt ‘умирать’, араб. mâta ‘он умер’, гавайск. mate ‘умирать’, маори mate ‘смерть, погибать, умирать’.

Конёк крыши — это угол (локоть, колено, сгиб) крыши. В строении крыши коньком называют верхнее горизонтальное ребро скатной крыши, образуемое при щипцовом сопряжении двух кровельных скатов. В шатровых, луковичных и купольных крышах конёк отсутствует. Также, конька нет на плоских крышах.

▸ Конёк < др.-гр. γωνιακός ‘угловой, угольный’ [γώνιος, γωνιακός ‘угловой, угольный’] < γωνία, ион. γωνίη ‘угол’.

▸ Кнѣсъ < др.-гр. γώνιος ‘угловой, угольный’ [γώνιος, γωνιακός ‘угловой, угольный’] < γωνία, ион. γωνίη ‘угол’, лат. cuneus ‘клин, клинообразный, остроконечный’; cuneatus ‘заострённый, суживающийся, остроконечный’; ит. conno ‘конус’. Норв. kne, др.-норв. knē ‘колено, член (тела); конечность; сустав, звено’, русск. звено.

▸ Слова кон и конец сейчас не имеют четкой этимологии — мы полностью забыли смысл этих слов. Кон и конец одного корня (дословно угол, как и кнес-князек-конек). Поставить на кон — положить на угол стола, например! В «Будинском изборнике» есть отрывок, где слово кон означает конец: «…А въ сii же лѣта прiiшѣдъ вѣлiй конъ вѣлiему царъству рымъскаму» [А в эти годы пришел великий конец великому царству Римскому].

Лат. cōnus ‘(из греч.) конус, коническое остриё шлема (к которому прикреплён султан), шишка (хвойная), род солнечных часов’, фр. coin ‘угол; уголок’, порт. canto ‘угол’, русск. окантовка. Лат. genu, ит. ginocchio ‘колено’; эст. konuta(ma) ‘сидеть сгорбившись (в три погибели)’; общесл. гнуть, гну, исп. cintrar ‘гнуть, сгибать, загибать’, ингуш. гона ‘коленнный’; майя kon ‘кривой’. Тур. kәnar, азер. kәnar, тадж. канор ‘край, грань, ребро, сторона’. Дравид. kunnaku ‘локоть’; гуджарати કોણી [Kōṇī], хинди कोहनी [kohanee], непал. कुहिनो [Kuhinō], ‘локоть’; санскр. जानु [jānu] ‘колено’.

● Proto-Germanic: *kniwa-n, *kniwō ‘колено’. Gothic kniu n. (wa) ‘колено’, Old Norse knē ‘колено, член (тела); конечность; сустав, звено’, Norwegian kne, Swedish knä, Danish knä, Old English cnēow (cnēo) ‘колено; поколение, родство’, English knee, Old Frisian knī, knē, kniū, Old Saxon knio, Middle Dutch cnie, Dutch knie, Middle Low German knē, Old High German knio, kneo, Middle High German knie (gen. kniewes, knies, pl. kniewe, knie), German Knie ‘колено’.
● Proto-IE: *g'enw-, *g'new- ‘колено’. Hittite genu- ‘колено’, genussa-/i- ‘коленный сустав’, Palaic ginu-, Tokharian: A kanwem, B keni, Old Indian jā́nu, Avestan žnūm, Iranian: Pehl zānūk, NPers zānū, Armenian cunr ‘колено', Old Greek γόνυ, att. γόνατος ‘колено, член (тела); конечность; сустав, звено, узел’, γωνία ‘угол’, Latin genū, Illyr. Genusus, Slavic *zvēno: русск. звено, укр. звено́, болг. звено́, польск. dzwono, в.-луж. zwjeno ‘обод колеса’, н.-луж. zẃeno, полаб. zvenü ‘обод’, русск. звено, позвоно́к.
● Finnish kyynärä, kyynäs ‘локоть’, Estonian küünar, Mordovian keńeŕ, keńeŕe, käńiŕ, keńir, keńd́ir, keńeŕ ‘предплечье; локоть’, Mari (Cheremis) kǝńer, kǝ̑ńer, Khanty (Ostyak) kö̆ṇŋi, Mansi (Vogul): koänɣeĺ, konlɔ̄wl, Hungarian könyök (dial. könyék) ‘локоть’.
● Lezghian q:ün, Tabasaran ʁIun, Agul R̀un, Rutul ʁIun, Kryz qunä, Archi qIun ‘плечо’.
● Chaplino kanáɣaq, Naukan kanáʁaq, Alutiiq Alaskan Yupik kanaxtu, Koniag kanaɣaq, Central Alaskan Yupik kanaɣaq, Seward Peninsula Inupik kanāq, North Alaskan Inupik kanaɣaq, kanak (length), Western Canadian Inupik kanāq, Eastern Canadian Inupik kanāq, Greenlandic Inupik kanāq ‘голень, нога, нижняя конечность’.
● Evenki keńete, kuńetu, Even kēńeče, kȫnčen ‘голень, колено; унты’.
● Middle Japanese kane ‘наугольник, ластовица’. Sino-Tibetan: OC 肩 *kēn ‘плечо’.
● Old Turkic: qanat, Karakhanid qanat, Tatar qanat, Middle Turkic qanat, Uzbek qanɔt, Uighur: qanat, Sary-Yughur qejnat, Azerbaidzhan Ganad, gänäd (dial.), Turkmen Gānat, Shor qanat, Yakut kɨnat, kɨj̃ɨat, Dolgan kɨnat, Tuva qanat, Tofalar xanat, Kirghiz qanat, Kazakh qanat, Noghai qanat, Bashkir qanat, Gagauz qanat, Karakalpak qanat, Salar qanat, Kumyk qanat ‘крыло’, Turkish kanat, Khakassian xanat, Oyrat qanat, Chuvash śonat, Balkar qanat, Karaim qanat ‘крыло, плавник’.

1. Матица / Узенёва Е. С. // Славянские древности: Этнолингвистический словарь : в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Толстого; Институт славяноведения РАН. — М. : Межд. отношения, 2004. — Т. 3: К (Круг) — П (Перепёлка). — С. 201—203. — ISBN 5-7133-1207-0.

© TrueView

...възграяху у Плѣсньска на болони...

trueview — Sat, 07 Mar 2026 12:05:37 GMT

⇨ home [↗]

Одно из самых «темных мест» в «Слове о полку Игореве», в котором исследователям даже сейчас через 230 лет после находки текста ничего непонятно:

Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху у Плѣсньска на болони, бѣша дебрь Ки саню и не сошлю къ синему морю».

Разберем слово болонь.

Болонь (боло́нье) — древнерусское слово, обозначающее пойменный луг, низину, заливаемую водой, или открытое пространство (выгон) перед городом. Часто встречается в топонимике (например, район Оболонь в Киеве, село Болонь в Рязанской области). Слово известно с XII века и часто описывает место между городскими валами или пригородные пастбища.

Др.-русск. болонь, болонье ‘пойменный луг, низина’, укр. боло́нє, боло́ня ‘равнина, пастбище, выгон’, блр. боло́на ‘открытое пространство перед деревней’, болг. блана́ ‘ровное место, лужайка’, чеш. blana ‘луг, общинный выгон’, польск. bɫonie, bɫoń, bɫonia ‘пастбище, выгон’, в.-луж. bɫóńk ‘лужайка’, н.-луж. bɫomje ‘лужайка, луг’. Башк. болон, тат. болын ‘луг; луговой’.

Южнославянское слово планина ‘гора, горное пастбище’ обозначает высокогорное плато или безлесную горную вершину. Этимологически родственно словам плоский, план. Словац., чешск. plan ‘широкая равнина, плоскогорье, горная долина’, моравск. plan ‘голая вершина’, польск. plonia ‘лужайка в лесу’, словен. plan ‘равнина, не поросшая деревьями’, planja ‘альпийский луг, пастбище’, укр. полонина ‘долина, пастбище, нагорье’. В Полесье словом полонь называли чистое луговое пространство среди леса или болота, иногда у реки, пригодное для пастбища. В некоторых районах Белоруссии словами полоння и полинька называли любые луга и пастбища вообще. Да и название Польши, Polonia, созвучно др.-русск. болонье ‘пойменный луг, низина’, белорусск. полоння ‘пойменный луг, низина’ и польск. plonia ‘лужайка в лесу’.

Все эти слова восходят к лат. plānum ‘ровное место, равнина, плоскость’ < лат. plānus ‘плоский; ровный’. Только слово болонь и его аналоги с начальным б есть более древнее заимствование, состоявшееся еще до распада славянского языкового единства.

Латинское слово planus ‘плоский’ состоит в ближайшем родстве с др.-греч. πλᾰτύς ‘широкий; плоский, равнинный; широко открытый’, πλάτος ‘ширина’, πλᾰτύ ‘открытое место, равнина; широко’, πλᾰτύνω ‘делать шире, расширять’, πλάτυνσις, πλᾰτυσμός ‘расширение’, πλᾰτύτης ‘большой объем, крупные размеры; пространность, обширность’, πλᾰτεῖον ‘пластинка, табличка, дощечка’, πλᾰτᾰμών ‘отлогий морской берег, взморье; заливаемое во время наводнения место, пойма’.

Будет справедливым связать все эти слова с общеизвестными славянскими полем и поляной. Причем поле будет соответствовать пастбищу вообще, а поляна — луговому пространству среди леса, называемому в Полесье полонь. Др.-русск. полъ ‘открытый, полый’. Телугу పొలం polaṁ ‘поле, пастбище’, тамил. புலம் pulam ‘поле, поляна’, பள்ளம் paḷḷam ‘долина, поле, поляна’, южный сан (сан-мака) bálá ‘поле’, аймара pallalla ‘равнина’, лат. раlаm ‘открыто’, алб. shpall ‘открываю’, хетт. palḫi- ‘широкий, обширный’.

Первоначальный смысл всех этих слов (плоский, поле, поляна, болонь, планина, plan) — некое пустое, обширное пространство, плоское (потому что без деревьев), где можно пасти скот. Далее все вышеприведенные корни следует сближать с древним мегакорнем (и совсем не праиндоевропейским) *ple-, *pelǝ- ‘наполнять; полный’:

Др.-греч. πολύ ‘много’, πληροω ‘наполнять’, πλήρης ‘полный, целый’, фин. paljon, эст. palju ‘много’, англ. full ‘полный’, fill ‘наполнять’, др.-англ. fyllan; ст.-фризск. fella, др.-норв. fylla, готск. fulljan, др.-в.-нем. fullen ‘полный’. Уйгурск. belän ‘много’, кет. быльдэ ‘весь, всё’, маньчжурский bilči, bulǯi ‘целиком, полностью’, нанайский bilde-bilde ‘целиком, полностью’, пангасинан báleg ‘большой’, каннада bala ‘много’, майя bolon ‘очень много’, bilim ‘весь, все’. Татар. бөтен ‘весь, все, вся; целый, полный’, казах. бүтін ‘целый, весь’, тур. bütün ‘весь, целый, полный’. Лтш. раl̨i ‘наводнение’, лит. pilù, pìlti ‘лить, сыпать’. Др.-русск. пълнъ, испълнь, ст.-слав. плънъ, исплънь, русск. полный, укр. по́вний, белор. по́вны, болг. пъ́лен, сербохорв. пу̏н, пу̏на, пу̏но, словенск. ро̑ln, чешск., словацк. plný, польск. реłnу, в.-луж. роłnу, н.-луж. рółnу, полабск. påunë ‘полный, наполнять’.

© TrueView