rolf_steiger

rolf_steiger @ 2023-05-21T23:35:00

2023-05-21T20:35:20Z

Германия единственная из европейских стран, в которой ничего не начинается. Альпы лишь задевают её край и, будто стыдясь, носят название Баварских. Рейн всего только протекает, а его исток и устье, по едкому замечанию Гейне, «крепко держатся» швейцарцами и голландцами. Боденское озеро тоже омывает самый краешек, а вся панорама швейцарских снеговых вершин с завистью рассматривается с северного берега. Зато раздолье для яхт, которым не препятствие озёрная гладь, разделившая пополам Рейн, верховья которого начинаются в Швейцарии. И Эльба, с её равнинами и теснинами, тоже только оканчивается в Германии. Хотя на ней стоит славный Гамбург, но и он далеко от моря, с которого начинается путь в большой мир. И Одер, Одра, тоже не полностью принадлежит Германии. Только Майн и множество мелких рек остались верны стране немцев. Правда, среди этих речек и крохотная Липпа, возле которой могучий Рим потерял свои легионы во время промозглого многодневного дождя.

Рим тоже только прикоснулся здесь, оставив крепости, из которых некоторые превратились в известные города – Кёльн, Майнц. И особо среди них стоит Трир, далеко на отшибе, на Мозеле, среди невысоких гор. Но при всей гордости потомков аборигенов, приобщённых две тысячи лет назад, к Риму, видна провинциальность закутка римского мира. Особенно это не только ощущается, но видно после посещения Италии и Рима.

Германцы, потом немцы, так упорно сопротивлялись своему включению в мировую империю, что так и остались на периферии и не только построек, но и самого духа. И затем, в течение многих веков, сокрушив Рим военной доблестью, германцы и их не менее упорные потомки тщились сами покорить, а втайне - просто понять и принять, римский дух, который к тому времени безвозвратно исчез. Остались только его постройки, да имена. Язык самый был забыт на долгие века, превращаясь в вульгарную латынь оседавших на новых землях варваров. И, когда образовались новые языки, возродилась из пепла латынь, объединившая народы, пусть только печатным словом.

Вновь и вновь германцы переходили Альпы, устраивали всё новые королевства, но новые жители благословенной Италии с утончённым презрением взирали на попытки менявшихся поочерёдно властителей проникнуть в суть римского духа. И наконец, когда нашлись дела поважнее дома, Италия была с облегчением предоставлена собственной судьбе. Мало какую территорию проходили веками из конца в конец, как полуостров под жарким аппенинским солнцем, но земля эта была настолько богатой, что, отдав несметные сокровища, накопленные предками, она с тонкой усмешкой производила новые.

В Италии всё начиналось и всё заканчивалось – Рим, римские папы, невиданные прежде живопись и скульптура. Последнюю римляне с удовольствием переняли у греков, отказавшись от ребяческого обычая раскрашивать статуи, оставив их в первозданной наготе мрамора, которому тоже нет равного в Европе. И даже учение, что погрузило Европу во мрак Второй Мировой войны, когда, казалось, рухнули основы римской цивилизации и сосуществования людей, только немцы превратили легкомысленную забаву итальянцев в то самое «чудо-оружие», что давало власть над миром. Как когда-то написанные латынью законы дали несокрушимую власть маленькой общине на Семи холмах Тибра.

Немцы всюду опаздывали, хотя их стараниями доводились до абсолюта, часто разрушавшего сами основы, то, что между делом приходило в голову более легкомысленным их соседям. Тем становилось скучно усовершенствовать свои детища и корпеть над подгонкой деталей, и они находили и изобретали новое. Немцы же, оказавшись в тупике идей и усовершенствований, с трудом перенимали новое и с таким же упорством создавали новую химеру, которая была бы приспособлена для всего на свете…

rolf_steiger @ 2020-11-26T23:20:00

2020-11-26T20:20:55Z

«…Постой!» Лангер обернулся. Вильгельм Лангер внимательно смотрел на племянника. «..Если надо, я распоряжусь, чтобы тебя доставили на место на вертолете…» Лангер не успел подивиться, как услышал : «Ты можешь мне довериться на эти сутки полностью. Наверняка тебе дали контакты для непредвиденных обстоятельств. Так вот – я могу стать твоим самым надежным связным…» Лангер колебался недолго. «Хорошо. Запомни телефон, по которому тебе надо позвонить.» , - он произнес последовательность цифр, выученную им до того, как его вынесла резиновая лодка на Атлантический пляж, бухты Людерица. «…О, у тебя друзья на Кубе..» - не сдержался Вилли. «Или ты не спрашиваешь или я обойдусь без тебя», - неприязненно проговорил племянник. «Извини, извини…Что надо передать? Ведь номера телефона явно недостаточно!?», - ухмыльнулся дядя.

Лангер почувствовал сейчас только дрожь от утреннего летучего воздуха, и долго не смог сосредоточиться. Дядя терпеливо ждал, выпуская вверх порции дымков сигареты. «…Когда ты мне дашь вертолет?», - переспросил Лангер. «Когда тебе нужно?» Лангер смотрел на дядю, рассчитывая про себя. « Не позже двух часов дня. Сколько туда лететь?» «Полтора часа..» «Отлично. В час.» Дядя кивнул. «Если до двух от меня не будет вестей, позвонишь и скажешь следующее – «Я звоню по поводу тура в Гавану на три персоны. Запомнишь?» Дядя усмехнулся :«Да. Значит, как я понял, если ты каким-то образом со мной свяжешься, то звонить не надо!?» «Да, все правильно! Мне нужна будет твоя машина на пару часов.» «Тебе дать с водителем? Он хоть из туземцев, но я ему доверяю. Даже больше, чем тебе. К тому же ты не знаешь города настолько, чтобы проскочить побыстрее.» Дядя не смог удержаться от колкости. Лангер чуть улыбнулся. «Когда вызывать его?» «К восьми, я еще хочу немного подремать. День хлопотный предстоит.» «Да уж конечно...», - дядя опять не сдержал иронии. Лангер-младший вопросительно смотрел на Лангера-старшего. «Не спрашиваю. Подъедет BMW, чуть старомодная, но самая надежная на наших дорогах. Номер - SW 101 848. Вроде все.» Лангер кивнул дяде : «Спасибо, Вилли!» «Ты все-таки, не фамильярничай.» Лангер взял в свою очередь небольшой реванш : «Дядя, привыкай к новому, которое не за горами..», - он огляделся на светлевшее полукружья Вандерберга. «..В той Германии, где тебя не ждут, уже давно тыкают (dutzen) любому и называют самых уважаемых родственников по именам. Так что я тебе оказал уважение.» Пока Вилли Лангер раздумывал с ответом, племянник развернулся и поднялся к себе.

Предстояла подготовка к неопределенным обстоятельствам, которые могли завершиться против воли планировавшего их. Приходилось доверяться незнакомым прежде людям.

От Виндхука у Лангера осталось впечатление бесконечности при гораздо меньшем количестве людей, к которому он привык в Европе. Ему казалось, что сюда, на далекое африканское плато перенесли на гигантском грузовом самолете собранные впопыхах - в Германии, Голландии, Норвегии, Бельгии - маленькие аккуратные дома и вывалили как попало из брюха самолета.. Просто оттого, что самолету негде было сесть.. И эти дома разметало по обширнейшей площади. Со временем их нашли пришедшие следом за ними люди, у которых ничего не осталось на далекой родине. Этим искателям нового пристанища ничего не оставалось делать, как, засучив рукава, обустраиваться…

Машина, ведомая малоразговорчивым черным водителем, изредка смотревшим на Лангера, и сверкавшим белым ожерельем зубов, преодолевала бескрайние полосы сухих деревьев, покрытых голубоватой листвой. Стремительно взлетавшее вертикально вверх солнце разогревало крышу видавшей виды зеленой «BMW», неутомимо затягивавшей под себя километр за километром то шоссейной, то гравиевой дороги. Лангера морило сном, он пробуждался только, когда машина переставала раскачиваться. Он осторожно отдирал слипшиеся веки, покрывавшиеся тонким слоем красноватой пыли, и медленно поворачивался к негру. Тот терпеливо ждал, пока его спутник очнется и произносил одну фразу : «Do your deal.» Лангер неохотно вылезал наружу, в пекло.

Он успел за почти три часа встретиться со связными. Оба были немцы, судя по произношению, откуда-то «сверху», о чем их, разумеется, не спрашивал.

Договорились быстро – Курт, невысокий, до удивления мало загоревший, если не сказать, бледный, выслушал краткую инструкцию Лангера. Они встречались возле Steinkirche в Верхнем – «Немецком» - городе. Оттуда им предстояло добраться до того самого рейнджерского поста, о котором сообщил Вилли Лангер.

Второй из связных, мулат, говоривший свободно по-немецки («...саксонский...», - определил Лангер - «даже лейпцигский акцент»), улыбался, но оставался непроницаемым. «…Встречаемся на пятом километре, с выезда на указатель «Овамбо», там примите от меня снаряжение…» Лангер озабоченно посмотрел на часы – времени до обещанного дядей вертолета оставалось совсем впритык, всего полтора часа. Таким же озабоченным он ушел со встречи, едва кивнув своему кратковременному другу.

«Got set?» Лангер не понял. Водитель – всплыло из жары его имя - «Нкадемо» - переспросил : «All done?» «Да», - скорее кивнул Лангер. «Steinkirche..5 kilometers to Ovambo at the gaz station» Нкадемо широко улыбнулся и показал Лангеру на ремень. Лангер помедлил, соображая, и пристегнулся.

Машина, скрипя и выстреливая из-под шин очередями мелких камней, неслась вверх. Рощи проносились как нестойкие облака, открывая взору очередной обособившийся район Виндхука. У Лангера голова тряслась от дикой езды, и постепенно он провалился в сон, выбиваемый оттуда время от времени при заносах…

...Дядю Вилли Лангер увидел сразу за разъехавшимися воротами. Он стоял метрах в десяти от них, не скрывая напряжения ожидания…

Лангер старался понять роль дяди во всей истории. Он возвращался много раз к своему тогдашнему приключению, и теперь, после разговора с Рахимом, вдруг пришла неоспоримая ясность – он, Лангер-младший, послужил необходимым, но все-таки второстепенным, звеном между раскрученным механизмом и другим, готовым к движению, которому недоставало лишь короткого контакта для передачи материализовавшейся воли.

Но, видно, забуксовавшей силы не хватило для полного завершения усилия. И все пошло совсем не по плану. Еще тогда ему казалось странным, что вся его миссия состояла из этапов, каждый из которых приходилось преодолевать безо всякой поддержки, с риском его не пройти. Точно те, кто его послал до самого окончания не были уверены в его, Лангера, пригодности, и новый этап становился следующим экзаменом на выживание. У него до сих пор оставалось убеждение, что им пожертвовали уже в самом начале. А его возвращение вызвало всего лишь кратковременное удивление у людей, занятых передвижением фигур в Игре, ставки и цены которой были куда как выше его, Лангера, жизни и никому до конца не ясны.

Все-равно начало всех движений зарождалось глубоко внизу, куда не утруждали бросить взора те, кто были заняты Наверху. Но как часто эти невидимые движения, зачастую бессмысленные, становились загадочными для тех, кто эти движения затеял. И нередко ломались все замыслы, подтверждая в который раз простую истину – невозможно предотвратить естественные движения душ. И раз уже совершенные, нельзя было отменить результаты, произведенные ими.

Лангер отказался после раздумья от дядиного предложения и отправился на машине, за рулем которой сидел теперь уже неразговорчивый белый. В течение всех трех часов гонки по тряской, каменистой дороге он произнес лишь несколько слов, предупреждая седока об опасных поворотах.

Водитель затормозил на въезде в узкий каньон, в котором едва могли разъехаться две машины. Лангер недоуменно посмотрел на него. «Jetzt warten bis ein Signal kommt», - был ответ. Лангер кивнул и снова стал смотреть в лобовое стекло. Облако желтоватой пыли, поднятое колесами, лениво догнало их, окутало машину и неспеша рассеивалось в безветренном воздухе, снова открывая глазу окрестности. Вид снаружи был уныл – рощи остались на холмах, перед каньоном росло несколько чахлых изогнутых деревьев со сводящей с ума синеватой листвой. Солнце дальше передвинулось по вертикальной черте в небе, плавкая жара неумолимо разогревала машину внутри. Лангеру хотелось спросить, сколько еще ждать, но тут дрогнул край обочины. Водитель повернулся к Лангеру, посмотрел внимательно в глаза : «Es ist die Zeit», и пригласил выйти.

В двух метрах слева стояло двое в песочной униформе, с загорелыми лицами. Они вскинулись на выходивших, водитель поднял руку, люди легко придвинулись вплотную к машине.

На Лангера смотрели две пары глаз – серые и зеленовато-коричневые. Водитель что-то тихо произнес. К Лангеру протянулись две руки. Он их пожал одну за другой, едва удержавшись, чтобы представиться. Судя по уверенному поведению водителя, привезшего Лангера, нужды в этом не было. Один из людей в форме, с зеленоватыми глазами, пригласил за собой небрежным взмахом руки. Его спутник сделал шаг в сторону, пропуская Лангера. Лангер заметил в его руке короткоствольный, песочного цвета, автомат. Под обочиной дороги, рассыпавшись редкой цепочкой, стояло пять человек, все с оружием. Тут Лангер увидел автомат и у старшего, такой же песочно-камуфлированный.

Зашуршало за спиной – к ним спустился водитель. Старший из встречавших – теперь Лангер понял, для чего они сюда прибыли – негромко переговорил с водителем, оглядывая изредка каньон. Говорили по-немецки - Лангер услышал легкий эльзасский акцент. Пока шел разговор, люди в форме и Лангер успели осмотреть друг друга. Он заметил среди них троих чернокожих – («Наверняка, сваповцы…») Старший обернулся и подозвал одного из них: «Stell mal die Kiste an, die sind bald da.», затем махнул остальным : «Klar bleiben!» - и все тут же пропали из глаз. Водитель пожал руку старшему и Лангеру, ободряюще улыбнулся и взбежал на обрывистый откос. Через минуту раздались звуки заводимой и затем отъезжавшей машины, вскоре все утихло, заглушенное поворотами дороги.

«Also, er funkt, da sich das Ziel an uns nähert, dann sind wir im Geschäft.» - среднего роста, сложения как и Лангер, с темным от загара лицом и выгоревшими белесоватыми короткими волосами – старший обратился к Лангеру. Ему хотелось спросить, как они здесь очутились и что вообще происходило. Но эти вопросы застряли, он спросил только, тоже по-немецки : «Мы действуем вместе?» «Да! У нас машина. Сейчас не время, а потом все объясню, куда и как.» - Лангеру оставалось только кивнуть в знак согласия. Его собеседник снова протянул руку: «Ирбис!» Лангер не понял сразу, сжал сухие пальцы и тут сообразил : «Neffe…» «Настоящий?», - «Ирбис» насмешливо сощурил глаза. Лангер усмехнулся : «Временный.», и поспешно направился вслед повернувшемуся к нему спине.

Дальнейшее для Лангера произошло с калейдоскопической быстротой. Даже ожидание в кустах не показалось долгим – он рассматривал лежавших рядом с ним, хорошо просматривавшуюся дорогу. Она делала резкий поворот, на котором любой проезжавший вынужден был затормозить. «Ирбис» находился рядом с ним. Он время от времени поглядывал тоже то на дорогу, то на молчаливого радиста. Внезапно – Лангера будто окатило жаром – тот поставил ладонь вертикально вверх. Вдоль обочины рассыпались люди. Раздалось легкое похрустывание, шум мотора, и прямо перед Лангером вывернул из-за поворота бежевый джип «Grand Cherokee», на высокой подвеске. С четырьмя пассажирами.

Лангер вдруг засомневался из-за возможной ошибки, что уже бы ничего не изменило.

…Машину занесло, скрип царапавших грунт покрышек проник глубоко в уши, в набор звуков вмешались ватные хлопки. Они участились, и Лангер наблюдал терявшие круглую форму шины, проседавший корпус машины в распускавшихся с металлическим позвякиванием рваных лепестках отверстий, звонко рассыпавшиеся и глухо опадавшие на песок вспыхивавшие короткими радужными бликами осколки.

…Обмякали на сиденьях фигуры в расползавшихся ярко-красных пятнах, обсыпанные белыми клочками…

В упавшей тишине, совсем рядом с собой, Лангер услышал легкий шорох осыпавшегося песка – зеленая змейка скользила вдоль его ноги. Он похолодел, прислушался к себе, но не почувствовал никакой резаной боли в теле, и, успокоившись, снова огляделся. Никто из бывших рядом с ним не шевелился. Лангер внезапно вскочил и подбежал к расстрелянной машине, курившейся множеством дымков из пробитых дырок. Он не услышал, как ему сдавленно крикнули «Назад!», увидел лихорадочно сдававшую задним ходом прочь от него голубоватую легковую машину, бледное лицо водителя… Звуки затихли быстро, как только машина скрылась за поворотом…

«Was soll der Scheiss !? Ну какого черта ты поперся?», - Лангера трясли за плечи. Ирбис, скорее озабоченный, чем разозленный, рванул Лангера за руку : «Тут смотреть уже нечего. Надо сматываться.» Лангер оглянулся – около машины появились двое из людей Ирбиса – с двух сторон. Они обшарили глазами все, что было внутри, один из них поднял большой палец кверху. «…Вторую машину проморгали»,- досада слышалась в голосе Ирбиса : «…уходим…»

Люди построились в маленькую походную колонну, Лангера поставили вторым, сунув ему в руку автомат. «Нами, все осмотрел?» Высокий, с синевато-черным лицом, сверкнул зубами. «Вперед!», и Лангерь качнулся за побежавшей спиной в песочного цвета комбинезоне.

…Лангер споткнулся, его поддержали неизвестно откуда взявшиеся руки. Жарко налитого воздуха не хватало для дыхания…

Он не мог потом сказать, сколько им пришлось бежать. Один раз сели отдышаться. Лангеру протянули флягу, на него смотрели, раздвигая улыбки, разноцветные лица – красное, темные, иссиня-черные, белое… Ирбис не садился, он стоял, внимательно глядя на Лангера и, когда тот встречался с ним взглядом, насмешливо щурил глаза. Все снова поднялись на ноги и беглым шагом углубились в редкую саванну. Лангеру оставалось идти с ними, не спрашивая, сколько и куда идти..,

Палатка песочного цвета, такого же, что на людях, шедших с Лангером, была укрыта под огромным камнем, край которого обвило корнями дерево с красной гладкой корой. Под его листвой пришедших встретило еще двое, с белыми лицами. Один из них что-то сказал Ирбису. Он, заметив, что Лангер прислушивался, усмехнулся. Все стали устраиваться под тенью дерева. Лангера отозвали в сторону. «У нас коллектив сборный, эти парни, что нас встретили, русские. А вообще полный интернационал…», - Ирбис наклонил голову, снова рассматривая, как впервые, Лангера. «Мне почти ничего непонятно, но мне другого делать не остается.», - Лангер постарался подыграть в насмешливости своему собеседнику. Он кивнул : «Du begreifst recht - Правильно понимаешь.» Остальные устроились, двое возились с машиной. Развели примус, на котором стоял котелок. Люди без суеты перебирали рюкзаки. Видно было, что они подобным делом занимались не в первый раз.

«…Дожидаемся темноты» - опять голос с эльзасским ацентом - Лангер повернулся – «Нас должны подобрать в сотне километров отсюда. А дальше – по обстановке». Снова насмешливый взглд. Лангеру очень хотелось спросить, откуда его собеседник, зная, что сам никогда первым не спросит.

По какому-то неведомому ему, Лангеру, замыслу были присланы эти молчаливые странные люди. Он также понимал свою роль «приводного маяка», о чем ему не говорили, но к выполнению которой его исключительно и готовили.

Началось с перехода до Фарерских островов на «Nordperd». Впрочем, все начиналось еще раньше, со службы в Kampfschwimmerkompanie 11 в Кюлюнсгборме. Лангер служил уже третий год обер-лейтенантом. Его судьба решилась апрельским утром, когда был запланирован выход в море с тренировкой высадки на берег без буксировщиков.

…Позвонил телефон на столе дежурного. И через час, сдав снаряжение, Лангер ехал в закрытой машине…

Задание ему предложили вначале обдумать, но он, не имея никакого представления о том деле, что ему предстояло исполнить, согласился сразу же и подписал все, что нужно, не читая.

Лангеру пришлось забыть все свои специфические навыки – высаживаться, стрелять, плавать, прыгать с парашютом, вести ближний бой. К счастью, все это умение оказалось настолько крепко вбитым в него, что он благодарил судьбу и свое упорство, когда осваивал то, что, как казалось, станет его профессией до конца жизни... Или конца того государства, которому он дал присягу.

Лангеру не говорили, каким образом он окажется в месте назначения – ему сообщили только конечный пункт: Виндхук в Намибии. И адрес его дяди…

Только после многих лет Лангер осознал, насколько цепкими были невидимые сети, захватывавшие множество разнообразных людей по всему миру, заставляя их выполнять навязанную им волю.

«Нордперд» невозмутимо рассекал море под низко пролетавшими «Фантомами», «Скаггенами». Он бешенно раскачивался, почти касаясь бортами воды, на кильватерной волне проходившего вплотную британского крейсера, но не сбивался курса. И после трех дней хода по океанским волнам, трепавшим изящный корпус с удлиненным баком, «Нордперд» бросил в вечернем тумане якорь в виду скал Фарер, встававших в дымке из океана гигантскими вертикальными стенами. Лангера в водолазном костюме переправили на борт подводной лодки, легшей на грунт Фарерской банки.

Все время перехода до Карибского моря Лангер практически просидел в кубрике. С ним общался лишь человек, говоривший на немецком, как родном. А дальше – после двух дней в Доминиканской республике его, так и не увидевшего ничего, кроме комнаты в отеле, посадили в этот раз на гидрографическое русское судно, и снова пришлось болтаться больше недели в каюте… Чтобы душной тропической ночью пересадить его во всплывшую у борта судна другую подводную лодку. В конце концов он снова облачился в привычный водолазный костюм, в котором вышел на пустынный пляж в бухте Людерица. Лангера там уже ждали…

От него ускользал смысл таких сложных манипуляций по переброске его в Виндхук. Лангер стал постепенно приходить к выводу, что своим спасением он был обязан себе самому и людям, нарушавшим правила тайной войны.

…Африканская ночь упала сразу, закрыв на мгновения непроницаемым пологом мир. Разгорелись звезды так, что стало все ярко различимо на синеватой в небесном свете земле. Тусклый блеск Южный креста давил безысходностью… Саванна ожила звуками, далеко разносившимися в душном ночном воздухе.

…Самолет высился в ночи громадой, отбрасывая горбатую лунную тень. По упавшей аппарели въехала машина, за ней, глухо стуча ботинками, зашли люди. Ирбис крикнул : «Все!» После бесконечного, казалось, времени крякнула с треском, натолкнувшись на края выходного проема, аппарель. «Надеть парашюты!», - Лангер понял, что скомандовали по-русски. Все устроились вдоль борта. Самолет гудел, вздрагивая. Закрепленная в проходе машина раскачивалась, тонко скрипели рессоры. Загрохотало вокруг и сверху, дернуло. Пол под Лангером подскакивал мелкими толчками. И вдруг тяжесть прошла через подошвы и нагнула плечи … Так продолжалось бесконечно долго.

В иллюминаторы блеснул голубой свет, Лангер приподнялся, Ирбис устало сказал : «Оторвались… Теперь только добраться осталось…» Люди, пришедшие с Лангером, сидели, невидяще глядя перед собой, кто-то спал, опершись головой об автомат, положенный на колени. Лангера охватывал убаюкивавший ровный гул…

rolf_steiger @ 2020-11-26T23:10:00

2020-11-26T20:10:34Z

Оказалось, хотя Йеннингер так и предположил, наблюдая за поведением русских, что их покойный приятель был автором многих статей в журнале, посвященном политике и экономике. Именно некоторые статьи Сергея о политике и стали поводом для ожесточенных споров, комментариев, среди которых попадалось много агрессивных. «Статья может стать поводом для убийства?», - Йеннингер вновь внимательно посмотрел на Пауля. Тот, помешкав, перевел. Русские тоже переглянулись, и женщина резко заговорила, мешая русские и немецкие слова. Йеннингер догадался о чем она говорит, по интонации ее голоса. По словам женщины, Марины, Сергею угрожали, но, разве можно было предположить, что закончится так трагически.

Йеннингер отпустил их. Затем отпустил и Пауля и задумался. В любом случае сведения об угрозах, переданных в дискуссиях по интернету – («Господи, чем занимаются вроде бы взрослые люди!?») - малопригодны для розысков по горячим следам. Способ, которым совершено убийство – несомненно, весьма профессиональной рукой! – наводил на неприятную мысль о преждевременности надежд на скорый поиск.

Вздохнув, Йеннингер принялся за дело, которое он делал уже почти неосознанно годами. Были собраны все нашедшиеся у посетителей, толпившихся снаружи, фотоаппараты, мобильники и камеры. Эксперты криминальной экспресс-лаборатории расставили в помещении аппаратуру для просмотра изображений и роликов с приборов самых разнообразных марок. Йеннингер похвалил в душе сам себя, что распорядился, совершенно интуитивно, доставить кабели с разъемами. И одновременно выругал, тоже про себя, производителей всей этой вычурной техники за нелепое разнообразие, которое в его случае лишь задерживало получение результата. Но эксперты тоже были профессионалы и быстро стали подключать изъятую технику к большому монитору на столе.

Просматривая очередное содержимое, вызывали владельца аппарата, и Йеннингер тут же проводил скоротечный расспрос об обстоятельствах съемки. Попутно он, несмотря на легко устанавливаемое место, откуда велась съемка, еще раз уточнял, где находился и с какого времени именно тот, кто производил съемку. Даже, если сидел в компании. Невзначай комиссар интересовался у мужчин-свидетелей, не выходили ли те в туалет.

С особенным вниманием полицейские изучали кадры, сделанные после половины десятого. После некоторого колебания Йеннингер исключил то, что убийца мог весь вечер просидеть в туалете.

Во-первых, уже спрошенные им заходили в разные кабинки – комиссар даже подивился, насколько мужчины хорошо запоминали место, которое им пришлось посетить по нужде («Наверное, что-то от рефлекторной памяти. Это когда можешь через продолжительно время абсолютно точно восстановить путь лишь по испытанным ощущениям..»).

Во-вторых, убийца наверняка изучил заранее помещение туалета и особенно черный ход. А, чтобы быстро совершить свое дело – судя по тому, что убитый не успел среагировать и остался в том положении, в котором расположился в кабинке – он, вероятнее всего, следил за своей жертвой и сумел быстро и – пока что! – незаметно пройти следом…

Именно что незаметно, поскольку после тридцати четырех проверенных аппаратов не прибавилось ни одной зацепки.. Йеннингер был убежден, что мывший лицо человек, которого пришлось обойти этим гомикам, был убийцей, и напряженно рассматривал каждую фигуру на изображениях, одетую в неброскую темно-серую одежду. С особой тщательностью он вглядывался в сумку или рюкзак, мелькавшие на дисплее. Но тщетно..

…В углу изображения, снятого на мобильник не самой последней модели, открывалась белая дверь туалета. Само изображение сделали издалека, почти от окна, метров за шесть до двери туалета. Йеннингер попросил показать по возможности точно, где стоял снимавший. Он не колеблясь молча встал у крайнего возле окна стола. «Вы там сидели или просто отошли?» «Нет, мы сидели в середине» , - молодой человек («Тоже русский..») показал на стол, стоявший у стены помещения, как бы на подиуме. Столы в центре располагались на полметра ниже, в углублении.

Йеннингер посмотрел на временную метку в правом нижнем углу – двадцать один тридцать восемь -, а затем на фигуры на снимке. Среди фигур в самом центре зала, между двумя столами, пригнулся мужчина, по-видимому, завязывавший шнурки. Точнее, съемка захватила только верхнюю половину скорчившейся фигуры. Как ни старались полицейские, но, за исключением темно-серой спины разглядеть практически не удалось ничего, кроме, лямки вокруг левой руки.

Эксперт, по просьбе Йеннингера, приблизил изображение, моментально ставшее совсем нечетким. Комиссар до боли в глазах всмотрелся в контур, закрытый рукой и разглядел смутный силуэт предмета, похожего на рюкзак. При очередном увеличении все расплылось окончательно, но Йеннингер мог бы поклясться, что распознал светлые расплывчатые буквы – три или четыре. «Попробуйте прочитать», - он попросил экспертов. Те какое-то время щелкали быстро пальцами по клавиатуре. Изображение растворялось до исчезновения по мере прилижения, и вдруг, словно из облака обозначились мутно буквы N I …

…К сожалению, кроме двух букв ничего нельзя было разглядеть. «На экспертизу!», - распорядился Йеннингер, уже не рассчитывая получить что-то путное.

Но его ждал очередной сюрприз. На четырех снимках – («Но какого черта они не запустили видеосъемку, а с ослиным упорством щелкали кадры!?»,- бесился Йеннингер) – белая дверь, ведущая в туалет, фиксировалась в четырех состояниях. Последовательно от открытой до закрытой на четверть дверь пропускала фигуру в темной одежде. На левом плече ее висел скорее угадываемый небольшой рюкзак, наполовину скрытый дверью. На следующих снимках рюкзак исчезал из поля зрения. Надписи же, как ни старались сотудники полиции, рассмотреть уже не удалось.

«Господин комиссар» - к Йеннингеру наклонился патрульный офицер : «может уже можно людей отпустить!? Третий час ночи.» Йеннингер, поглощенный изображением на мониторе, не сразу откликнулся. Он повел глазами по полутемной зале, полной народу, и, помедлив, кивнул : «Да, офицер! Все, кого мы опросили, могут идти.» И только увидев удалявшуюся спину, Йеннингер спросил наконец о том, что у него совсем вылетело из головы : «Что сказали парамедики?» Офицер тут же повернулся к нему : «Пока предварительно – смерть наступила от удара в висок тяжелым предметом. Единственное их смущает, как это можно было умудриься сделать в таком тесном пространстве.» «Из этого мы делаем два важных вывода», - объяснил Йеннингер : «Во-первых, убийца средних размеров, а во-вторых профессионал. Поэтому надо обратить внимание на спортивных, со специфической подготовкой, людей возраста от тридцати лет. Пусть дополнят к уже сказанным приметам с рюкзаком.» «Так точно!», - и офицер ушел.

«…Мы отсмотрели практически все. Точнее, все, что извлекли из собранных аппаратов и то, что относится ко времени после половины десятого.», - заметил криминалист, когда Йеннингер, шумно вздохнув, устроился перед монитором. С минуту он думал, снова рассматривая тот самый кадр с открытой дверью, в которой исчезла виденная на предыдущем кадре фигура в сером. «Тогда вы еще раз внимательно посмотрите последние кадры, особенно те, где нам удалось увидеть рюкзак с надписью и силуэт того, кто его нес. » Криминалист ждал, видя, что Йеннингер медлит. «Скорее всего нового мы здесь не найдем, но постарайтесь найти еще что-нибудь. А мы тут еще походим. Кстати, огромное спасибо, коллеги. То, что вы сделали, нас очень подвинуло вперед.». Йеннингер выбрался из-за стола и добавил : «Я с вами не прощаюсь, потому что что-то мне подсказывает, что мы с этим случаем завязли надолго.» Глядя, как эксперты сворачивают аппаратуру, он сказал : «Попытаюсь раздобыть еще любителей съемок и сэлфи, но обещать не могу, насколько быстро. Поэтому остается работать с тем материалом, что у нас еще есть. Итак, до встречи в Полицай-Президиуме..», - кивнул Йеннингер офицерам.

Он решил еше раз пройти на место происшествия.

Труп был убран. На полу, рядом со стульчаком, темнела глянцевая лужа крови размером с тарелку. Комиссар достал ручной фонарь – свет полностью включенных в помещении ламп не пробивал сумрака кабинки – его внимание упало на тонкие металлические стенки белого цвета. На той, за которой был коридор, комиссару привиделись продолговатые царапины. Осветив их, он нагнулся и разглядел одну вмятину и две вышербленные полоски, будто оставленные больших размеров кошкой, карабкавшейся наверх. «..Как утверждали те, двое гомиков, дверь была закрыта. Один из них два раза дернулся. А мужчина у раковины как раз мылся... Ну да, значит, он, после того как, подтянулся на руках и выбрался через эту боковую стенку. И при этом умудрился в полной тесноте не задеть тело сидевшего... Действительно, он должен быть средних размеров...» – Йеннингер, представив себя на его месте, ухмыльнулся - «…и вдобавок очень ловким. А то, что в такой тесноте он сумел так быстро сладить дело, лишний раз доказывает его и ловкость и силу...» Йеннингер понял, что его мысли пошли по кругу. Он еще раз посветил по другим стенкам кабинки, по дверце и, не нашел ничего.

«Пока можно по горячим следам искать среди мужчин среднего роста, среднего телосложения, скорее худощавых. С рюкзачком «Nike»… Немного.» - заключил он, выходя в залу.

Криминалистов уже не было. В зале присутствовал патрульный офицер, рядом с ним выжидающе замер менеджер. За стойкой находились еще двое молодых людей. Йеннингер посмотрел на улицу через стекло высотой в рост человека – там, снаружи, стояли по-прежнему несколько машин, у растянутой ленты топтались, переговариваясь, патрульные. Людей в полицейской зоне оставалось всего четверо.

«Еще не всех опросили?», - кивнул Йеннингер на окно. «Всех отпустили. Остались только те, кто проголодался. Да и транспорт уже не ходит.» Комиссар взглянул на часы над стойкой – уже было три часа – и распорядился : «Пусть их развезут по домам.» Офицер кивнул и вышел на улицу.

«Вам еще долго работать, господин комиссар» - прозвучал глухо голос. Йеннингер опустил взгляд, с минуту разглядывая менеджера, будто впервые. «Оцепление останется до тех пор, пока мы не переговорим со всеми из вашего персонала, кто сменился до нашего прибытия…Кстати, вы их вызвали?» Менеджер оказался настойчив : «Я прежде всего обязан был довести до сведения владельца, господина Миковича, а только он может распоряжаться персоналом. Я же только руковожу процессом обслуживания гостей заведения..» Комиссар поморщившись, был вынужден согласиться : «Валяйте, сообщите, кому вы должны сообщить.» «Господин Микович уже звонил мне, что скоро подъедет…Вот и он…» Менеджер повернулся к высокому моложавому мужчине, в джинсах, черной блестевшей рубашке со стоячим воротом, в черных остроносых туфлях, вступившему в зал.

«Здравствуйте, господин комиссар!» - рукопожатие господина Миковича было твердым, взгляд настороженный. «Вы сами понимаете, что дело настолько серьезно, что я тут.» Йеннингер, как ему не хотелось, должен был оправдываться : «Я попросил не вызывать вас сразу, так как » - тут он посмотрел на менеджера, который тотчас сделал несколько шагов в сторону - «…по опыту известно, насколько работники неуютно чувствуют себя в присутствии шефа.» Господин Микович вежливо улыбнулся : «Я прошу вас, господин комиссар, закончить как можно скорее. Сами понимаете..» «Да.Я понимаю…Боюсь, что нам придется пробыть здесь завтра. Точнее сегодня, как минимум до полудня. Хотя мы постараемся управиться быстрее…» «Я вас очень прошу!» - отозвался господин Микович, подозвав взглядом управляющего.

«Господин Байер, выполняйте все просьбы комиссара.» «Господину комиссару необходимо расспросить вчерашнюю смену…» - управляющий показал глазами на Йеннингера. Микович, чуть скривившись, подтвердил, не посмотрев на полицейского комиссара : «Да, разумеется. Вызывайте от моего имени и быстрее.» Йеннингер вскинул голову. Такая же мысль пришла в голову и менеджеру, который тоже бросил взгляд на часы : «Городской транспорт начинает ходить в пять тридцать, господин Микович» Тот никак не выразил удивления : «Пусть выезжают самым первым рейсом.» И спросил Йеннингера : «Я вам еще нужен, господин комиссар?» Йеннингер хмуро кивнул : «Тогда, с вашего позволения, я еще осмотрюсь в помещении...» «Конечно! Вы же должны делать вашу работу. Уверен, что вы справитесь», - господин Микович дернул подбородком в сторону управляющего : «Открываемся, как всегда..»

Проводив недобрым взглядом элегантно одетого, несмотря на внезапный вызов, хозяина, Йеннингер дождался, когда господин Микович покинул место расследования. «Давайте адреса, мы сейчас всех сюда сами привезем...» Менеджер взялся за айфон, комиссар раскрыл блокнот и приготовился записывать…

rolf_steiger @ 2020-11-26T23:07:00

2020-11-26T20:07:32Z

«Кто вызывал полицию?», - заглядывая в распахнутую дверь кабинки, спросил Йеннингер. Полицейский и менеджер переглянулись, офицер сказал : «Звонил женский голос, сообщил, что их знакомый отлучился в туалет и не приходит. Слишком долго..» Йеннингер наклонился к сидевшему скособочено на стульчаке телу. Менеджер заглянул за плечо комиссара, приподнявшись на цыпочках, и вздохнул : «Люди, которые сидели за столом вместе с этим..мужчиной.. были очень обеспокоены, подозвали кельнера и..» «И?..» Менеджер отошел в сторону, чтобы пропустить большого Йеннингера. «Кельнер тут же сообщил мне...» «До вас никто ходил проверять в туалет?», - Йеннинер осматривался в тесном для него помещении, не глядя на своих сопровождавших. Офицер молчал. Менеджер снова сказал : «Я, как у нас написано в инструкции о действиях в подобных ситуациях, пошел в сопровождении кельнера в туалет..» «Больше с вами никто не ходил?» Менеджер вновь переглянулся с патрульным и покачал головой : «Нет! Никого не было. Я поставил официанта у двери в коридор…» - он показал рукой на дверь из залы – «у обеих…» – Йеннингер и офицер посмотрели в сторону дверей. «…А сам прошел к запертой двери…» «Надеюсь, вы ничего не трогали?» Менеджер неуверенно ответил : «Я только подергал ручку двери. Она была заперта изнутри.» Йеннингер окинул взглядом невысокого черноволосого управляющего с высоты своего роста : «Надеюсь, открывать не пытались!?» «Нет! За дверью стояла такая неестественная тишина...» «Никто больше не приходил, пока вы смотрели?» «Я же уже сказал, что поставил своего сотрудника, чтобы он никого не пускал...» «Ну-с, хорошо…», - протянул комиссар: «А дальше вы вызвали полицию!?» «Да, я распорядился, чтобы Бригитта – она сидела на кассе – вызвала полицию, по возможности не поднимая шума.» «Когда точно вызвали?» «Простите, я не посмотрел на время...», - покраснел менеджер. «Плохо! Надо такие вещи запоминать!», - бесстрастно произнес Йеннингер и повернул голову к патрульному. «В двадцать три часа семнадцать минут…», - прозвучал ответ : «Звонок зафиксирован в двадцать три ноль четыре!» «Кто-то ушел за эти тринадцать минут из кафе?», - Йеннингер вновь принялся за управляющего. «Я не могу сказать наверняка...» «Тогда придется начать с опроса посетителей.» «Мы сразу, как обнаружили запертую дверь, приказали не выпускать никого.», - офицер показал взглядом на менеджера. Тот согласно закивал : «Мы предложили всем гостям остаться ненадолго в кафе и не расходиться. Потом приехал еще патруль – они уже вывели людей наружу.» «Всех?» «Как гостей, так и обслуживающий персонал.» «Ну-с..Продолжим...», - сказал вполголоса задумчиво Йеннингер. Увидев перед собой застывшего в нерешительности менеджера, он добавил : «Подсчитайте кассу, в общем, прекратите работу. Придется вам, к сожалению вашему, помочь нам.» Менеджер все еще не трогался с места. «Пожалуйста, предупредите всех ваших сотрудников.», - отпустил его Йеннингер.

Когда он менеджер ушел, Йеннингер обратился к полицейскому офицеру : «Дверь ломали?» «Нет! Нам принесли стул, мой напарник перелез в кабину и отомкнул дверь...» «Правильно сделали! А «Malteser» вызвали?» «Да, сразу как увидели в каком положении находится тело. Медики снаружи, ожидают, когда могут забрать его.» «Тут, скорее, нужны парамедики.», - вздохнул Йеннингер: «Приступим к делу! Офицер, вызовите криминалистов, теперь тут им больше работы.»

Офицер вышел. Йеннингер огляделся – в коридоре было тускло, несмотря на все включенные лампы. Их свет почти не освещал кабинку, в которой находился труп. Еще раз покрутив головой во все стороны, Йеннингер, чтобы не задеть стены коридора, выбрался в пустую залу, освещенную таким же тусклым светом.

Снаружи, на улице, переминались, стояли, расхаживали несколько десятков человек под присмотром полицейского патруля. К самому входу подъехали две кареты «Красного креста». В одной из них уже оказывали кому-то помощь. Йеннингер огляделся, подозвал старшего полицейского наряда и попросил организовать людям место отдыха – вынести стулья и скамейки. А также не забыть покормить людей. «До десяти евро – за счет государства. Только пусть счета не выбрасывают. А захотят подороже, тогда за свой счет.», - с этими словами он принялся за свое основное дело. Сотрудники, прибывшие с Йеннингером, поскучнели. Они знали основательность комиссара, знали также и то, что минимум сутки торчать здесь им уже не избежать..

Начался опрос присутствовавших в кафе. Их поодиночке или небольшими группами приглашали в опустевшее помещение, где просили показать стол, за которым каждый из них находился, и рассказать, что делали в промежутке от десяти до половины одиннадцатого. Именно в это время произошло, судя по звонку, убийство.

Прежде всего вызвали трех человек, в чьей компании был убитый. Йеннингер, тем не менее, их расспросил поодиночке – двух молодых людей и женщину. Как раз она и позвонила самой первой в полицию в то время, как управляющий кафе пытался открыть дверь кабинку туалета.

Комиссар твердо придерживался принципа говорить со свидетелем один на один, даже в таком очевидном случае. Всего лишь требовалось точно установить момент преступления. Но Йеннингер знал, насколько обыкновенные люди не дорожат временем ,редко кто из них смог бы восстановить проведенный всего лишь накануне день. Особенно терялись во времени люди, не связанные регулярной работой. А в том, что перед ним сейчас сидели именно такие люди, Йеннингер мог поклясться хоть самому «Папе Раци». Поэтому он решил поговорить с ними сразу со всеми.

Собеседники Йеннингера неважно говорили по-немецки и, несмотря на старательно произносимые комиссаром вопросы, дело не продвигалось. Йеннингер предложил молодым людям подождать до прибытия переводчика, сам он занялся с другими свидетелями.

Из всех самые ценные сведения дали двое молодых людей – «typische Schwule..» - неприязненно оценил он их – которые ближе к половине одиннадцатого заходили в туалет. Одна из кабинок была закрыта – «Левая или правая?», - последовал быстрый вопрос. Йеннингер не стал подсказывать, но один из молодых людей уверенно назвал правую, если смотреть от входа, дверцу. Молодой человек глянул на своего партнера, тот чуть прикрыл глаза и расслабленно кивнул. «Да! Правая!..» «Может, кто-нибудь находился в помещении в это время?» Услышав, как и ожидал, ответ «Там умывался мужчина..», Йеннингер, не подав виду, продолжил : «Не обратили случайно на него внимания?» Молодые люди снова переглянулись и тот, кто отвечал, снова сказал уверенно : «Был одет, как и обычно..» «Обычно – это как?», - снисходительно поинтересовался комиссар. «..Как почти все – в джинсах и темной рубашке.. Стоял, наклонившись, и мыл лицо…» «Рядом с ним что находилось?» «Господин комиссар, мне и так не терпелось - вы уж простите за такие подробности! - поэтому я больше поглядывал, как скоро выйдет мой товарищ...» «Надо думать не только об естественном..», - назидательно произнес Йеннингер, встав над молодыми людьми во весь рост. Они тоже поднялись. «Покажете на месте, кто где стоял и что делал...»

Все трое прошли в туалетное помещение. Сразу вспомнили, что мужчина умывался как раз напротив закрытой дверцы. «..У него в ногах стоял небольшой рюкзак. Обыкновенный, с которым ходят на работу.», - сказал второй. Йеннингер едва сдерживал нетерпение : «На полу?» «Да! И Найк отсвечивал очень ярко оранжевым...» «Что за Найк?», - не понял Йеннингер. «Рюкзак фирмы «Найк», на клапане нашито…» «Значит, «Найк»…», - задумался комиссар : «Ничего больше характерного не было?» Свидетели переглянулись . («Уж как-то игриво они друг на друга смотрят» - покривился Йеннингер, но с меньшей неприязнью – они пока что среди всех остальных оказались наиболее наблюдательными.) «…Рюкзак маленький, на клапане нашита метка «Найка», которая фосфоресцирует в темноте. Так же как бывает на кроссовках. А сам рюкзак достаточно поношенный…» «Неужели вы в полумраке смогли это разглядеть?», - удивился Йеннингер. «Он, когда долго носится, опадает, если рюкзак снять и поставить. Корсет становится мягким и сгибается...» «Занятно.», - не мог не заметить Йеннингер, добавив : «Спасибо за ваши сведения! Я хотел бы вас попросить прийти, вдруг если вы понадобитесь нам еще.» Молодые люди с облегчением попрощались : «Конечно, господин комиссар!» Йеннингер проводил их взглядом и кивком подозвал патрульного. «Передайте циркулярное оповещение по городу – обратить внимание на мужчин с небольшим рюкзаком фирмы «Найк». Эмблема фосфоресцирующая, светло-коричневого цвета.» Патрульный убежал к машинам. «Тип, конечно, не идиот. Судя по тому как ловко всех провел, он давно уже затаился.», - сказал себе Йеннингер и, выяснив, что прибыл переводчик, распорядился вызвать тех, разговор с которыми пока отложил.

Приятели убитого, сидевшие вместе с ним за столом, снова оказались перед Йеннингером

Всем им было около тридцати лет. Теперь комиссар разглядел их точнее. Разговор пошел уже живее. Прежде всего Йеннингер поинтересовался, не обратили ли они внимания на странных людей или, может быть, кто-то следил за ними. К досаде комиссара они оказались совершенно бесполезными собеседниками. – то ли они были слишком заняты беседам друг с другом, то ли еще чем-то, но вокруг них, с их слов, царила пустота.. Женщина несколько раз срывалась во всхлипывания: «…Я не понимаю, кому это нужно!? У него ведь не было врагов…» Йеннингер терпеливо ждал и продолжал задавать вопросы о подозрительных посетителях. Вскоре комиссар понял, что от женщины трудно было чего-то ожидать, и переключился на ее спутников: «Возможно такое, что кто-то угрожал раньше вашему знакомому?» Молодые люди («Без определенных занятий…» - оценил их Йеннингер) дружно отрицали наличие врагов и вообще каких-то недоброжелателей. В нынешних обстоятельствах, такое единодушие не убедило комиссара: «А вы лично сами хорошо знакомы с тем, кого только что убили?» Он намеренно не сказал «друга», потому что знал, насколько даже неожиданно для себя самих, могут проговориться люди, запальчиво отрицая обвинения. Но его уловка не дала результата. Молодые люди пожали плечами : «Не так долго. Мы договорились о встрече здесь…» «То есть, вы раньше не виделись?», - прервал их комиссар. «...нет», - неуверенно начал один. «Мы просто комментировали его статьи в журнале...», - перебил второй : «А потом решили повидаться, когда Сергей будет во Франкфурте...» Йеннингер не стал уточнять, кого звали Сергеем. Он с минуту помолчал, внимательно всматриваясь в молодых людей. Женщина понемногу пришла в себя и едва слышно проговорила: «...Сереже писали всякие негодяи, угрожали ему...» «Кто именно? Где писали?» «В форуме... Когда обсуждали то, что делается в России..»

Йеннингер вопросительно уставился на переводчика. Тот некоторое время переговаривался с молодыми людьми, а потом разъяснил комиссару. Собеседники полицейских негромко обменялись репликами. Йеннингер вслушался, не останавливая их – скорее всего, говорили по-русски. «Повторите, пожалуйста, вот вы...», - указал Йеннингер на женщину, когда молодой сотрудник, из немцев-переселенцев из России, закончил объяснения.. «…Еще раз – что за какой-то форум и про то, что там писали…» Когда переводчик, судя по интонации говорившей, начал переводить ее вторую фразу, Йеннингер недовольно остановил его : «Пусть не тараторит, а говорит по одному предложению. И как можно проще и точнее. Вы, Пауль, переводите мне дословно и, как закончите, пусть она говорит следующую. А то вы оба разговоритесь, а я сижу, как посторонний...» Он улыбнулся: «Продолжим.»

Пошло гораздо быстрее и с большим толком.

rolf_steiger @ 2020-11-26T23:02:00

2020-11-26T20:02:42Z

...Убийство в часто посещаемом кафе взбудоражило не только округу, прилегавшую к Гогенцоллерн-Аллее, вплоть до Борнхайма, но и франкфуртскую полицию.

Комиссар Йеннингер, большой, полный, тщательно следивший за лысевшей головой, расхаживал по очищенной от посетителей большой зале, стараясь сосредоточиться..

Первый вызванный патруль сумел правильно сориентироваться в обстановке. Старший тут же вытребовал еще две машины и распорядился закрыть до прибытия бригады по расследованию главный вход в кафе, а затем и запасной. Не удовлетворившись просто запертой дверью в подсобном помещении, пост у нее выставили еще и на улице.

Патрульные не выпускали никого из посетителей, покуда не приехал комиссар Йеннингер. Комиссар, захватив с собой старшего из первого вызванного патруля и менеджера кафе, прошел к месту происшествия. Он настоятельно попросил бледного управляющего пока что не вызывать владельца. Йеннингер не понаслышке знал, как присутствие хозяев затрудняет сговорчивость и наблюдательность работников. Тем более, когда самые первые интенсивные и никем не тормозимые усилия могли дать результат. И с каждой прошедшей минутой шансы поимки по горячим следам уменьшались вдвое. Поэтому недопустимы были всякие посторонние лица, интересы которых состояли лишь в максимальном сокрытие происшествия, то есть, всего того, что отрицательно влияло на прибыльность.

А обстоятельства самого происшествия и чутье подсказывали Йеннингеру, что здесь именно такой случай.

rolf_steiger @ 2020-05-09T03:57:00

2020-05-09T00:57:41Z

..И только здесь, в суровый этот миг,

Исполненный величья и печали,

Мы отделялись навсегда от них,

Нас этт залпы с ними рузлучали.

Внушала нам стволов ревущих сталь,

Что больше нам не числиться в потерях,

И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,

Заполненный товарищами берег...

И уходит уже насовсем этот берег... А в этом году струсившие потомки их не помянут Парадом...

rolf_steiger @ 2020-02-02T16:16:00

2020-02-02T13:16:17Z

За тенью Арауканского хребта..

..Как только солнце превращалось в тонкую красную линию, окаймлявшую темно-голубую

поверхность бескрайних вод к западу от Арауканского хребта, и сверкали ярко-белым алмазы вершин в исчезающие мгновения дня, и красная полоса растворялась бесследно во мгле, его обступало видение приземистых холмов, поросших частоколом осин с облетевшими листьями...

И за поворотом унылой глинистой дороги, прижавшейся к холмам, открывалась одинокая колокольня крохотной церкви, стоявшей посреди печального осеннего поля, с притулившимся к ней крестьянским двором... Низкие, серые тучи, проливавшиеся коротким косым дождем, поглощали собой все окружавшее и посреди мира ничего не было, кроме этих строений и холмов с лесом-частоколом...

Он помнил эту дорогу наизусть и вслепую мог бы безошибочно пройти от потемневшего деревянного указателя «Mauren» через лес и выйти на тропинку, разделявшие два поля, к колокольне необычного темно-коричневого песчаника… Этот путь – от поля битвы между Boeblingen’ом и Schoenaich’ом – стал частью его души и в последние годы заполнял его ночные часы... И никакая, не вмещавшаяся в воображение, отдаленность его от тех мест и толща в двадцать пять лет и несколько прожитых им за эти годы жизней не вытеснили ту дорогу, по которой он прошел к своей судьбе…

...Ангелика, в белом платье до колен, босиком, долго шла рядом с ним. Они молчали, смотрели каждый себе под ноги…

Дорога сделала еще один поворот, и колокольня исчезла за зеленым холмом. Перед ним расстилалась узкая долина до самого Херренберга, в котором на рыночной площади собирались паломники на Jakobsweg, чтобы тоненьким ручейком впасть в другую, более многочисленную процессию, бредущую из Штутгарта в Шаффхаузен... А от Шаффхаузена вдоль извивавшегося меж поднимавшихся кверху Альп Рейна, минуя Рейхенбахский водопад с неопадавшим водяным облаком, лежал путь по горным долинам дальше, во Францию...

И, может, через много месяцев пути улыбнется удача увидеть церковь Сант-Яго де Компостелла с легендарной гробницей одного из тех, кто на Святой земле, бросив все, пошел за Спасителем и обессмертил себя.. Что оставила ему там , за Семью горами, судьба, он тогда не мог знать, но рядом стояла Ангелика, кусая губы, и он чувствовал, как здесь, у распятия, прибитого к дереву, настал миг выбора дороги – вперед, в неизвестность или обратно - за поворот, к крестьянскому двору посреди поля, сдавленного полукружьем низких холмов…

«Ангелика, я буду помнить тебя на всем святом пути..»,- он хотел сказать совсем другие

слова, но он уже знал силу слов, и освободил из своей души те из них, которые освобождали и его, подчиняя одновременно неведомому...

Ангелика сжимала губы. Сдерживая слезы, она произнесла только : Да хранит тебя Господь на твоем пути...» Он сделал шаг к ней, но Ангелика отступила и едва-едва помотала головой. Светло-желтые волосы ее, цвета ранней осенней листвы, развились. «Иди...Дорога ждет тебя...» Он взглянул в самое дно ее серых глаз, резко повернулся и зашагал вниз...

В конце лощины, между холмами, он обернулся – маленькая белая фигура, не шелохнувшись, стояла наверху... Он убыстрил шаги и, когда позади остался еще один холм, снова обернулся – белая фигурка, совсем уже крохотная, стояла все там же…

Он, уже не оглядываясь пошел к далекой церкви, возвышавшейся над Херренбергом...

…Часто ему привиделась во сне неподвижная белая фигура, и всякий раз он просыпался от душивших его слез. Двадцать пять лет отделили его от места расставания, затерявшегося среди холмов, покрытых неказистыми деревьями с нестойкой листвой, и в последнее время все чаще эти холмы окружали его со всех сторон. И он сам, еще молодой, нетерпеливо убыстрял шаг к ним, ожидая, как выбежит к нему белая фигура, осененная волосами цвета ранней осени...

…Проснувшись посреди ночи, он не мог спать под покровом мглы, усыпанной невиданными по ту сторону Великой воды. Он долго ходил по широкому двору, не ощущая холода от нависших снежных вершин Араукана. И невидящим взором снова вызывал в памяти картины пути, что привел его к побережью невиданного океана.

Раз ему приснилась бесконечная роща гигантских эвкалиптов, разделенная аллеями. Он шел по одной из них, вдыхая горьковатый запах, и разглядел вдруг на соседней аллее мелькнувшее белое платье. Эвкалипты совершенно загораживали туда проход, он смог лишь рассмотреть преследовавший его единственный на свете цвет волос, он звал, но белая фигурка лишь изредка виднелась между стволами и вдруг исчезла... Он побежал вперед, чтобы, как он знал, в конце аллеи повернуть на другую, ту, на которой увидел Ангелику, но аллея нескончаемо и, незаметно поворачивая, скрывала от его глаз свое окончание... Он бежал, задыхаясь, а путь, как и был, так и оставался бесконечным… Наконец, он увидел ответвление. И снова тщетно бежал он, задыхаясь и плача, и все так же разворачивалась перед ним пустота между непроходимыми зелеными стенами, источавшими горьковатый запах...

И с тех пор, эта песчаная, покрытая колкой хвоей, аллея каждую ночь уходила в легком изгибе за поворот, и оставалась пустынной...

rolf_steiger @ 2019-08-11T00:16:00

2019-08-10T21:16:34Z

...Дверь, неслышно закрывшаяся за ним, растворилась вместе со стеной, убрав мнимую уверенность защиты, и он едва не потерял сознание от головокружения, очутившись посреди необъятной дали. Тут же сила мягко поддержала его, он вновь, будто тридцать лет назад почувствовал, как оттянуто слегка левое плечо тяжестью автомата…

Глядя внимательно под ноги, он тщательно переступал через резко очерченные на легком снегу, запорошившим красноватые скалы, пятна когтистых следов…

…Каждые десять шагов он оборачивался назад и, убедившись, что его спутник, не отстает, делал следующий шаг среди камней, стараясь полнее набрать в грудь лёгкий воздух высоты..

…За спиной изредка доносился глухой стук ботинок, всхлипы на время участившегося дыхания. Тогда он останавливался и ожидал, зная, что необходимо поддерживать в напарнике уверенность в собственных силах до тех пор, пока тот может идти сам. Любая помощь на такой высоте, особенно когда их было только двое, лишь приближала безвыходность.

…Получилось нелепо – группу перехватили на подходе, на пути, который был обеими сторонами установлен как нейтральный. Попытки связаться, сначала со своими, потом с принимавшей стороной, оказались тщетными – не хватало дальности антенны, да и под огнем невозможно было терпеливо вызывать сообщника…

Постепенно группу согнали с тропы, в труднопроходимое ущелье. И тут произошла очередная неудача – их обоих. с «майором» - так он для себя определил звание хмурого прикомандированного офицера, которого он должен был доставить на место встречи – отсекли от основной группы и зажали на крутом склоне.

С кем «майор» собирался встречаться, он, естественно, не интересовался, да не до того уже было. Еще некоторое время они пытались нащупать проход к своим, редко отстреливавшимся на другой стороне раздавшегося в ширину ущелья.

Потерпев неудачу, они стали отходить все выше, добравшись до обледенелых скал. Им пришлось ступать осторожно, то и дело скользя на камнях, и тут «майор» неловко, боком, повалился наземь. Через еще мгновение раздалось эхо, раскатившееся по скалам. «Вот ведь непруха..» - скривился спутник, пытаясь привстать, но снова опустившись на плоский камень. Штанина в верхней части медленно набухала красным пятном. «..Этого еще не хватало..», - озабоченно проговорил «майор». «Давай посмотрим..» , - сказал он, осмотрев пятно : «ногу согнуть можешь?» «Майор» приподнялся, пытался присесть : «Вроде ничего, но когда ногу сгибаю, будто что-то мешает..» «Тогда еще неплохо отделался, рана несквозная. Просто ее замотаем и пойдем. Кстати, как зовут? А то мы одни, не обращаться же к тебе по званию.» «Толя», - усмехнулся тот : «себя назовешь?» Он назвался, они пожали друг другу руки и принялись за работу.

Пуля, видно, застряла среди мышц в верхней части бедра. Кровь на высоте выходила короткими толчками, негусто, но бинт быстро намок. Стянув ногу, спросил : «Как сейчас? Двигаешь:?» «Если короткими шажками, то вполне даже..» - попытался ободрить товарища «маойр», видя как тот озабоченно рассматривает скалы наверху.

К счастью, снизу их уже не беспокоили. Только время от времени резко ударяли по ушам ватные хлопки – в ущелье под ними продолжался бой.

Спускаться не стали. Едва попытавшись сделать два шага, «майор» в изнеможении сел – нога совершенно не хотела сгибаться, да и сам спуск даже для подготовленных людей оказался опасен – снег превращался под подошвами ботинок в каток. Неясно было намерение напавших – они вполне могли оставить засаду чуть ниже, из которой им вдвоем, к тому же с раненым, вырваться было бы уже гораздо труднее…

Коротко посовещавшись, они двинулись выше, к хребту Сеид-Шибар, за которым, лежала долина Гильменда, прочно контролируемая своими – советскими и правительственными войсками. Конечно, опасность попасться в ловушку оставалась всегда, но из засады надо было уходить любыми путями.

Душу жгла полная неизвестность с оставшейся группой, но их было десять человек, а они двое уже не могли им помочь, не могли даже разделить с ними опасность.

…Снизу донеслись легкие шаркавшие звуки. Они скорее почувствовали, чем поняли, что к ним поднимаются, и, как могли ускорили ход. Он шел последним, шагах в двадцати ниже, с тем, чтобы у напарника оставалось время укрыться, пока он задержит, пусть на считанные секунды, преследователей. Несколько раз он останавливался, прислушиваясь – легкое шарканье снизу не приближалось, но и не удалялось.

Те, кто шел за ними, не торопились, уверенные в том, что загнанным русским никуда не уйти. Открывавшийся глазам склон не давал иного впечатления – удобная тропинка вилась между камнями узким серпантином, едва ли поднимаясь на десять метров над предыдущим витком…

Невыносимо медленно приближавшиеся скалы гребня нависали над ними непреодолимой стеной. «Майор» все чаще останавливался и оборачивался. Заметив, что «майор» в нерешительности взялся за автомат, он резко махнул ему рукой, показывая вверх. Тот, тяжело вздохнув, осторожно продолжил короткие шаги.

Склон, который они миновали, казалось уже сутки назад, сверху оказался неожиданно пологим. И тут он увидел, как из-за перегиба, всего сотней шагов ниже, не торопясь, уверенно идет цепочка людей. Они шли совсем свободно, останавливались тогда же, когда и отдыхавшие русские, издеваясь, уверенные в своем превосходстве…

И пока преследуемые, нагнувшись, из последних сил старались отдышаться, преследователи собирались вместе, громко смеясь…

А здоровый и раненый, разрывая лёгкие от безумных усилий вдохнуть летучий воздух, упрямо карабкались вверх.. Один раз русские стали, сдернув автоматы. Но среди преследователей это нескрываемое отчаяние вызвало хохот… И русские уже больше не останавливались, слыша, как приближается стук шагов и сильнее становится дыхание десятка людей.

«Эй, русски… Отдохни… Не беги так шибко...» - весело предложили за спиной. Вновь громко засмеялись внизу и, перебивая друг друга, стали кричать на своем языке. Он сжал скулы и смотрел только на спину своего товарища, думая только о том, чтобы тот не поскользнулся и не оступился. Чтобы эта задержка не дала тем, кто внизу, отвоевать еще несколько шагов…

Блеснула беззвучная фиолетовая вспышка слева и одновременно с ней его глаза заметили цепочку когтистых следов, будто исчезнувших в толще камня. Обернувшись, он не увидел преследователей и понял, что они все еще не вышли из-за поворота серпантина. Он громким шепотом проговорил колыхавшейся перед ним спине : «Пойдем вверх по следу ирбиса..»

Напарник как по сигналу стал, повернул к нему лицо, увидев энергичный взмах руки, послушно, семенящими шагами, пробежал вдоль ясно очертившейся цепочки и, дойдя до камня, внезапно исчез в нем…

Он обернулся – сейчас уже те должны показаться из-за поворота – и в два прыжка повторил путь напарника. И поразился, как неожиданно взору открылся глубокий узкий проход в камне. Потом мгновение постоял, вдохнул, и боком стал протискиваться среди мерзлых каменных стен…

…Пробираться было тесно, но так же неожиданно проход раздался, ушел вправо. Он догнал своего напарника. Проход еще несколько раз поворачивал то вправо, то влево, и они оба очутились на прогалине между отвесными скалами. Одновременно оглушительно выдохнув, они осмотрелись и снова увидели цепочку четких следов. Последовав вдоль нее, оба они нырнули в узкий проход, оказавшийся теснее первого, но удивительным образом не стеснявшего их движений.

И, только вырвавшись из хаоса скал и взобравшись на каменную площадку, люди огляделись и, не веря полностью в то, что еще живы, пошли вдоль спасительной цепочки, печатавшейся на заснеженных камнях.

Они очутились безумно высоко – ущелье, из которого они вырвались, лежало под ними, и никакие звуки, кроме заставлявшего замереть эха от криков невидимых птиц не нарушали оцепеневшую тишину мира.

Они молча сели. Поровну поделившись, с наслаждением начали жевать крохи. Те, что вывернули из карманов…

Метрах в десяти над ними, на плоском камне лежал фиолетово-серебристый снежный барс, глядя неотрывно на измученных людей и хлеща по камню хвостом невероятной длины…

.. «Wünschen Sie sich noch etwas?» - голос вывел его в прежнее пространство. Он, коротко взглянув на официантку, отрицательно покачал головой и встал.

У пиццерии собрались посетители, тут же занявшие опустевший столик. Вечер стоял тихий, не слишком нарушаемый шелестевшим шумом машин, время от времени кативших по Бад-Хомбургерштрассе. Группа полицейских шла из казарм к станции.

Ему не хотелось совсем идти домой – пережитые им вновь ощущения требовали большего вмещавшего пространства, чем давала его двухкомнатная квартира. Пройдя немного в сторону Пройнгесхайма, он вскоре почувствовал, что перемещение его стало бесцельным, и, перейдя на другую сторону улицы, повернул обратно..

rolf_steiger @ 2019-08-11T00:12:00

2019-08-10T21:12:52Z

Часть первая.

Дни возвращенные.

Глава 1. Донбасс.

..Это была странная война. Одна из воюющих сторон – осколок огромной страны - громко обвиняла бывшую империю в желании снова стать ею. Другая, осколок уже новой национальной метрополии, сжалась, как пружина, пытаясь привлечь бывшего сюзерена взять под защиту новые, верные форпосты будущей империи. Все, что могло быть использовано в войнах нового времени, после всемирной победы демократии, было использовано. Разве что, кроме средств тотального уничтожения. Но и то лишь из-за отсутствия последних. Ожесточение нарастало в тылах воюющих сторон – тем жестче, чем дальше было от линии соприкосновения. На самом же фронте противники как бы вели игру по правилам, пока еще соблюдаемым, и с некоторым уважением друг к другу.

Достаточно было удалиться от линии воюющих, вглубь своей территории, сесть на самолет или поезд и прибыть, как и прежде, теперь уже во вражескую страну, которая совершенно не интересовалась происхождением гостя. Большой противник относился ко въехавшим с гораздо большим безразличием, чем другой, уязвленный вековой ролью Младшего брата. Не стоило после этого удивляться, почему о действиях противной стороны на узкой фронтовой полосе становилось тут же известным. Не нужны были хитрые трюки, как в давней Великой Войне, с преодолением заграждений врага. Нужно было всего лишь пересечь государственную границу и появиться в интересовавшем районе с любым действующим документом. Разумеется, выросли прибыли тех, кто специализировался на всевозможных «поддержках легальных документов». Бизнес – ничего личного.

..Зоны боев местного значения облеплялись, как насекомыми, слетевшимися на свет, разнообразными ловкачами, разведчиками, наблюдателями, аналитиками.. Как можно было обойтись без журналистов!? Им мог объявить себя любой, складно сочинявший текст, будь это для солидного издания, бесчисленных телеканалов, или просто каких-то мутных интернет-изданий. Уже через минуты после происшествия публичное пространство взрывалось от потока мнений, бесед, интервью. Эфир пустел, если не хватало - лучше всего! - убитых для привлечения внимания. Стихало тогда как по команде через день-два. Командование с обеих сторон, мало связанное с политиками, было убеждено, что нашлось бы немало заинтересованных в поддержании собственных рейтингов проходимцев, готовых пожертвовать изрядными средствами, чтобы число убитых не уменьшалось.

Но все эти попытки привлечения к себе внимания оставались жалкими. Мощь государственных машин, ориентированных на поддержание уровня убийств такого, чтобы добиваться продвижения своих государственных интересов, была несравнима со всеми прочими участниками противостояния. Основная цель, смутно осознаваемая противниками и партнерами противостояния, при всеобщей продажности, сводилась к тому, чтобы не дать снова состояться Империи..

---------------------------------------

…18 июня 201..годы, в 19:37 в пункте связи штаба координации «Юго-Запад» принял сообщение в папке электронной почты. Сообщение поступило по открытому каналу с грифом «особой важности». В таких случаях оператор имел право по инструкции открывать сообщения, основной текст которых был зашифрован, но стояла пометка, кому сообщение адресовалось, тоже условная. Далее оператор щелкал кнопкой мыши, наставив курсор на поле адресата, и сообщение уходило, исчезая из папки «Входящие». После некоторого ожидания приходил сигнал подтверждения получения, и единственный след происходившего обмена депешами оставался в папке «Протоколы связи – входящие» в виде одной строчки, содержавшей даты и время прихода сообщения, пересылки и получения адресатом. Сама программа обработки входящих, с которой работал оператор, была настроена таким образом, что обработка сообщений была возможна лишь - по прохождении само собой разумеющейся процедуры допуска дежурного оператора – после отправки всех корреспонденций с литером особой важности. Только тогда оператор мог заняться прочими письмами.

Пришедшее на этот раз сообщение не содержало адреса – связист, открыв его, увидел лишь текст, причем, в нарушении всяких требований, незашифрованный. Тотчас его закрыв, оператор вызвал по начсвязи штаба управления. «Там так срочно, что ли!?» «Так точно!..», - оператор еще раз убедился в неполном форматировании электронного письма, и уверенно доложил : «Письмо с высшим литером, без адреса. Кстати, и незашифровано.» Начсвязи ввалился в помещение операторов, как только отошла металлическая дверь. Дверь тотчас же мягко встала на место. «Ну что там??», - нетерпеливо сказал майор, встав у экрана монитора. «Вот, смотрите...», - связист щелкнул мышкой. Майор толкнул прапорщика в плечо : «Прогуляйся...», и уселся на заскрипевший освободившийся стул. «Как ты на этом хламе день-деньской сидишь!?», проворчал майор, приблизив глаза к экрану : «…надо вам всем, бедолагам, кресла поставить. А то так и геморрой заработаешь, не взявши даже в руки ружья…» Прапорщик-связист ухмыльнулся : «Я покурю пока!?» Майор кивнул : «Только выйди за дверь…» Дверь снова отошла, и прапорщик исчез за ней.

Начсвязи вчитывался и вчитывался в несколько строк, что краснели на экране, и пробормотал : «…Почему открытым текстом?? Его там зацапали что ли!!?? И, главное, кому!?» Он решительно взялся за телефон. Ответили не сразу. «Товарищ генерал…», - негромко сказал майор : «…весьма срочное сообщение, но непонятно кому...» В трубке спросили. «...Сообщает наш наблюдатель оттуда о прибытии вероятных друзей…» Еще что-то сказали в трубке. «Так точно…Нет, только направление… Нет.. Есть! Прибуду тотчас же...» Майор встал, подошел к двери и нажал звонок. Дверь открылась. «Павел,», - сказал майор озабоченным голосом : «Оформи-ка как особый литер и пошли «Агату». И сотри тут же. Давай скорей!..» Прапорщик уселся перед монитором. Через две минуты все было сделано. Майор убедился, что от сообщения ничего не осталось, и заспешил. «Павел, как придет что еще открытым текстом, не читая, сразу «Агату». Понял??» «Так точно, товарищ майор!» «Ну, давай, трудись…», - и за майором мягко закрылась дверь..

Оператор продолжил обычную работу...

rolf_steiger @ 2019-08-11T00:02:00

2019-08-10T21:02:39Z

Заблудившиеся сани

или

Неисполненное желание

(Новогоднее приключение)

Я разглядел его, что было непросто среди густых хлопьев снегопада. Пушистое белое полотно неспешно опускалось на землю. Снег падал плотными слоями. Под сильными порывами ветра выбивались колючие шлейфы, их поглощал новый слой и рассыпался ватными клочками. В вихрящейся пелене копошилось черное пятно. Оно не приближалось, его контуры менялись на пробивавшемся через снежный вихрь свету от фонарей над входом в «Rewe».

Мне стало любопытно. Я ухитрился, зачерпывая то и дело снег в кроссовки, подобраться ближе. И тут я рассмотрел приземистую фигуру, ростом, пожалуй, не достававшим мне даже до плеча. В первую минуту я подумал про потерявшегося ребенка, что было немудрено в такую невиданную еще во Франкфурте метель. Машинально я бросил взгляд себе на ноги - с какой стати я надел легкие кроссовки, подходившие для весны, в такой снегопад!?

Последняя мысль была о том, что надо непременно переобуться. А затем - затем я уже больше ни о чем не думал. Неверные призрачные очертания и чудные звуки полностью овладели моим внимание. До меня, будто из-за приоткрытой двери, доносилось кряхтенье.

Фигура беспрестанно ерзала, перетоптывалась. У нее появлялись и исчезали руки, раздавалось ворчание, хлопки, осыпались с шорохом комья снега. Невероятная широкополая шляпа, больше походившая на средних размеров обвисший зонтик, увенчивала фигуру .

Под выраставшим поминутно слоями полы шляпы гнулись, стряхивая снежную пыль. Раздавалось из-под шляпы-зонтика бурчанье и снова шуршали опадавшие струйки снега.

Вокруг фигуры вырастал сугроб, в котором она начала утопать. На глазах сугроб вырос ей по пояс. Я пробился к шляпе вплотную и протянул руку : «Вас сейчас совсем засыплет, давайте я вас вытащу…»

Ответа я не услышал и не протянулась ко мне за помощью рука. Все так же доносились топот переминавшихся ног и все так же рос неуклонно сугроб. Все это время я стоял с протянутой рукой.

Я медленно опустил руку, и тут фигура сдвинулась. Высоко задирая ноги в странного вида башмаках, она выбралась наружу. Шляпа недовольно буркнула, задев меня полями. Вразвалку, короткими шажками, оставляя глубокие следы в нападавшем снегу, владелец шляпы просеменил мимо меня.

Недолго оставался я в недвижном раздумье. Заслышав недовольное бормотание у себя за спиной, я повернулся, опять набрав очередную порцию снега в кроссовки. Фигура остановилась в двух шагах передо мной, шляпа по-прежнему покрывалась слоем снега, но уже не таким толстым – ровные белые слои заметно для глаза опускались реже и медленнее.

Поутих и ветер – щеки перестали колоть холодные иголочки. Тяжелые снеговые облака ушли вверх и рассеялись между яркими огоньками, рассыпавшимися по черноте неба.

Протянулась резкая длинная тень по ставшему желтым покрову, устлавшему все вокруг. В этом неверном свете я разглядел сморщенное личико и огромный нос. Передо мной предстало существо, вышедшее из старинных гравюр - Бальдунг Грина, Зебальда Бехама, Дюрера – полных изображений фантастических обитателей лесов и гор. Оно и выглядело точно так же, как должен был выглядеть кобольд или тролль – огромная шляпа, узенькая бородка, волосы, вихрами торчавшие из-под нее. Кафтан с зубчатыми вырезами лоснился в переменчивых желто-голубых бликах. Такого же лоснившегося цвета - переливавшегося всеми оттенками от желтого до красно-голубого – были штаны, заправленные в в короткие сапоги на непомерно высоком каблуке. Глазки, близко сидевшие по обе стороны носа, вонзились в меня – гном (кобольд, тролль) точно ждал, чтобы я последовал за ним. Я так и сделал, и кобольд – ожившая под снегопадом старинная иллюстрации - нетерпеливо звал меня за собой.

Я послушно следовал за кобольдом. Никакого объяснения, откуда он мог взяться, я не искал. Мы пересекли парковку перед «Rewe», потом, никуда не отворачиая, перешли улицу. Стараясь не отставать от быстро двигавшегося моего странного проводника, я только покрутил головой – вокруг было пустынно. Ни единой машины, ни единого прохожего – всех смел накрывший город и мир буран. Ярко горели бесчисленные окна высотных домов на Berkersheimer Weg, да уютный мягкий свет лился из-за занавешенных гардин двухэтажных особняков по ту сторону Bad Homburger Landstraße. Фигурка впереди уже не казалась маленькой, как вначале – она становилась шире и приземистее и неутомимо, переваливаясь с боку на бок, уводила меня прочь от города. Я огляделся вокруг – метель бесследно исчезла, яркие мерцавшие лампады усыпали небо и равнину по ту сторону железной дороги, к которой мы направлялись. Они не пробивало только тьму, окутавшую громаду бастиона Альт-Кёнига, нависавшего над долиной Нидды..

Следы в снегу привели меня на насыпь. На ней что-то чернело совсем неразборчиво. Мой проводник стоял уже там и нетерпеливо махал мне. Услышав недовольное бормотанье, я поспешил. От заблиставшей в этот миг луны будто яркий дневной свет упал на предмет, показав его во всех подробностях – фантасмагорическую карету на полозьях. Под насыпью скучала пара заиндевевших оленей, осененных громадными ветвистыми, отливавшими металлом, рогами. Увидев нас, точнее, моего спутника, олени подняли морды и, вытянув трубочкой губы, издали короткий радостный рев. Кобольд похлопал одного из них по шее и сверкнул из-под шляпы красными огоньками. Я не стал ждать приглашения и ускорил шаги. Спину мне внезапно оттянуло назад. Оказалось, что я нес довольно увесистый рюкзак. Тотчас я вспомнил, что мне через какие-то два часа предстояло лететь в Москву. Подумалось, что с такими незапланированными приключениями самолет улетит без меня. В любом случае суета была уже бесполезна, оставалось только понять, для чего я оказался именно сейчас возле фантастического экипажа. А затем уже добраться до Москвы. Про то, что решается моя судьба, я уже не мыслил – нынешние странные обстоятельства было невозможно переменить. И я обратился лицом к ним.

Фигура под шляпой возилась над санями. Снова раздавалось глухое ворчание, в него вплелись учащенное дыхание и легкое постанывание, такие, когда пытаются сдвинуть тяжесть. Я решительно снял рюкзак. Михаэль – так я назвал для себя кобольда, ну не звать же его было, в самом деле кобольдом! – усердно возился, перетаптываясь нетерпеливо около сооружения, прилаживаясь то с одной, то с другой стороны к коробу саней. Но все было тщетно. Я не был уверен, что Михаэль понимает современный язык. Поэтому я просто присоединился к своему новосу знакомому. Вблизи я наконец я обнаружил, что полозья саней вмертвую застряли под рельсами. Сами сани стояли посередине колеи, а полозья заклинились – каждые под разными рельсами. Михаэль слишком суетился – он пытался вытащить сначала один полоз, потом другой, Ему это не удавалось, он кряхтел, насаживал шляпу еще глубже на голову и снова бросался вытаскивать сани. Понятно, что с такими шараханьями дело бы не сдвинулось с места. Я обошел сани, подтолкнул короб – он чуть проехал вперед. Михаэль все суетился, не обращая на меня внимания. Ясное дело, что сани надо было сильным напором вытолкнуть в сторону – тогда оставалось больше шансов, что полозья выскочат из-под рельсов. Я дотронулся до шляпы Михаеэля. Он недовольно остановился, хмыкнул – я показал ему на сани, мол, надо вместе поднажать. Михаэль не стал упрямиться. Мы оба налегли на стенку. Никакого движения. Снова налегли и стенка короба чуть подалась. Мы стал толькать еще и еще. Сани стали подаваться. Послышалось карябанье металла о металл, когда с силой выдергивают металлический прут из под наваленных листов металлолома. Вдали раздался рев – именно так как гудит приближающийся локомотив. Михаэль заворчал, заохал, я приналег изо-всех сил. Сначала мы оба отшатнулись и с силой ударили ладонями, корпусом в стенку,издавшую гулкий звук. загудевшую от удара. Не знаю, как мне помог Михаэль, но стенка вдруг плавно выскочила из-под ладоней, и мы оба рухнули на шпалы. Сани съехали под насыпь в снег. Раздался снова рев, уже гораздо ближе. По рельсам побежали красные полосы, вспыхнул красный огонек на уровне моих глаз. Он приближался с неверотной быстротой. Мы оба скатились вслед за санями с насыпи. «Где олени??», - меолькнула короткая мысль. Михаэль, зарывшись в снег, рядом со мной будто угадал, стукнул меня легонько по руке и махнул в сторону насыпи. Над нами загрохотало, затряслось, загудели рельсы. Завихрилась вперемешку острые снежные и горячие пылинки. Михаэль весь вжался под свою огромную шляпу.

Отлетел грохот, успокоилась земля, мы медленно встали. Михаэль был с ног до головы обсыпан точно мукой. Он дрожал, едва не всхлипывая. «Ничего страшного…», - пытался я его успокоить, но он приседал, трясся и не мог сойти с места. Я не стал ждать, пока он придет в себя. «Где рюкзак??», - я совершенно забыл, что снимал рюкзак, а, главное, где я его бросил. Я кинулся на насыпь. Олени спокойно стояли на той стороне насыпи, будто не проносилась рядом огненная стальная машина, изрыгавшая огонь и грохот. Рюкзак валялся рядом с оленями. «Слава богу…»,

Всплыла другоая мысль – как же добраться до аэропорта. Я уже смирился с опозданием на рейс. За спиной раздалось кряхтенье и топот – Михаэль вскарабкался на насыпь и, как ни в чем не бывало, махнул мне рукой. «Однако он фамильярен…», - я не успел ни удивиться, ни возмутиться. Олени легким толчком стронулись с места и перемахнули на ту сторону. Я стоял в нерешительности. Тогда Михаэль забормотал, ощупал меня острыми глазками, подождал, стоя ко мне вполоборота. Я не заставил себя упрашивать. Олени нетерпеливо фыркали, впряженные в сани. Михаэль сидел, держа в руках постромки. Олени то поднимали, то опускали головы, отражались блики света от рогов. Я влез в сани, оказавшиеся необычно вместительными. Меховая подкладка облегла мягко спину. Хотя сани были открыты, по мне разлилось тепло. Стало уютно и я полностью доверился Михаэлю с его странным экипажем. Дернуло, навстречу нам равномерно покатилась долина.

Мы ехали, казалось, медленно, сани тихо раскачивались. Но долина уже проносилась с невероятной быстротой: вот мелькнул огонек в крайнем доме селенья и вот он исчез во мгле… Качка подчиняла себе, согревала, смежила глаза.. Все исчезло в теплой дреме..

Снова дернуло, и я вывалился из сна…

Мы стояли перед темным вертикальным склоном, терявшимся где-то высоко. Огни, еще совсем недавно щедро рассыпанные, теперь горели лишь редкими точками. Михаэль пропал.

Я осмотрелся, прислушался – раздавался храп оленей, они шумно поднимали головы, иной раз стукались с сухим деревянным звуком рогами друг о друга, от чего сани подергивало. Я высунулся и меня сразу обдал холод. Я решил не вылезать наружу, укутался в меховую накидку. Снаружи раздалось характерное Михаэлево бормотание. К нему добавились посторонние звуки.

Я еще раз выглянул : Михаэль расхаживал вокруг саней, приседал. Вокруг него перебегали, увязая в снегу – я тут только заметил, насколько Михаэль был больше их – новые фигуры. В свете луны их можно было хорошо рассмотреть – такие же широкополые шляпы, такие же куртки и штаны. Руки их были заняты мешками, в которых звякало металлическим.

Михаэль коротко сверкнул в меня глазками. Я вылез, не зная, что у него опять на уме. Но за за помощь с вытаскиванием саней, я рассчитывал на благодарность, каким бы это не казалось нахальством.

Гномы, а может быть и кобольды – судя по размерам это были именно они – осмотрели меня. У них были такие же сморщенные, пожалуй, даже старческие личики, длинные белые бороды. Выглядели они, скорее, не любопытными, а озабоченными. Я вскоре понял, почему. Михаэль, все так же неразборчиво бубня, показывая изредка на меня, кряхтел, приседал возле полозьев, трогал их. Вслед за ним и кобольды сначала оглядывали меня, но без особого интереса, потом присаживались там же, где и Михаэль, рассматривая что-то в полозьях.

Один из кобольдов куда-то побежал, остальные раскрыли мешки и я увидел крохотные наковальни, молотки, щипцы, напильники. Они выглядели как настоящие, но были настолько миниатюрны, что казалось невозможным что-то с их помощью сделать. Михаэль поднялся на ноги и подошел, переваливаясь, ко мне. Он бубнил, размахивая руками, но голоса его уже звучал не раздраженно, как в первый раз, и даже не озабоченно а успокаивающе. Точно он мне хотел что-то объяснить.

Я все понял – надо было починить полозья. Возможно они потеряли волшебные свойства (вот только какие!? – но я уже заставил себя ничему не удивляться). Кобольды-мастеровые же, которые, как я знал из легенд, жили в горах, как раз осмотривали повреждение и собирались устроить ремонт. Они совещались, жужжа неразборчивао, и глаза Михаэля сверкали колючим блеском.

Мне стало интересно дальнейшее. Стало странно тепло, но склон горы временами обдавало волнами холода. Вернулся недавно убегавший кобольд. Все они, то и дело утопая почти по шляпы в снегу, собрались около саней.

Я, подойдя к переднему краю полозьев, у которых разворачивалась походная миниатюрная мастерская, начал утаптывать снег. Закончив, я пригласил опробовать, удобно ли для работы : «Пусть кто-нибудь пройдется…» Кажется, я произнес вслух, но меня поняли – один из кобольдов споро выбежал на утоптанную мной площадку, походил, смешно попрыгал. Сапоги маленького существа почти не проваливались.

Разложили инструменты, разожгли огонь. Крохотные молоточки тонко зазвенели, колотя по едва различимым деталям. Другой кобольд пилил тонко визжавшей пилой. Разгорался малиновым цветом крохотный горн. Двое кобольдов подтащили форму и из-под горна полилась в форму горячая змейка. Ее выхватывал крохотными руками один из гномов-мастеровых и бросал в снег. Короткое шипение, как у трехмесячного котенка, длилось мгновение, и изготовленную деталь принимал затем мастеровой у тисков.

Чудной формы детали собирались в аккуратную кучку возле полозьев.. Горн погас, и гномы подступили к саням. Михаэль подбежал к ним, схватился за сани, они не шелохнулись. Кобольды пришли на помощь, но и у них не получилось. Сани удалось приподнять, когда мы взялись все вместе, но держать могли только мы с Михаэлем – остальным надо было работать. Я встал под сани и осторожно опустил их передний край себе на спину – они оказались очень тяжелыми. Мастеровые видели, как мне тяжело и спешили закончить свою работу…

Они были такие маленькие по сравнение с тем, над чем они работали, но их движения были искусные, работали они слаженно…

Закончив ремонт, кобольды не ушли. На площадке разожгли костер. Другие гномы прикатили маленькие бочонки. Их подвесили на тонких цепях над огнем. Забулькало, бочонки аккуратно сняли и стали разливать по крохотным кружкам напиток. Мне нашлась самая большая кружка, чуть меньше детской – и необыкновенно жаркий, душистый глинтвейн полился в меня.. Тепло и спокойствие разлились по мне, хотя время от времени кололо беспокойство.

Я потерял счет времени. Иногда отчаяние охватывало меня – от того, что не знал, где я нахожусь, что самолет уйдет скоро или, может быть, уже улетел. Что я никак не могу позвонить, предупредить – я пробовал несколько раз украдкой набрать номер, но, увы, привычный способ связи оказался недоступен… Я решил положиться на волю Провидения. Другого выхода у меня сейчас не было..

Кобольды собрали инструменты, но не торопились расходиться. Они оживленно разговаривали друг с другом, то и дело бросали острые взгляды на меня. Каким же я был огромным по сравнению с ними. Вдруг от их группы отошел один из гномов с мешком через плечо и направился ко мне.

Подойдя ко мне – он с таким трудом ставил ноги, видно, мешок был тяжел – он опустил его и что-то проговорил. Подбежал Михаэль, засуетился, стал показывать мне то на мешок, то на своих собратьев. Я нерешительно взялся за мещок – кобольды и Михаэль тотчас же закивали, бороды их смешно дергались.

Мешок оказался нелегким и для меня. «Что они такого туда сунули!? Не золото ли!?», - промелькнула вздорная мысль. И за ней другая : «И как мне это золото везти через границу? Кому его отдавать? На хранение что ли?» Времени для таких праздных размышлений не оставалось – Михаэль уже запрыгнул в сани. Я последовал за ним, успев убедиться, что рюкзак мой никуда не делся. Кобольды отошли в сторону, глядя и показывая рукми на нас. Они мне напомнили виденные мною галереи «Gartenzwerge» - «Садовых гномов» - до чего точно статуэтки передавали их черты. За исключением одного – эти были живыми.

Я настойчиво убеждал себя, что все происшедшее мне не приснилось. Наличие рюкзака, твердую шероховатость которого я ощущал под пальцами, эту уверенность в реальности произошедшего добавляло. Да еще и этот таинственный мешок. Я решил посмотреть его содержимое попозже не раньше, чем доберусь до аэропорта. Там бы и проверил, насколько все было в действительности. Или наваждением.

Мы неслись обратно с такой же необъяснимой скоростью. Так же возникали россыпи огоньков, вспыхивавшие неожиданно из ниоткуда. Я не мог различить, касаются полозья земли или мы несёмся по воздуху – до того был мягкий, не спотыкавшийся ход саней.

В себя я пришел в себя лишь, когда перед мной развернулась панорама аэропорта. Сани бежали все медленнее, с глухим стуком подбрасывало полозья, всхрапывали олени. Потом мы остановились. Михаэль завертел руками – «видно, даже и выходить не собирается – меня выпереть хочет поскорее. Вот же чертов тролль..» , - спокойно подумал я. Впрочем, он же не человек, так что надо ему быть благодарным, что подвез..

И тут шальная мысль смутила меня : «А как же он узнал, что мне вообще в аэропорт надо??» Напрашивалось единственно разумное, но одновременно сводившее с ума : «Неужели существует волшебство??» Мой тяжелый рюкзак доказывал, что я еще не сошел с ума. Машинально я полез во внутренний карман куртки – «Вот и паспорт тут…И билет, который уже можно выкинуть, здесь…И деньги здесь…»

Оленья упряжка стояла посреди такси, легковых автомашин, автобусов и грузовиков перед ярко освещенным зданием. Никто из окружающих не выказал никакого удивления от появления необычного средства передвижения. Я поднял руку, стараясь привлечь внимание Михаэля. Но он, накрытый своей гигантской шляпой, уже суетился с постромками, лихо выворачивал в потоке подъезжавших такси. Ему гудели нетерпеливо, он «подрезал» несколько машин, выворачивавших с парковки, гремя по бетонке металличсеким свежеотремонтированными полозьями саней.

Один раз на его сани, а может, и на него самого, посмотрел удивленно полицейский, остановил жезлом, подошел вплотную, заглянул за спину Михаэля, но, не найдя нарушения, разрешающе махнул рукой. «Неужели никто даже на шляпу не посмотрел??», - удивлению моему не находилось конца : «Ведь таких же шляп не бывает.. Могут же влепить за нарушение обзора…» Но ничего не случилось. Олени, вхмахнув головами, наддали, перешли на размашистый аллюр и исчезли за поворотом дороги, унося, сани с легкой раскачкой.

Еще более необъяснимым оказалось, что на путешествие на санях с оленями я не затратил практически никакого времени, будто все оно мне лишь приснилось. Открыв рюкзак, я обнаружил небольшого размера мешок с уложенной в него таинственной тяжестью. Это меня убедило в реальности приключения. Мешок из старой кожи я решил открыть только по прилету в Москву.

rolf_steiger @ 2019-08-10T23:57:00

2019-08-10T20:57:13Z

Римская колонна

Когда проходишь к Беркерсхайму, что отделяется полукилометровой рощицей от стиснутого Bad Homburger Landstraße предместья, и железной дорогой, дугой обхватывающей Франкфурт и теряющейся в долине Нидды на севере, то будто видишь гигантскую волну, грозно когда-то стремившуюся поглотить Франкфурт, но невероятным волшебством остановленную и окаменевшую в образе раскинувшихся на многие дни пути гор Таунуса…

Волна эта проросла лесами, брызги ее обратились в камни, бесчисленно лежащие на склонах, вершинах, дорогах и рокочущие обвалами в ночи, шум от которых разносится временами над всей Ниддой. Эта волна принесла с собой из глубины времен остатки прежних миров и, опадая и осыпаясь, обнажает их ныне глазам потомков тех, кто в незапамятные времена пережил натиск мощной поступи исчезнувшего в истории Рима. Тут и там видны следы жизни и деяний тех, кому стало тесно сначала в болотах вокруг Тибра, потом - в благословенной дивной природой Италии. Перейдя реку По, заснеженные альпийские перевалы, они углубились в дикие девственные леса Верхней и Нижней Германий. Этот натиск продолжался долго, он то заливал леса от Рейна до Эльбы, организованным несокрушимым, казалось, римским порядком. Волна завоевания поглощала неуклонно деревни, городки, не задерживаясь на реках, и была иссушена в нескончаемом осеннем дожде в Тевтобургском лесу. Хотя и были набраны тысячи новых солдат, надевших оперенные круглые шлемы, умело действовавших пиллумом и гладисом, обученных, соединив вогнутые щиты, единым напором, теснить самого храброго врага, и прошли они снова путем победителей до Эльбы, но не стало в их поступи того уверенного победоносного ритма, и никто не смог вернуть потерянные легионы, полегшие под сводами намокшей тяжелой листвы у малоизвестной речки Лиссы и у холмов Ксантенна…

…С тех пор остановилась и закаменела волна, пришедшая через перевалы далекого юга, огородилась аккуратно устроенной цепью зубчатого частокола и сторожевых башен от неистовых жителей густых лесов, наблюдавших хищно за чужой жизнью, пустившей чудные побеги по ту сторону стен, что опоясали горизонты великих рек – Рейна, Дуная и Майна. За стенами наливалась соками невиданная в этих мрачных лесах жизнь, перекликалась резкими латинскими звуками воинских команд, в строй которых постепенно вплетались звучания всех наречий Средиземноморья. Недоверчивым варварам становилось день ото дня любопытнее, и они – поодиночке и малыми отрядами – выезжали верхами из лесов, ежесекундно ожидая нападения и обшаривая прищуренными глазами прибрежные кусты на той, ставшей чужой, стороне, зачастую отделенной всего десятками футов неспокойной мутной воды. Иной вождь, въехав в реку, подняв руку с прославленным в предыдущих боях с пришельцами топором, привычно выкрикивал угрозы, а его хмурые воины хором повторяли их. Временами оттуда летели с невероятной быстротой камни, сваливая всадников, с коротким свистом рассекали воздух стрелы, после которых не один храбрец навсегда отправлялся в Валгаллу на руках незримых Валькирий. Воинов лесов невозможно было остановить силой, но лишь только убив их всех, и ревущая толпа с дикой яростью пересекала речку и врубалась в затаившегося врага или с безрассудной храбростью шла на приступ частокола и башен, не взирая ни на град стрел, ни на удары страшных пиллумов. Чаще всего такие приступы заканчивались истреблением нападавших смельчаков, иногда прорывом на «ту» сторону и страшным в ярости коротким налетом. Неожиданно со всех сторон богатыри оказывались окруженными солдатами, в одинаковых шлемах, прикрытыми одинаковыми щитами, управляемыми невидимой единой волей, и которых невозможно было победить ни силой, ни хитростью… Только противопоставив им еще более сильную единую волю или отправив неисчислимые силы в небесную твердыню…

Постепенно накал борьбы стихал и уже гортанные германские наречия заполняли области, огороженные стенами. Уже невозможно становилось отличить в прохожем потомка воинов леса, лишь только услышав его самоуверенные речи и тем чаще, чем больше варваров пересекали зримую границу двух миров. Постепенно смягчались нравы, и удовольствия стали находить более в утонченных обычаях и привычках, как невидимой, но неумолимой волной накрывших мир, огороженный стеной – свободные одежды, изысканные яства, сладкие вина, дивные плоды юга, душистые и терпкие запахи терм над забившими теплыми водами из глубин земли, легкие туники женщин, невообразимое великолепие и блеск украшений…

…Бесследно канули в Лету все эти чудные запахи и утонченность повадок и одежд. Иногда находят в земле остатки их и дивятся поразительному сходству ушедших и нынешних живущих… Но остались незыблемыми оплоты, крепившие тот мир в противостоянии его с Лесом, ни на миг не оставлявшего попыток пересилить и завоевать мир душистых запахов, мраморных строений, легких одежд и прихотливых нравов. Эти невиданные в Лесу свойства развивались под защитой крепостей, стен и заполнявших их суровых, грубых людей, способных из века в век, не отводя взора, смотреть в лицо всему разнообразию смерти и, плотно составив щиты, по размеренной команде, теснить ее. Или, не опустив щита и сжав меч, угрюмо ожидать встречи с товарищами в вечно солнечном Элизиуме… Но когда самым бесценным для обитателя мира за Стеной стала данная один раз жизнь, то перестала Стена разделять смертельных прежде врагов и растворилась в новом, уже ставшем непохожим на древний, мире, когда-то сотворенном маленькой общиной на Семи Холмах...

Не только следами, вымываемыми в осыпающейся каменной волне, полна долина Нидды и защитившийся ею Франкфурт. Древние имена зазвучали в названиях улиц – Hadrianstrasse, Tacitus, Flavius, Titus, Vespasian.. Будто само то время подставляет опору нашему – дивным образом выступил древний бетон на фундаменте ничем не примечательного дома в Heddernheim, что по ту от Франкфурта берегу узенькой Нидды, разделившей мир Стены и Леса. Из-под толщи нанесенной то ли веками земли, то ли превратившейся в землю осыпавшейся пены с гребня окаменевшей волны, пробивается взгляду путника древняя брусчатка…

Эта дорога, отполированная тысячами подошв калиг легионеров, путников, повозок, копытами лошадей, мулов и ослов, проложена от берега Нидды и идет прямая, как воля римского народа. Но, подойдя под склоны Таунуса, вынуждена была виться по изгибам гор, то поднимаясь полого, то разрезая склон и углубившись в ущелье между Altkönig’ом и спрятавшимся за поворотом ущелья Bad Homburg’ом, снова выпрямляется и приводит к легионному лагерю Saalburg, сторожащему перекресток дорог. В длинной пологой аллее, образованной сводом сосен, осин, тополей и кленов утоптанная путниками широкая тропа кое-где обнажается, и подошвы начинают глухо стучать по замшелым, плотно пригнанным друг к другу камнями. Таких каменистых проплешин несколько на всем подъеме тропы и последний из них, попадается под ноги, когда свод, закрывающий тропу, внезапно исчезает и взору путника открывается правильная четырехугольная поляна, центр которой осеняет пятиметровый мраморный столб.. ,

rolf_steiger @ 2019-08-10T23:55:00

2019-08-10T20:55:28Z

Виндхук был похож на декорации, напоминавшие Лангеру театр «Felsenbühne» в Ратене. Немецкий квартал выделялся так же, как и везде, куда раскидывала немцев по свету судьба. Дома времен Второй империи не смешивались с игрушечными фахверковыми. В последних, по иронии судьбы, ныне обитали разбогатевшие потомки пионеров, решивших распространить «Орднунг» за экватор. Тем, кто не возвратился в Европу от отчаяния и тщетности устроиться в Стране Обетованной, пришлось перетерпеть долгие годы истребления духа предков. К этим упорным добавились другие, тоже упорные, не желавшие смириться с крушением иллюзии предпочтительности оружия всем прочим средствам.

Они, в отличие от упрямых первопоселенцев, обладали изворотливостью ума, опытом жизни в Большом Мире и, что во многом определило смену ролей, ухитрились неведомыми путями прибыть небедными. Они умели ценить время, которое для первопоселенцев застыло среди вечных камней и песков, омываемых вечными водами океана. Они решительно меняли традиции и привычки тех, кто их принял. И первым видимым признаком необратимых изменений стал вызывающий вид фахверковых домов, в которых на далекой родине жили низшие сословия.

Теперь дом, выглядевший как скелет, на скорую руку обложенный камнями, явился вместилищем зажиточной жизни, счастливого смеха, нарядных платьев и людей, не задумывавшихся о будущем. Они управляли этим будущим, во всяком случае, в тех пределах, в котором им было отпущено. Вечерами на аккуратных площадках стояло множество скромно выглядевших автомобилей, сделанных по индивидуальном заказам . Из домов лилась музыка и разносился вкрадчивый звон бокалов.

….Лангер проснулся в полной темноте от шороха шагов. Каждую ночь за неделю пребывания в Намибии, в доме дяди, его будто накрывала и растворяла в себе мгла. Казалось где-то высоко над душной палаткой черного бархата разгорался нестерпимой силы знойный шар. Его лучи выжигали бесчисленные отверстия в пологе…Словно приподнимались у поверхности края и раскрывался бесконечный мир…

Первые проблески солнца пробивались по горизонту, и душная черная палатка ночи таяла в холодном предутреннем воздухе, на миг ослепляя взор…

Лангер натянул футболку – от влажной африканской ночи не спасала даже простыня – и, прислушался. Шорох проникал со двора. Лангер спустился по лестнице и открыл наружную дверь. Прямо перед собой он сначала увидел разгоравшийся красный огонек, а потом, подняв глаза, встретился взором с дядей Вилли. Тот держал сигарету на отлете и рассматривал племянника. В каждом его глазе отражался огонек сигареты.

«Я сразу понял, откуда ты явился…» Лангер встрепенулся, но тут же почувствовал облегчение от того, что ему не придется придумывать причину для разговора, ради которого он оказался здесь.. «…Я даже не справлялся в посольстве. Мне хватило того, что ты никогда не был в Кёльне. И я тебе не стану объяснять, в чем ты ошибся. Просто, чтобы не терять времени.» Лангер молча выдержал взгляд дяди. «Конечно, перед тобой поставили одну только цель. Твоим шефам не откажешь в изобретательности и обладании истинным немецким духом.» Дядя Вильгельм снова задумался, медленно выпуская дым. Лангер решил не спрашивать его ни о чем, только теперь он понял, насколько точно рассчитали те, кто его послал. Ему оставалось лишь выслушать до конца то, что он предполагал услышать.

«…Только настоящий немец знает, насколько у нас крепки родственные связи, хотя родственники могут придерживаться самых враждебных взглядов. И только за то, что твои хозяева остались настоящими немцами, пусть они и строят так называемое пролетарское государство, я отношусь к тебе, как к своему. Особенно мы должны быть своими далеко от нашей родины…» («Понесло дядю на сентиментальность»).

Лангер-младший ничуть не выдал насмешливости. Он все-равно не знал, чем может завершиться столь откровенный разговор, и просто ожидал. Но он ошибся – дяде надо было отдать должное. Он остался немцем, распределявшим время и число фраз на заданную тему.

«…Я противник изменений в вековых традициях, касается ли это обустройства общества или отношения к ненемцам..» Он поглядел пристально на Лангера и, выдержав паузу, продолжил : «Ты знаешь, кого я имею ввиду. Поэтому перейду сразу к делу.» Лангер только тут позволил себе реплику – он был полностью во власти человека, которому поневоле приходился родственником. Скрывать Лангеру было нечего - он решился на встречную откровенность: «То есть, дядя Вилли, ты готов сотрудничать хоть с врагом, лишь бы досадить евреям?» Дядя Вилли был серьезен : «Да! Я готов даже на это! Не знаю, что тебе рассказывали о том, что тут происходит, но можешь поверить мне.» Дядя затянулся всласть, докурил сигарету, и выкинул ее на гравий, насыпанный по всей площадке дворика. Встретив удивленный взгляд племянника, отмахнулся : «Все-равно с утра будут чистить двор и убираться в доме.»

Лангер внимательно смотрел на дядю. Тот не отвел взора : «…К сожалению, мечты о сильной белой расе подходят к концу. Скоро туземцы получат власть, а нам надо будет либо снова куда-то бежать либо становиться их прислужниками. Самое неприятное, что и наши, немцы, помогают этим дикарям садиться нам на голову. Слышал про фокусы «красного» Диркса?» «Кто это такой?» «Это ваш, восточногерманский. Правда, всюду говорит, что не имеет к немецкому государству рабочих и крестьян никакого отношения. Ведь сбежал же.» Дядя Вили достал новую сигарету. Не торопясь закурил. «Тебе не предлагаю. Ты к таким, наверняка, не привык. Кстати, я не спросил тебя - ты куришь?» Лангер помотал головой. «…Так вот этот «красный» Диркс заигрывает с туземными террористами. А террористы из СВАПО чувствуют себя у нас как дома, будто они в своей социалистической Германии…» Вилли Лангер произнес «социалистический» с малоскрытой враждебностью, даже в присутствии племянника. «Убежден, что как только туземцы получат здесь свободу, а это наступит лет через пять, не позже, он станет одним из самых прогрессивных политиканов независимой страны Намибии.» Оба замолчали снова.

Душная непроницаемая ночь еще густо укутывала двор, что Лангеру казалось, будто тлеющий красный огонек плыл сам по себе посреди тьмы. А низкий звук дядиного голоса доносился словно из-за задернутой шторы.

«…Теперь в сторону политику и философию. Интересующие тебя люди живут как раз в доме Диркса. Он опекает их как беженцев от диктатуры. Поэтому у него они в неприкосновенности. О них здесь мало кто знает, немцы тоже. Этих беглецов привезли сюда для совершенно конкретного дела – передать их израильтянам. Нет нужды тебе лишний раз говорить, что эти люди – ненемцы и поэтому мне их не жалко. Странно только, что нужно было совершать кругосветное путешествие для это. Впрочем, это их дело.»

Лангер собирался заметить, что в той Германии, откуда он будто бы прибыл, не различают происхождение, но сдержался. Делу это бы не помогло. «...Я узнал, совершенно случайно, что они решили покататься на уик-енд в Sperrgebiet. Ты должно быть слыхал о запретной зоне в Намибийской пустыне!?» Лангер кивнул. «Послезавтра они выезжают туда на машине. Встречаются с рейнджерами в Оджипонго. Это на северо-запад от Виндхука.» «Насколько, дядя, точны твои сведения?», - Лангер спросил, зная как ответит Вилли Лангер. «Видишь ли, племянник, мы, немцы, пока еще влиятельны и знаем обо всем, что тут происходит. Даже о том, чем тут занимаются израильтяне и южноафриканцы.» Увидев заинтересованность в глазах Лангера, он покачал головой : «Разумеется, об этом у нас с тобой не было уговора, поэтому ты ничего не услышишь. А насчет ваших беглых евреев из социалистического рая отмечу – они догадываются, что за ними послана погоня. Они только не представляют себе, кто эту погоню направляет…» Вилли Лангер усмехнулся. У него неожиданно по-старчески свистнул голос. Он насупился недовольный и после продолжительного молчания сказал : «Послезавтра, девятнадцатого февраля, на рейнджерском посту номер тридцать пять перед Оджипонго их будут ждать, начиная с десяти утра. Дороги у нас не такие как в Германии, сам видел, поэтому о точной встрече за сотни километров у нас не договариваются.»

Лангер сомневался, стоит ли благодарить за сведения, но дядя Вилли, видно, поняв нерешитеьльность племянника, отрезал : «У тебя сутки для того, чтобы все организовать и убраться отсюда. Не советую возвращаться в Виндхук позднее девятнадцатого числа – тебя будут искать, и я лично стану помогать в поисках. Я тебе оказываю услугу в обмен на другую, более важную для меня. Я хочу продлить нынешнее состояние вещей хотя-бы на полгода, мне не хочется уже покидать эту землю. Меня нигде не ждут, даже в моей Германии.» Дядя и племянник встретились надолго глазами. «Постарайся. Ты проверишь себя, на что ты годен, а со своих хозяев, возможно, снимешь головную боль. Правда, судя по тому, что происходит в вашем раю, у вас скоро будут иные заботы…»

Засветился голубой пояс вокруг Вандерберга, от чего массив гор, окружавших полукольцом Виндхук, отдалился, а потом с разгоравшимся голубым свечением стал приближаться скачками, нависая над городом.

rolf_steiger @ 2019-08-10T23:51:00

2019-08-10T20:51:18Z

Falkenstein.

Потемневшая икона в церкви св.Урсулы

Мысль о старом заклятье не отпускала меня после приключения на Альт-Кёниге, и особенно усиливала тревогу в моей душе встреча со старой женщиной, растаявшей на моих глазах столь удивительным образом. И ее предостережение о том, чтобы я вошел в башенные ворота, не встретив никого. Я, как мне помнилось, вступил под сырую мрачную каменную сень, где , сделав шаг, увидел появившуюся с другого входа одновременно со мной женщину. Я даже был уверен, что поприветствовал ее, когда она миновала меня..

Навязчивая дума о нарушении обещания полностью овладела мной. Я решил, как только высвободится день, снова пройти под аркадой рыночной площади перед воротами в надежде разыскать выход из беспокойства, теснившего мою грудь. По ночам одолевало видение бешеной пляски огненных лисиц, обступавших меня непреодолимым хороводом, всякий раз как я закрывал глаза. И отдавался в ушах мой собственный возглас тогда, на склоне : «..Урсула ждет тебя..»

Громада Таунуса нависала над Франкфуртом, подавляя его сильнее, чем небоскребы в Bankenviertel. Многие улицы, направленные на север, словно сходились в темневшей стене гор, и однажды я был поражен видом незначительной улочки, на которую меня как-то занесло любопытство – узкий проход, будто прорубленный в толще двухэтажных домов, закрывался как непроницаемым занавесом, повешенным высоко над домами. Приглядевшись, я узнал чудным образом приблизившийся ко мне южный склон Альт-Кенига и то самое светлое пятно, вибрировавшее среди темно-голубой мглы..

Меня неодолимо тянуло к зеленым склонам Оберурзеля. Снова раз за разом я поднимался из города по прямой, как стрела, Фридбергер Ландштрассе, к сторожевой заставе и от нее поворачивал налево. И достигнув края города, не решаясь далее перейти Нидду, гулял по дороге, обвивавшей склоны высоких холмов...

Идя к Беркерсхайму, я оказывался на открытом месте, с которого как на ладони распахивалась живописная долина Нидды. Но мой взгляд был направлен на разбросанные у подножья гор крохотные дома, среди которых возвышался белый шпиль…

Приглядевшись, я едва различал дрожавшие контуры, которые от пристального рассмотрения расплывались и растворялись в лучах солнца. Краски долины менялись поминутно – утром она была желтой, с течением дня зеленела, а с заходом солнца за бастион Альт-Кёнига на долину падали синие тени. Погасавшее солнце превращалось в тонкую ярко-красно-желтую линию, окаймлявшую очертания гор, а тени расползались и постепенно накрывали долину. Граница тени очерчивалась внезапно светлым пунктиром и, захватывая долину, разжигала озерца теплых огоньков. Пропадал белый шпиль, а уставшим глазам все еще чудились смытые очертания.

В одну из ночей меня разбудил тихий шорох за окном. Встав к нему, я увидел как с огромного платана, закрывавшего улицу, оторвался лист. Легкий хруст раздался в тишине моей комнаты. Лист, очутившись на свободе, завертелся будто в налетевшем порыве ветра, и, кружась, описывая сложную траекторию, полетел прочь. Я проследил, где он упал. После этого видения я не смог более заснуть. Одевшись, я вышел из дому, не ведая о своих намерениях…

Странное желание потянуло меня вверх от красного собора к заставе с башенкой..

Незаметно для себя я оказался перед входом в туннель станции «Франкфуртер Берг». Не раздумывая более, я опустился в туннель и, очутившись на его выходе на другую сторону, направился к Бонамесу по непривычно пустынной дороге. Лишь одна машина встретилась мне.

Войдя в Бонамес, я выбрал направление к Боммерсхайму, перешел через трамвайные пути и, вместо обычного маршрута, свернул к Ридбергу…

Альт-Кёниг то высился надо мной, то пропадал в зарослях высоких кустов и рощиц, обступивших дома. Поднявшись к Ридбергу, я пересек его и очутился на западной его окраине. Отсюда я хорошо уже видел чуть приблизившийся белый шпиль. Таунус с этого бока растянулся и не казался мощным спрессованным бастионом. Левое плечо горы, скрываемое при обзоре от Беркерсхайма, уходило далеко на запад и терялось, повернув окончательно на север.

Я размеренно двигался вдоль трамвайного пути, начинавшегося в Эшерсхайме и раздвоившегося в Saendelmuehle.

Трамваи уже пробудились - мимо меня с приглушенным грохотом пронеслись несколько двухвагонных поездов в обоих направлениях. Я был совершенно один на дороге. Метрах в ста впереди ее пересекли двое на роликах и исчезли за поворотом.

У остановки «Stierstadt» я, миновав рельсы и пропустив несколько машин, вступил в крохотный городок. Через едва ли полсотни шагов моим глазам открылась узкая прямая как стрела улица. Осматриваясь на ней, я увидел, как далеко внизу, почти у самых моих ног, вырастают в розоватом отсвете крохотные небоскребы. Между стенами улочки, они чудились дивными цветами на клумбе под домом...

Дальнейший мой путь оказался совсем легким – через гору, за которой скрывался парк, к оживленной трассе. Дорожный указатель «Altes Zeughaus» означал, что я уже находился в Оберурзеле…

Городок просыпался: от уличного прилавка к лавке на первом этаже миниатюрного, по обыкновению двух-, реже - трехэтажного домика, в другие, побольше, магазины без всякой суеты переходили люди. Разливался шум от разговоров, тихого треска шин притормаживавших автомобилей, из которых выглядывали полные хлопот лица. Бродили неспешным шагом туристы, в основном пожилые. Направлявшиеся далее, в Alte Stadt, будто один за другим затягивались во внезапно раскрывавшемся отверстии, хватавшем неосторожных. Через несколько минут я тоже был проглочен этим отверстием и перенесен в другое пространство.

Передо мной, как и тогда, распахнулась старинная рыночная площадь, отгороженная аркадой с прохладными сумрачными сводами. В этот час аркада была пуста.

Не заходя под своды, хранившие призрак старой женщины, на этот раз в полном одиночестве, я добрался до каменных ворот, перевитых источавшими прелый запах балками почерневшего дерева.

Я стоял перед зиявшей чернотой прохода, открытой растворенными настежь такими же почерневшими массивными деревянными воротами. На меня волнами шла неторопливая ночная застоявшаяся сырость. Я раздумывал, пройти ли мне к церкви с белым шпилем через ворота или по боковому переулку. Сделав шаг вовнутрь, я вдруг отчетливо услышал эхо, точно в дальнем углу шаркнули стершейся подошвой.. Колеблясь, я попробовал шагнуть дальше, наступив на выщербленную тяжелыми воротами полосу. И снова раздался шаркающий звук, уже сильнее.. Я отступил на один шаг назад – никакого эха, еще на один – то же самое. Выбравшись из-под сени ворот, я свернул налево.

Переулок между глухими, грубого камня, стенами описывал крутую петлю, охватывая ворота и ведя далеко за ними вправо. Петля оборвалась внезапно - передо мной на возвышении, среди низкорослых фахверковых обжитых домов, возник белый шпиль. Сначала я увидел острие, рассекавшее голубое пятно среди вершин деревьев, и только затем опустил взгляд на здание из темно-серого камня...

Металлическая, обитая шипами, дверь церкви святой Урсулы легко подалась моим рукам. Меня поглотила притаившаяся под высокими сводами тишина. Ни одна живая душа не нарушила моего взгляда в пустынном помещении. Оглядевшись в полутьме, я приблизился к алтарю, заглянул в него. Но мое внимание сильнее привлекли потемневшие иконы, висевшие по обе стороны алтаря. Их насчитывалось четыре - по две с каждой стороны..

Сюжетом икон послужили эпизоды жизни святой Урсулы. Картины, судя по стилю и потемневшей темпере, были выполнены в традиционной манере, со множеством фигур, вероятно, относившихся к местным значительным персонам. Но перед самой последней, с дальнего от входа края, я задержался надолго.

В центре стояла женщина в простом платье, с распущенными волосами и сложенными на груди ладонями. Справа и слева расположились группы людей, лицами обращенными друг к другу. Руки почти всех их указывали на женщину. Я смог догадаться, что окружавшие поражены смирением святой, тем, что она вынудила их совершить что-то против их воли. Но я продолжал вглядываться в икону и вдруг обнаружил второй план.

Встав почти вплотную, досадуя на недостаток света, я продолжал исследовать картину. Она вдруг стала трехмерной, раздалась на необычайную глубину. Я увидел разворачивавшиеся там сцены. Они были выписаны с тщательностью, напоминавшей мне Ван-Эйка с его отделыванием мельчайших деталей на заднем плане, таких, что можно было разглядеть пуговицу на одежде. Так и тут – в глубине собирались группы людей, занятых работами на земле, переносивших и перетаскивавших предметы, строивших.. По очертаниям строения было похоже, что художник запечатлел строительство самой церкви. И еще одна загадочная фигура заворожила меня..

Вдали ехал рыцарь в полном вооружении. Шлем его пересекала светлая полоска и, лишь всмотревшись до рези в глазах, я разглядел, что это была повязка поверх шлема. За рыцарем высился темный силуэт, похожий на камень, на вершине которого стоял светильник. А еще выше, чуть впереди рыцаря распластал крылья сокол. Птица была выписана с удивительными подробностями – я даже сумел различить перья на окантовках крыльев и выставленные когти, точно сокол нацеливался на близкую добычу..

Скачущий за соколом рыцарь со странной повязкой поверх забрала не отпускал мое воображение и после того, как я неслышными шагами вышел из церкви.

rolf_steiger @ 2019-08-10T23:48:00

2019-08-10T20:48:56Z

… Стена начиналась у самых ног и росла по мере, как опускалась шедшая вдоль нее дорога. Сама стена тянулась на сотню метров, и высокий человек мог без труда, встав на цыпочки, достать обеими руками ее верха.

… Юрий медленно шел вдоль черного гранитного зеркала, испещренного непрерывными белыми строками во всю высоту – от верха до самой травы в основании… Множество людей двигалось по ту сторону букв, как в близко-недоступном параллельном мире. Внезапно стена исчезла – неизвестный человек, стоя у самой стены, закрыл от посторонних глаз самое дорогое для него имя..

…Юрий сделал длинный шаг и снова имена, когда-то бывшие людьми, нескончаемой чередой повели его –.. John Martinez, James Mildred...

Юрий почувствовал вторжение в свое одиночество, обернулся и увидел в метре от себя немолодую, невысокую женщину с очень сухими глазами. Белоголовый мальчик лет шести тянул и тянул ее осторожно за руку. Юрий тихо обошел, не нарушив ее взгляда…

И опять имена, имена…

Яркая вспышка солнца, отразившись от плиты, ударила Юрию в глаза. Он стоял и не мог двинуться дальше, совершенно ослепленный. В глазах, внутри них, висели огромные все выжигавшие письмена. Юрию чудилось, что он мог прочитать их, но жар букв был нестерпим…

Казалось, прошли часы, когда Юрий смог снова увидеть белые строки. Солнечный луч исчез, растворившись в нагретом черном камне.

…Юрий брел по выбитой миллионами ног траве парка, раскинувшегося между портиком с большим задумчивым человеком из белого камня и колоссальной опрокинутой чашей Капитолия.. Странное, давно не испытываемое ощущение охватило его : он был необычайно высокого роста - вровень с обелиском справа. И одновременно он различал себя далеко внизу, крохотной черной точкой. Живой точкой среди множества других живых точек…. От этого раздвоения у Юрия закружилась голова, и ему стоило усилия, снова стать самим собой. Резко остановилось и снова дико заколотилось сердце – Юрий присел на ближайшую скамейку.

Он выкурил несколько сигарет, посидел, но тревога не покидала его... Не опустевшая и наполовину пачка Marlboro полетела в урну, и Юрий направился к машине.

Ford Escort стоял припаркованный на West Capitolian street перед небольшим уютным особняком. Юрий уже не спеша устроился в кресле машины и нескоро закрыл дверь – воздух в Washington, D.C., в конце сентября 1997 года был мягок, прозрачен, пропах можжевельником и сухой сосной, совсем как в Крыму. Слабый треск цикады вытеснял запахи.

Юрий повернул ключ и тронулся в дальний путь, в Providence.

Ровно гудел мотор. Юрий успокаивался с каждой милей, ложившейся под колесо… Солнце не выдерживало гонки и обессиленно клонилось к кромке леса, нескончаемо бежавшего вдоль Interstate-95. Вот оно задело вершины деревьев, застряло в них, и через полчаса лишь тусклая багровая полоса окаймила лес...

Недалеко от Филадельфии Юрий понял, что сбился с пути – багровый бордюр бежал такой же бесконечной полосой, но уже слева...

Заехав на крохотную парковку перед скудно освещенным мотелем, Юрий достал карту – так и есть: он пропустил поворот с петли 95-й... Он захотел покурить и выругал себя за зря выкинутую пачку. Вылезать из машины за сигаретами было лень. Юрий снова чертыхнулся, завел мотор и двинулся в сторону потерянного им пути.

Теперь он ехал очень быстро - совсем не было желания ночевать по дороге – и через полтора часа увидел море огней за темной глубокой полосой. George Washington bridge. Обычная суета у Toll’а.

Машина неслась в полуосвещенной бетонной котловине между домами под грохочущими эстакадами, сливаясь то с нараставшим потоком других машин, то в одиночестве, и с трудом Юрий углядел крохотный щит над дорогой – “New England”.

Наконец и заправка на границе штата New York, где он всегда останавливался и заливал полный бак.

После нее, не проедешь и 5 минут – как возникнет щит справа Connecticut welcomes you. А там уже только 3-4 часа...