: Блаженны алчущие и жаждущие правды
В этом году - как характерно, что именно в этом - на Пасху будет полукруглая годовщина смерти протопопа Аввакума, самого любимого моего деятеля церкви.
Жаль, что люди нашей эры не живут по несколько столетий, как патриархи ветхозаветных времен - сейчас протопоп Аввакум нам очень нужен, потому что он был страстен, а страсть, как мы помним, владычествует над мирами. Нужен человек, который имел одну-единственную страсть - к правде, и которую утолял всю жизнь; человек, с которым не случилось, видимо, кризиса семи лет, в результате чего полностью отсутствовала перегородка между головой и речевым аппаратом; человек, который всю жизнь говорил правду в лицо, наотмашь, всем, кого видел, - своей пастве, царям, скоморохам, умалишенным, военным начальникам, своим палачам, говорил размашисто, без всякого стеснения, совершенно не интересуясь последствиями этих речей; человек, которого не заставили замолчать ни ссылкой, ни пытками, ни нищетой, ни тюрьмой, ни смертью детей (которых он вопреки средневековым традициям любил), которого пришлось сжечь, чтобы наконец заткнуть, потому что все другие способы были исчерпаны. А он даже после смерти не хотел молчать, написал свое житие, чтобы мы и через триста с лишним лет чувствовали хмельное обаяние этого безумной страсти.
Как же он нам сейчас нужен. Он был сейчас не смолчал так, что у этих тварей разорвало бы барабанные перепонки.
В этом году - как характерно, что именно в этом - на Пасху будет полукруглая годовщина смерти протопопа Аввакума, самого любимого моего деятеля церкви.
Жаль, что люди нашей эры не живут по несколько столетий, как патриархи ветхозаветных времен - сейчас протопоп Аввакум нам очень нужен, потому что он был страстен, а страсть, как мы помним, владычествует над мирами. Нужен человек, который имел одну-единственную страсть - к правде, и которую утолял всю жизнь; человек, с которым не случилось, видимо, кризиса семи лет, в результате чего полностью отсутствовала перегородка между головой и речевым аппаратом; человек, который всю жизнь говорил правду в лицо, наотмашь, всем, кого видел, - своей пастве, царям, скоморохам, умалишенным, военным начальникам, своим палачам, говорил размашисто, без всякого стеснения, совершенно не интересуясь последствиями этих речей; человек, которого не заставили замолчать ни ссылкой, ни пытками, ни нищетой, ни тюрьмой, ни смертью детей (которых он вопреки средневековым традициям любил), которого пришлось сжечь, чтобы наконец заткнуть, потому что все другие способы были исчерпаны. А он даже после смерти не хотел молчать, написал свое житие, чтобы мы и через триста с лишним лет чувствовали хмельное обаяние этого безумной страсти.
Как же он нам сейчас нужен. Он был сейчас не смолчал так, что у этих тварей разорвало бы барабанные перепонки.