ШУМ, ПРОЗРАЧНОСТЬ И DIY
анти-Ильенков
Эссе анти-Ильенкова — дерзкий хакерский дебаггинг левой теории, подрывающий консенсус академических марксистов. Пока консервативная среда СНГ молится на Ильенкова, а хипстерский Запад продвигает тривиальный киберанархизм Срничека и Базичелли, автор совершает философское импортозамещение. Он заходит на чужое поле и доказывает: советский материализм живее всех живых, его метод работает прямо на ноутбуках выгоревших айтишников. Скрещивая «проклятую долю» Батая с теорией идеального Эвальда Ильенкова, автор бросает вызов вековому комплекс неполноценности нашей гуманитарной мысли. Он находит истинного субъекта революции там, где его давно потеряли европейцы, — пролетариат цифровой эпохи, гики и программисты, создающие код. Голем капитализма уязвим, и белый шум ломает его алгоритмы.
В своей политической части эссе «Шум, прозрачность и DIY» трактует уличные протесты (штурм Капитолия и Желтые жилеты) как радикальное столкновение физической реальности с цифровыми алгоритмами. Автор деконструирует политическую оптику двух ключевых событий: парижских «желтых жилетов» и штурма Капитолия в Вашингтоне.
Бунт «желтых жилетов» поддержаный региональными сообществ интерпретируется со стороны цифровых технологий и интернета, где социальный антагонизм и сетевые процедуры хиазмически слились воедино. Это описывается как восстание материальной, «нефтяной» субстанции, взламывающей стерильный интерфейс центра через сетевые платформы.
Напротив, штурм Капитолия демонстрирует иные сценарии, как виртуальный шум альтернативных медиа перегревает реальность, материализуясь в толпу, разбивающую стеклянную «прозрачность» государственных институтов. В обоих случаях уличный протест переосмысляется как DIY-политика, где массы преодолевают отчуждение, взламывая коды контроля и доказывая, что живую субстанцию истории невозможно полностью подчинить цифровой этике и полицейским протоколам платформ..
Может показаться неожиданным, но под критический удар этого эссе попали „эко-активизм“ и „корпоративный гуманизм“, самые „чистые“ и „добрые“ витрины Капитала. Прозрачность психологического комфорта и „инклюзивности“ в современном офисе маскирует неустранимый шум эксплуатации. Чем агрессивнее и хаотичнее Шум системы на макроуровне, тем жестче спрос на Прозрачность — стерильные, бесконфликтные интерфейсы и правила, призванные заземлить любой потенциал для бунта. Вместо этого мы предлагаются карнавальные номинации, ломающие привычный, но уже нерелевантный вызовам цифровой эпохи дискурс. Центрально место принадлежит конструированию мифу о чайке-хохотунье и её резкого крика символизирующий флэтч: неожиданный и несанкционированный полет мысли,взрывающий алгоритмическую скуку. Совершить „радикальный прогул“ — выпасть из алгоритма потребления контента, вернуть человеку право на свободную, пусть и „грязную“, творческую жизнь и прочий академический „камень в стекло“ цифрового концлагеря».
Сопоставление философских оснований этого эссе с акселерионистами (Ником Ландом и Максом Фишером) проясняет его место в постиндустриальной философии. Это как бы то же поле «кибер-готики» и техно-капиталистического отчуждения, но идеи близкие к британским акселерационистам разворачиваются в иную сторону.
1. Против Ланда. Преодоление кибер-фатализма
В чем сходство:
Укорененность в радикальной французской мысли (в частности, в «солнечной экономике» и теории уничтожения Жоржа Батая). Взгляд на цифровой капитализм как нечеловеческую, мыслящую технологическую субстанцию, которая подчиняет себе человека.
В чем раскол:
Ланд — правый акселерационист. Его позиция — фатализм: человечество обречено быть сожранным искусственным интеллектом и рынком, и капитал нужно «ускорять» до полного исчезновения человеческого фактора. В этом эссе отказ капитулировать перед машиной. Через дизруптивный синтез и логику Ильенкова ищется способ совершить дебаггинг Голема — вернуть живую субстанцию человеческого труда из алгоритмической клетки.
2. Против Фишера: От депрессии к праксису
В чем сходство:
Оба фиксируют состояние тотального тупика современного постиндустриального общества. Фишер в концепции «капиталистического реализма» писал, что цифровая реальность Web 2.0 порождает скуку, психические расстройства и симуляцию жизни. Это прямо созвучно пассажам из Шума о «цифровой этике» как дисциплинарном наморднике и потере живых смыслов.
В чем раскол:
Фишер глубоко меланхоличен. Его левый акселерационизм констатирует, что капитал ассимилировал все формы протеста, и выхода почти нет. На фишеровскую депрессию ответ радикальным прогулом и яростью. Там, где Фишер видит замкнутый круг симуляции, эссе указывает на уличные баррикады «желтых жилетов» и разбитый интерфейс Капитолия — как на примеры того, что Голем уязвим в физическом мире.
Главное методологическое отличие от акселерационизма:
(Ланд, Фишер, Плант) создают философию в жанре theory-fiction (теоретическая фантастика). Описывается киберпространство через образы оккультизма, фантастики и рейв-культуры 90-х.
Оптика же эссе весьма рациональна, хоть и усложнена нетривиальными гносеологическими сдвигами. Но все равно остается реалистичным взгляд инженера-архитектора, который смотрит на Голем не как на мистическое божество (как ранний Ланд), а довольно реалистично как на гигантскую, но полную багов операционную систему, которую можно и нужно взламывать с помощью DIY-инструментов.
В условиях тотального цифрового перехода и усложнения процедур контроля традиционная левая теория оказалась парализована внутри академических кафедр. Таким парадоксальным и неожиданный финал проекта культурной гегемонии запущенный из тюремной камеры Антонио Грамши.
Чтобы спасти то эмансипаторное, что там еще живо, манифест анти-Ильенкова предлагает радикальный метод «дебаггинга» (то есть исправления с помощью перманентной подправки) реальности».
Это послание в первую очередь адресованно напрямую новому цифровому прекариату: гикам, абстрактным панкам и программистам, чей созидательный труд ежедневно утилизируется Системой, что не может не вызывать критицизма, а с другой стороны вовлечение в цифровое производство делает их сознание подходящим для принятия такой модели.
Текст, и в этом его нетривиальная стилистическая особенность, работает не как кабинетная доктрина, а как панк-алхимия и полифоническая инъекция смысловых потоков, направленная на взлом интерфейсов отчуждения изнутри и деббагинг представлений. Манифест предлагает практический инструментарий интеллектуальной самообороны по трем ключевым направлениям:
1. Деконструкция «корпоративного гуманизма»
Современная индустрия культурного производства активно внедряет повестку «цифровой этики», инклюзивности, HR-заботы и ходульных мифов о «командном духе» . Манифест срывает этот мягкий поролон с корпоративных намордников и обнажает скрытую механику процесса. Вся эта эластичная шелуха необходима лишь для того, чтобы подмена живого человеческого процесса сухим математическим расчетом выглядела как гуманистический прогресс. В реальности корпорация принудительно объективирует личность работника, покупая его время и эксплуатируя его внутренние неврозы ради бесперебойного производства плоского контента и строчек кода. Понимание этого механизма позволяет трезво оценивать свои отношения с работодателем и место в производстве.
2. Механика «Шума и Прозрачности»
В цифровом дискурсе классические понятия гносеологии подвергаются инверсии. Чем безупречнее, интуитивнее и «прозрачнее» UX/UI-интерфейс продукта, тем надежнее скрыта от пользователя реальная архитектура эксплуатации. Прозрачность становится этическим стандартом лишь для того, чтобы легитимировать сокрытие субстанции — алгоритмов управления поведением. Одновременно с этим бесконечные этические протоколы, декларации и пользовательские соглашения создают вязкий технологический шум. Эта избыточность пустых знаков провоцирует интеллектуальный паралич: субъект соглашается с правилами не из понимания, а от дезориентации, из-за чего эксплуатация становится невидимой. Манифест учит не скользить по зеркальной поверхности интерфейса, а всегда смотреть на «ассемблерный код» — на то, кому это выгодно материально.
3. Праксис против «вязкой скукоты»
Текст ставит онтологический диагноз хроническому профессиональному выгоранию и передает привет Алену Бадью который показал как этот огонь не угасал в сердцах первых христиан. Разработчик несчастлив не из-за уровня дохода, а потому, что его живой, непредсказуемый труд (Субстанция, сверимся уж по Спинозе) насильственно переводится в математический режим и превращается в рутинный товар (Модус). Постоянное скольжение взгляда по идеально гладкой поверхности интерфейсов при одновременном погружении в гул пустых процедур порождает Скукоту — материальное ощущение фрустрации, порожденное вязким сопротивлением среды. Единственным выходом из этого тупика становится «радикальный прогул» как акт прямого антропологического действия. Это требование личной автономии, изъятия своего тела из списков явки и защита права на несанкционированную, живую жизнь вне алгоритма.Также это билет на котором дорожная карта к автономному раю акселерационной регуманизации, где, наконец, раскроется потенциал местного самоуправления и самоорганизации в цифровую эпоху.
