Опять не обошлось без гесперид , без их острот в легчайшем разговоре, и золотое яблоко горит под чернью неба и над чернью моря, и слаженное пение цикад, и легкий запах, кажется, лимонный, но если в мире есть волшебный сад, то есть и страж – стоглавый и бессонный.
И девушки. Их было три иль семь, шалуньи, безотцовщина, гулены, отец неведом, он исчез совсем – как не было – еще во время оно. Их матерь – Тьма. Прошу иметь в виду – тьма многое девчонкам позволяет, и в том саду, в легендах как в бреду, хоть три, хоть семь – они еще гуляют.
Волшебный сад. Хранилище утрат. Там живы все – и боги, и герои, И золотые яблоки горят, и гибнут люди под стенами Трои, Из века в век среди легенд и вер любовь жива во тьме любого сада. Когда-нибудь еще придет Гомер и вспомнит все. И станет Илиада.
Тогда в саду бессмертных гесперид, дежурный стражник, ощетинив шкуру, сквозь тысячу клыков проговорит – литература про литературу. Ты прав, дружок, ровесник гесперид, твой аппарат легко поживу чует. Но яблоко над полночью горит. И сад цветет. И девушки танцуют.
Приснился как-то фильм про гражданскую войну. Советский истерн. Черно-белый, точно и хорошо снятый, в духе Жалакявичуса. Сибирь, конец гражданской, маленький городок, вокруг рыщет банда самого неприятного свойства – что-то вроде типичного контингента барона Унгерна, только не дошедшего до собственно Унгерна. Готика. Местная советская власть сидит в старой крепости – такая итальянская кирпичная «звездочка» времен освоения Сибири – и сил у нее, у власти, то есть, а не у звездочки, только удержать эту крепость и чуть-чуть прилегающее жилье. Но они прекрасно понимают, что если попрут – не удержат они городок, со всеми последствиями для жителей.
Так мало этого, злосчастная советская власть еще и осаждаема какими-то безумными происшествиями: тут командир гарнизона застрелился от несчастной любови (к полному изумлению всех, включая предмет любви, как-то не подозревавший не только о силе страсти, но и о самом ее существовании), там пропала дрезина, тут скандалы и драки какие-то на ровном месте, там красноармейца зарезали – и ничего с тела не взяли, даже оружия, телеграфную линию режут бесперечь, а вот здесь у крестьян удобрения подмели – кому мог даться этот навоз?Из леса выходит и сдается один из местных белых командиров – и ясно совершенно, что сделал он это, потому что в тюрьме безопаснее...
В общем, как бы пока ничего не рухнуло, но, события есть, а откуда они взялись – непонятно. Замечательная такая клаустрофобическая атмосфера. И в довершение всего, приходит сообщение, что у них на территории может оперировать белая разведка в лице какого-то особо опасного их фигуранта. Только их не хватало.
На какой-то стадии, упрчека (в исполнении Даля) – по профессии военврач и человек на этой должности случайный (то есть, как бы, красный, но оказавшийся в этом месте и на этой должности примерно как товарищ Сухов), осознает, что что-то у них в городе хранится важное, но противник не знает, где оно – и что есть у них в гарнизоне вражеский информатор, и, кажется, не один. Так что прибывшего нового командира гарнизона (к полному его ужасу) уговаривают изобразить того самого белого разведчика, как бы внедрившегося в гарнизон (пользуясь тем, что того разведчика никто никогда толком не видел).
Впрочем, краском (в исполнении Филиппенко) быстро приходит в чувство и очень убедительно эту роль играет, вот просто сантиметр в сантиметр, откуда что взялось - так что информаторы сами на него выходят, и банду он заманивает в ловушку (бандиты ему тоже верят, но они там разложились до потери любого облика и их даже желание взять куш уже не очень удерживает, так что заманивание требует большого мастерства), а также разъясняется превеликое множество происшествий – от самоубийства до мелких краж… но параллельно необъяснимым образом случается ряд военного свойства неприятностей и документы, за которыми все охотятся – гибнут.
Трава удерживает почву, грибы проводят сигнал, деревья строят микрорайон, обеспечивают доступ к воде, кто опыляет всю цепочку? – да только что пролетал туда, где светило варит бульон, питающий всё, везде –
а зачем кому-то (даже тебе) нужны слова – совершенно низачем не нужны, не выходит даже путного щегольства (как у павлина), а тем более – веселого волшебства (как у врановых), перевод глюкозы, расход вещества и полезной длины волны.
А потом на неизвестном дне в череде неизвестных дней вдруг видишь море в открытом окне – откуда что сбылось? где Врубель рисует злую луну и гроздь облаков над ней, а Киплинг пишет «в Ботани-Бэй идет контейнеровоз.»
(Каталог названий, цвета и линий, шанс учесть тот шторм, что включает «синий», схемы расстояний, пропорций, имя этих роз, полихет, актиний, и всего того, что сейчас застынет на краю языка, как пламя и эпифит, рой эфемерид посредине мая, только прикоснись и оно растает и стечет обратно по черным сваям, но Адам приходит и говорит.)
И текст разворачивается внутри, и коре насвистывает: «смотри, это – круглое, серого – раз, два, три, это – длинное (просится в словари): луна, контейнеровоз».
ххх А пение помня как муку, хрипеньем взрывая нутро, шарманка играет разлуку на площади возле метро. Окрестного люда обманка весь каторжный день напролет шаманка, цыганка, шарманка из прошлого века поет. Зачем – говорит – разлучаться, в разлуке без радости жить? Не лучше ли нам повенчаться – друг другом – хрипит – дорожить? И внемля базарному звуку, ты слышишь, как будто вдали шарманка играет разлуку на всех перекрес тках земли. Скрипит, громыхает, играет уже не жива – не мертва, тебе, дураку, повторяет забытые эти слова. Есть музыка в небе и в море, – и нежность вблизи и вдали, разлуки страданье и горе, и вечная жажда любви.
Сегодня в аэропорту города Хобарта щеткохвостый поссум (он же лисий кузу) каким-то образом забрался в секцию мягкой игрушки сувенирного магазина и мирно гнездился там, пока не был обнаружен органолептически (к вящему удовольствию окружающих).
Где-то в конце прошлого тысячелетия в Австралию приехал Евгений Евтушенко. Представлял свой новый роман, с аккуратным названием «Не умирай прежде смерти» – о путче 1991 года. Самое подходящее для того место – юго-восточное побережье Австралии, релевантней только Антарктида.
А у нас что-то было плохое настроение, и как раз на следующий день мы воспользовались верным средством: отправились поднимать его в зоопарк Таронга (тогда один из трех в Сиднее, а ныне один из шести). И поскольку зоопарк со вкусом занимает целый мыс, поплыли на пароме через Сиднейский залив прекрасным солнечным днем. И все было хорошо. И в зоопарке, как всегда, казалось, что постоянных обитателей больше, чем посетителей, и располагались эти обитатели вольготно и просторно, так что порой услышать их было легче, чем увидеть (а порой дорогу нам пересекала австралийская фауна, не имеющая высокого статуса зоопарковой, но, тем не менее, ищущая, где бы тут подкормиться – сорные куры, например).
Добрались мы до павильона ночных животных. Они тоже содержатся в как бы естественных условиях – во мраке, слегка подсвеченном синим. Поэтому некоторые сразу заявили, что ночных животных от ночных же кустов и трав отличить не могут, и отправились на солнышко покурить. А переводчик П., оставшись внутри, стоит себе и рассматривает поссума-летягу: тот висит себе на ветке в свернутом (по горизонтали) виде и выглядит как растущий из ветки роскошный меховой хвост без всяких признаков обладателя. И вдруг слышит за спиной: «Боже, а это еще что?» По-русски, естественно. Переводчик П. радостно объясняет, что это не что, а поссум, то есть, кускус, летающий, крупный, просто спящий и потому заархивированный и что хвоста там на самом деле сантиметров тридцать от силы, а все остальное – сам поссум. Плюс летательная перепонка. Судя по междометиям, перепонка аудитории как-то не понравилась.( Collapse )
А отчество мое лежит в Индийском океане, флуоресцирует в ночи, пересыхает днем, и чайка чайке говорит в сиреневом тумане: "Смотри-ка, Юрьевна плывет... присядем отдохнем?"
О последовательности я к небу взываю кротко: Посылаешь картошку, так следом пошли селедку. Отвечает небо, не вмещаясь в окошко: Рогозуб не селедка? Так и батат не картошка.
Русалка плывет по волне голубой, озаряема крупной луной. Художник лежит под опорой моста, любуясь движеньем хвоста. Сменилась давно парадигма на дне, биология нынче в цене. Плавучим покойникам, радость моя, положены хвост, чешуя, двойное (в основе – железо и медь) дыханье, чтоб плавать и петь, способность питаться, желанье летать, отменные голос и стать. В реке (по причине оптовых смертей) становится больше детей, и скоро потянется клин под водой на юг, где планктон молодой качается щедро на плотной волне, для роста пригоден вполне. Художник рисует на глине маршрут – волны прочтут и сотрут… Он скоро и сам по кусочкам сплывёт (прибывает разлив что ни год) цепочку питанья делить с клыкачом… а Лермонтов здесь ни при чём, сюжет изменился и (тоже) сгинул на юг, его полихеты клюют, и рыба, встречая зубастых гостей, не знает, за что это ей. Когда возвратятся (нет, не волшебство), не вспомнят уже никого. А то, что поют – так, что плавится лёд… так кто ж на реке не поёт.
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. И чрезвычайно тому обрадовался.
– С учетом инфляции ваш вклад вырос в двадцать один с половиной раз. Желаете забрать или вложить заново?
Голос финансового советника так же бесцветен, как его внешность. Подвальное растение. Такие смотрятся полудетьми даже в пятьдесят. Впрочем, этому столько, на сколько он выглядит. То есть шестнадцать или семнадцать. Сын владельца, что поделаешь. Банковский клерк вместе с его возрастом реален. Сумма – нет. На нее можно не просто жить в изгнании, в Англии. На нее люди короля смогут всерьез вернуться во Францию и попробовать что-то изменить.
Клиент вдыхает масляный воздух и делает вещь немыслимую для себя-прежнего, до революции, до бегства, до тайного возвращения, потому что быть никем (нищим никем) – невыносимо: благодарит блеклую моль за помощь делу реставрации.
– Я республиканец. – отзывается моль. – Люди – свободны, равны и родня друг другу. Так есть. А это, – кивает он на столбики монет, – работа. И потом, у вас ничего не получится. Республика здесь навсегда.
Проще, чем горб украсть у верблюда, чем вычислить ход светил, проще, чем вымытая посуда (в кабачке, где хозяин выжига и зануда и, конечно, сроду никто ничего не мыл), проще времени, проще хора веществ, образующих существо, проще той рощи на месте собора (рощи до и после собора) – знание проще всего.
Клиент не знает, почему ему так нужно возразить, почему он вообще спорит с этой вещью... – Есть генерал Бонапарт.
– Бонапарт – это серьезно, – соглашается моль. – Для вас многое изменится. Инфляция замедлится. Начнут чеканить какой-нибудь бонапартдор. Английское золото потеряет в цене. Зато начнут работать долгосрочные вложения.
Эмигрант пытается перевести сказанное на хоть какой-нибудь из внятных ему языков. – Вы… – не обращаться же к нему республиканским «ты»? – хотите сказать, что он Кромвель, а не Монк? – Да, спасибо. – вздыхает клерк. – Желаете забрать или вложить заново?
Когда получили гражданство, а большего и не ждали, как раз пришло предложение, от которого нельзя отказаться: теперь она капельмейстер, управляет дождями, какой-то скользящий график, по-моему, два на двадцать.
И когда в тропическом Кэрнсе вода встаёт над бордюром и заполняет город по четырем переменным, опознаешь: Губайдулина, кажется, увертюра, и бежишь, пока над тобой не развернулась тема.
С учетом оркестровки – дома на высоких сваях, косые щиты деревьев, многослойные крыши, но там, где надежно и сухо, тебя все равно смывает, смывает и снова пишет, сдувает и снова пишет.
Поскольку музыка тоже – литература факта, звук станет плотью и костью, циклоном чая в стакане, приливом к луне и выше. Геккон с потолочной балки щелкает на три такта – начинает новую фразу, вызывает луну в тумане, в воздушно-капельной фазе.
На плоскогорье солнце, озноб, Незавершаемый сюжет, И на дороге – хронотоп, И в интернете связи нет, И только отходя ко дну Сквозь шар земной, сквозь толщу дня Смотреть летящую войну На полной скорости огня.
Друзья под Аделаидой заезжают на парковку… и тут им под колеса буквально несется индюк: шея багровая, перья дыбом, эталонный такой брундуляк, а перед ним – и от него – летит гоанна, на задних лапах, поджав передние и задрав хвост. И хотя у гоанны и пасть, и когти – сразу видно, кто тут нарушитель конвенции и мелкий разоритель гнезд, а кто – настоящий потомок динозавров, а не примазался.
Комитет по подготовке заявки на Олимпиаду-32 в Брисбене дал добро на реку Фицрой как на место проведения гребных гонок. Река Фицрой и правда прекрасна. Широкий разлив, плоское зеркало, почти нет волнения, хоть чемпионат по хождению по воде там устраивай. Проблема в том, что река, мягко говоря, обитаема (в настоящий момент – около 500 особей). И местное гребнистое население (двух-, трех-, четырех-, и периодически пятиметровое) порой весьма азартно относится к тому, что происходит на поверхности. В рассуждении поесть, например. Или вступить в отношения. Кроме того, совершенно непонятно, как отреагируют гребцы на проявление даже самого невинного интереса со стороны оного населения. Так что решение оргкомитета вызывает удивление – с другой стороны, напряженное внимание виду спорта обеспечено. И некий уровень драматизма. ( Collapse )
Боярыня Морозова любит гулять по утрам, где заливают розовым рассветную границу и, не описан прозою, летает небесный хлам – сойдет загадать желание или кому-нибудь присниться.
Механика мироздания, большие станки небес как тесто лепятся на бегу, на честном слове и дофамине, но с боярыни станется придержать очередной процесс и побыть вороною на снегу в этой большой картине.
У Третьяковки ветер сердит, ни лотошников, ни сигарет, мороженый «Рабочий кредит» теряет текст по крупице. Подпольщик из Вологды поглядит на пылающий снежный след и сложит палец к пальцу, салютуя безумной птице.
Бронзовая женщина, одетая не по погоде – холодновато в Симбирске для греческих нарядов – стоит на рыжем камне, чуть склонив голову, в одной руке книга, в другой – труба, смотрит туда, где должны лежать стылая чешуйчатая Волга, Императорский мост.
– Рассказывают, гуляща жёнка была, вот в этом виде и шлёндала – все сплошь видать – за то и окаменела, то есть, убронзовела, а на столб её уже власти поставили, в назидание… Не пилить же на цветмет.
Назидание получается сомнительное: женщина прекрасна пропорциональной красотой человека, отдавшего дань легкой атлетике. Тонкая ткань туники оставляет мало простора воображению. Смущает только выражение лица.
– Да она не в том смысле гуляла, ты на глаза-то посмотри, какая ж это гулящая? Она разбойница была, по Волге струги водила, ну а потом раскаялась, ушла в монастырь, за что и поставлен ей памятник. – В этом виде? – Ну а в каком? В чем гуляла, в том и поставили. Ткань-то дорогая, до сих пор видно.
Информанты, они как голуби – стоит задать вопрос кому-то одному, и ты уже в толпе, и площадь заполнена шорохом сизых крыльев.
Третья старушка, в отличие от первых двух, не в берете, а в очень теплой шапке-ушанке, и без вязания, но почему-то с ножницами.( Collapse )
Как судорогой сведены в сюжете и во времени: пойдешь зимой купить табак, проснёшься черти-где; там паровоз идет на ны, как будто мы Каренина, предтеча всех немых собак шныряет по воде,
в которой проплывает речь из городка Чугуева, в которой воспевает печь горящее в печи, и ход закрыт из альвеол историей чугунною, и ритм заклят на ореол, что ты ни бормочи.
Куда уносит груз лиса по-над горою лысою, где пограничный звук осел на приграничный дым, ведь все, что можно написать всегда уже написано – и так, и этак написать… и все равно написано… но не туда и не тогда и не про тень (простите, не про тех) – написано, любое время есть пробел – туда и сочиним.
В мае у нас были выборы – боролись за власть наши замечательные левые (лейбористы) и наши еще более замечательные правые (либералы). Предвыборная агитация осуществлялась с размахом – и с выдумкой.
И вот в Синих Горах сторонники либералов из числа крайней правой проявили изобретательность и сочинили лозунг: "Make Australia Happy, Put Labor Last" [Порадуй Австралию, лейбористов – на последнее место] (у нас же английское голосование, номерное, первый приоритет, второй приоритет). Ну лозунг как лозунг. Ну аллюзия на Трампа – так правые же, кого же им еще поминать? Проблема была ровно в одном: чтобы показать целевой аудитории этот замечательный текст, они арендовали электронные табло, обычно используемые для экстренного управления дорожным движением, и расставили их по всему серпантину, идущему сквозь Синие Горы. Вот так: ( Collapse )
Забубенная казенная, мотив как нож прихватив, беспардонная буденная идет как ночной прилив. Время ежится, сутулится, теряет авторитет – да, уже на нашей улице, и логики больше нет. И покуда лихорадочно стекают в лесок, в песок, персонаж в очках с тетрадочкой выходит наискосок, вот звезда стоит колючая, горит резной палисад… выжить, видимо, не получится – получится описать. А чечетка заоконная крошит и в нечет, и в чет, и считает, что законная, что историей подкована – а она опубликована, целиком опубликована и в тетрадочке живет.
