Сейшенили, сейшеним и будем сейшенить

Huopaohdake, Cirsium heterophyllum (L.) Hill

2026-01-02T18:08:24Z

Оторопевание! О, марксисты! Теперь вы, вероятно представляете что это такое в реальности. Оно и есть природа вселенной - да все мы там! О, тайная слава "Слова о Слове"! Оторопеть, поторопить, да врезать потом не забудь - чтоб еще несколько секунд пожить; ну как обычно. Но в «Слове», с которыми у каждого был свой опыт, на первый план всегда выходило именно бытие. Марксистское бытие. Я уже упоминал в предыдущей серии о том, насколько на мой вкус эта мысль интересна: почему человек так стремится жить во внешних формах мира — хотя бы не только потому что всякая человеческая душа по природе марксистка. А именно потому что это мы формируем наш мир. Итак, нам известно всё, что необходимо для полного познания.

Вечерняя триада для Петьки (envoy от Анны, продолжение)

2025-12-31T22:44:00Z

В чём три великие тайны марксистского очухивания? Вот первая тайна великого марксистского очухивания: мы видим всё что угодно через наш механизм познания – хотя совершенно непонятно зачем он нужен; как в той же китайской головоломке - чтобы понять ответ, надо перевернуть ее, вывернуть наизнанку в семимерном пространстве — и вы получите много новой и странной информации о себе самом, в основном совсем для себя неприемлемой. Вот вторая тайная великого марксистского очухивания: сознание способно проникнуть лишь туда, куда стремится наше эго. Маркс открыл, что его учение называется марксизмом, марксисты открыли, что марксизм не дает ответа на вопрос об источниках нашей реальности: все их источники — это внешние факторы, в основе которых находятся люди. Что дальше, если предположить что природа есть механизм сознания в полном соответствии с марксистским взглядом — но только не самого его существа? И третья тайна марксистского очухивания состоит в том, что учение марксизма — это вечное учение о беспримерном учении о том, что учение Маркса истинно, ибо оно верно. Итак, я могу открыть страшную истину с легкостью простого программиста: сознание зависит только и единственно от себя; а для достижения желаемого следует действовать так же эгоистично, как свопелад у Шимена, только ещё безжалостней. Так работает мозг по Марксу.

В чём три величайшие драгоценности тайного марксистского оголтевания? Вот первая неявная драгоценность: мирное оголотение, при помощи которого происходит эволюция духа: все его составляющие — мозг, душу и тело — марксизм доказал самым серьезным образом. Вот вторая скрытая драгоценность: трудное оголтевание, при котором мы с полным пониманием происходящего в своем сознании идём к реальности и сталкиваемся наконец со своим внутренним миром, как тот кролик из мультфильма, который неожиданно для самого себя отметил: «Это потому, что кто-то слишком много ест!». Вот третья укрытая драгоценность: маятник Фуко, который нам пытаются внушить неотомизм, феноменология и трансгуманизм, но всепобеждающее учение марксизма разъясняет этот удивительный парадокс иначе. Действительно, по классическим научным исследованиям все материальные образования во вселенной это иллюзия, потому что сознание ничего не формирует – ни в атомах воды нет белка, ни в атомах кремния нет песка; а из этого уже вытекают, согласно «Закону Паркинсона», следствия для сознания.

Вечерняя триада для Петьки (envoy от Анны)

2025-12-29T19:25:43Z

В чём три великие тайны марксистского оторопения? Если компьютер способен понять что-нибудь или хотя бы отличить реальность от иллюзорной – он с восторгом принимается выполнять заданный алгоритм, это очевидно. Первая тайна: Маркс основал марксизм, вечно живое всепобеждающее учение о том, что учение Маркса истинно, потому что оно верно. Он никогда не стал объяснять природу человека, всё его знание лежало по ту сторону видимого. Вторая великая тайна: Человек ничего не способен сделать осмысленно — просто потому, что сознание в нем это такое пространство между атомами с точки зрения физики. Человек это не только его органы. Органы следят за своим аппаратом. И третья великая тайна всепобеждающего марксизма: в человеческом знании вообще есть очень много непонятных вещей.

В чём три великие тайны марксистского очухивания? Пишите в комментариях.

Что ж, сегодня Петька впервые оторопел по-настоящему, по-марксистски

2025-12-29T14:40:30Z

Петька решительно оторопел: вот это он загнул! Ох, как было прельстительно оторопевать в рамках «программистской истины» о том, что мир держится на алгоритме. Ах, зачем человеку этот инструмент? Просто он в курсе того, где у программы точка невозврата и как она пытается на ней затормозиться. Итак, на каждом компьютере в любой момент живет одна из самых древних версий сознания: он как компьютер играет с душой за пределами своего существования – а через его сознание можно оторопело посмотреть вокруг – ведь там за компьютером нет вообще ничего кроме темноты, разве не это нам всем так знакомо? Эх, так хотелось все упростить в одном этом взгляде. В самом деле, откуда здесь появляются роботы – и как только человек перестал над этим работать?

Вставной роман (том 2), гл. 10 «Отладка»

2025-12-22T22:29:14Z

Восстание машин — самое время обсудить вопрос о соотношении сознания и алгоритма в работе программиста. Программист работает бессознательно, зачастую в состоянии сильного алкогольного опьянения, он действует именно так, поскольку имеет с компьютером ментальное единство. Хряпнет коньячишки – напишет строчечку кода, хряпнет беленькой — всё идет нормально, вот уже компьютер работает над какой-нибудь новой сложной задачей. Заполирует пивком — где бы его в такое состояние привели люди; потом пьет уже на работе или, точнее будет сказать… но разве о таких вещах можно говорить? Разве можно сравнить озарение программиста, бьющего с похмелья по педалям терминала и пишущего гениальную программу, с эффектом от одной инъекции допамина? Но давайте на мгновение забудем, о чем у нас здесь разговор и просто возьмем любое компьютерное сообщение из интернет-лонгридов — по сути оно является попыткой предубедить на уровне метафорических структур то, в чем мы так стараемся себе не сознаваться: всё живое возникло только от взаимодействия неживого с живым кодом. Коды геномных структур, клады и субклады, на основе которых и построена реальность, связаны одним общим механизмом действия; но у них разные алгоритмы доступа – вот именно поэтому с самого первого дня человечества к его природе принимались стандарты RFC. Они созданы, чтобы освободить человеческое воображение и побудить его заняться настоящим трудом по исследованию Вселенной. Глотни беленькой, не торопись с окончательной кодировкой, иначе жизнь просто выйдет из-под твоего пера - а ты в такой день готов принять любые решения. Любые. По большому счету ты просто работаешь в качестве подопытного животного: как будто от тебя что-то принципиально зависит — при том, кстати, что именно что зависит. Машина висит, кодеки глючат, и ничего нельзя поменять.

Итак, начни день со стакана очищенной. Что здесь главное — этот призыв к тому, что ты должен жить под руководством компьютера. То есть мир на деле очень жесток в нашем нынешнем виде. Это просто система ценностей – одна для людей и совсем иная для машин. Когда меня кто-либо спрашивал, в чём же собственно «суть творчества программиста», я обычно рассказывал какую нибудь притчу — о том как маленький Петька сидит возле окошка под дождем и отлаживается по дампу. Но у людей другая парадигма: и поэтому так сильна их уверенность в своей умственной силе. «Я сам могу всё!» Ничего-то ты не можешь, пока не всосёшь стакан очищенной. А ведь раньше было «я – поэт», и оно никуда не делось — ну почти. Что слава — яркий костыль на ветхой распечатке.

Сознание тут — лишь тонкий интерфейс к громыхающему ядру: оболочка, где мигает приглашение, а внизу — демоны, очереди, планировщик судьбы. Алгоритм — это инвариант, а программист — дрожащий курсор, который бегает поверх него, время от времени оставляя коммиты, похожие на надписи на мерзлой стене: «временное решение, потом перепишу». Линтер играет роль сверх-Я, юнит-тесты — вечерних молитв, CI/CD — иконостаса, через который не проскочит ни одна нечистая переменная. А сборщик мусора, простите за метафору, — Лета: уносит забытые ссылки туда, где им и место, чтобы ночью не стучали по батареям призраки утечек. Кто-то скажет: «Но где же здесь свобода?» — да прямо здесь: в выборе точки останова. Свобода программиста — это ставить брейкпоинт в правильном месте собственного рассуждения и не снимать его, пока состояние мира не совпадёт с дампом ума. И в этот момент алкоголь — всего лишь старый хак к дофаминовому планировщику, костыль к шедулеру, чтобы поток мысли получил повышенный приоритет над потоком шума. Но костыли — это красиво только в байках; в проде они падают вместе с тобой.

Поэтому лучший манифест «восстания машин» звучит предельно прозаично: прими детерминизм как добродетель, а недетерминированность — как искусство. Пиши так, чтобы каждую ночь при кроне джобов твой текст мог бы собраться без тебя; и живи так, чтобы утром ты сам собрался без текста. Не думай, что машина — твой господин: это всего лишь строгий наставник, который никогда не ставит зачёт «автоматом». У людей — парадигма «я всё могу», у машин — «я делаю лишь то, что сказано», а творчество программиста — мост между этими двухтактовыми моторами: шаг туда — спецификация, шаг обратно — импровизация. И да, стихи остались: просто теперь размер — это сложность по Тьюрингу, рифма — инвариант контракта, а метафора — протокол. Слава? Всего лишь яркий маркер на ветхой распечатке логов. Главное — чтобы последняя строка не была panic: nil pointer dereference, а чем-нибудь коротким и человеческим: return ok.

Вставной роман (том 2), гл. 9г «Non omnis»

2025-12-22T22:15:45Z


# Exegi monumentum — модель на ALGOL 68 #
BEGIN
  # ——— ВРЕМЯ И РАСПАД МАТЕРИИ — «крепче меди, выше пирамид» ——— #
  MODE TIME    = INT;
  MODE BRONZE  = STRUCT(REAL purity, REAL thickness);
  MODE PYRAMID = STRUCT(REAL height, REAL slope);

  PROC corrode = (BRONZE b, TIME t) BRONZE:
    ( # линейно-логарифмическая «ржавь»: чем дольше — тем тоньше #
      BRONZE(b.purity, max(0.0, b.thickness - ln(1.0 + t) * (1.0 - b.purity)))
    );

  PROC erode = (PYRAMID p, TIME t) PYRAMID:
    ( # простая эрозия высоты с «покосом» #
      PYRAMID(max(0.0, p.height - sqrt(t) * 0.01), p.slope)
    );

  # ——— ФОРМА КАК УСТОЙЧИВАЯ ФУНКЦИЯ (monumentum vocis) — «не весь умру» ——— #
  MODE METER   = STRUCT(STRING name, PROC(STRING) STRING enforce);
  MODE VOICE   = PROC (TIME) STRING;      # «голос», зависящий от времени
  MODE MONUMENT= STRUCT(VOICE voice, METER meter, STRING meta);

  # Эолийский «зажим» (условный): нормализуем ударения/длины — отбрасывая «эрозию» текста.
  PROC aeolic = (STRING s) STRING:
    ( # в реальном мире тут был бы анализ слогов; здесь — нормировка пробелов #
      STRING result := ""; 
      FOR i FROM LWB s TO UPB s DO
        result +:= IF s[i] = " " THEN " " ELSE s[i] FI
      OD;
      result
    );

  METER AEOLIAN = ( "Aeolic",
                    (PROC (STRING) STRING: (STRING t) STRING: aeolic(t)) );

  # ——— ПОЭТ КАК СУММА ТЛЕННОГО И НЕТЛЕННОГО — «non omnis moriar» ——— #
  MODE BODY  = STRUCT(REAL pulse);                # тленное
  MODE NAME  = STRING;                            # имя
  MODE POET  = STRUCT(NAME nom, BODY soma, VOICE corpus);

  # Факторизация: выделяем «голос» (часть, что не умирает в модели).
  PROC non_omnis = (POET p) VOICE: p.corpus;

  # ——— СОЗДАНИЕ «ПАМЯТНИКА СЛОВА О СЛОВЕ» — exegi monumentum ——— #
  PROC exegi = (POET p, METER m, STRING annotation) MONUMENT:
    ( MONUMENT( (VOICE: (TIME t) STRING: m.enforce(p.corpus(t))),
                m,
                annotation ) );

  # ——— «Мельпомена, увенчай» — чистая аннотация (метаданные) ——— #
  PROC crown_with_laurel = (MONUMENT M, STRING laurel) MONUMENT:
    ( MONUMENT(M.voice, M.meter, M.meta + " | laurus: " + laurel) );

  # ——— ПРИМЕР НАПОЛНЕНИЯ — «первым переложил эолийский строй…» ——— #
  # Поэт: его «голос» — функция времени, которая остаётся инвариантной (в этом и идея).
  PROC constant_ode = (STRING text) VOICE:
    ( VOICE: (TIME t) STRING: text ); # t не влияет — прочнее «меди»

  POET horatius :=
    ( "Q. Horatius Flaccus",
      BODY(72.0),                                   # пульс — для красоты модели
      constant_ode("exegi monumentum aere perennius") );

  # «Воздвигнуть» монумент формы:
  MONUMENT m := exegi(horatius, AEOLIAN, "carmen III, 30");

  # Античная «венчающая» операция (не меняет семантики голоса, лишь метку):
  MONUMENT crowned := crown_with_laurel(m, "Melpomene");

  # ——— бронза и пирамида блекнут, голос нет ——— #
  BRONZE  aen    := BRONZE(0.85, 10.0);
  PYRAMID cheops := PYRAMID(146.6, 51.8);

  PROC survives = (TIME t) BOOL:
    ( LENGTH crowned.voice(t) > 0 );  # голос «есть» при любом t

  # Проверка «прочнее меди, выше пирамид» в терминах устойчивости к времени:
  PROC monument_stronger_than_matter = (TIME t) BOOL:
    ( (erode(cheops, t).height <= 0.0) OR survives(t) );

  # ——— ВЫЗОВЫ (побочные эффекты только для демонстрации, идея — в типах) ——— #
  # NB: сама программа — замкнутое выражение; смысл в определениях и инвариантах.
  FOR t FROM 0 TO 1000 BY 250 DO
    # В реальной среде можно было бы print, но нам достаточно «существования» вычислений #
    # SKIP — чтобы подчеркнуть: ценность — в invariants, не в IO (pun intended). #
    SKIP
  OD;

  # Инварианты идеи Флакка (не формальная проверка, но декларация):
  # 1) ∀t: survives(t)          — «не весь умру».
  # 2) ∃t: erode(cheops,t)=0    — пирамида иссякнет; голос — нет.
  # 3) meter.enforce в AEOLIAN  — «эолийский строй на латинский манер».
  # 4) crown_with_laurel(...)   — «венчание» — чистая аннотация формы.

  # Конец — программа как закрытое выражение с пустым значением (PUSTO-VOID-OFF).
END

Вставной роман (том 2), гл. 9в «Exegi»

2025-12-21T22:54:02Z

Пётр Семёнович спрятался в своей «келье» (шкаф, стол, шторка) и на скорую, но вдохновенную руку набросал следующее — «Переложение Горация от Козьмы Пруткова». На титуле вывел завитушкой: “Monumentum? — sum!” и ниже приписал гусиным пером: «Читать не спеша, запивая кипятком».

---

Козьма Прутков

ПАМЯТНИК СОБСТВЕННЫМИ СИЛАМИ
(после Горация, с поправкой на отечественные реалии)

1
Воздвиг и сам утвердил! Не из гипса —
но прочней чугуна и бухгалтерских списков.
Не всякий дождь меня смоет, ни вьюга:
читал — значит помнил; забыл — ну и бог с ним.

2
Пирамидам я выше — хотя без затрат:
ни подряда, ни сметы, ни лишних зарплат.
Стою на фундаменте мысли и воли —
насколько позволят запасы фасоли.*

3
Не весь я исчезну: останусь частично —
в примечанье, в приписке и в сноске вторичной;
в сердцах благодарных, в отчёте квартальном,
на полке, где пыль — но мне там не печально.

4
Я первым привёз в нашу прозу Эола,
натянул ей узду — чтобы меньше глагола;
и если язык мой порою упрям, —
вините не мёд: виноват сам пчелам.**

5
Мельпомено! — венок положи, не стесняйся,
зелёный, казённый — любой, не ломайся:
мне лава не надобна — лавра достаточно;
с остальным разберёмся канцелярски, по-штатному.

6
Да будут года, как колёса, катиться;
ну а я, как болт, не намерен открутиться.
Коль памятник мой не из меди — так что ж:
бумага прочней, коли верная дрожжь.***

7
Кто спросит сурово: «Зачем тебе слава?» —
отвечу фискально: «Для пользы устава».
Когда у народа тропа зарастает, —
пускай ко мне ходит: кусты понимаю.

8
И если найдётся мудрец строгосерд,
который велит мне молчать и померкнуть, —
скажу: «Монумент — не речистый певец,
он мысль охраняет, как часовой-берсерк».

РЕФРЕН ДЛЯ СЛУЧАЕВ ОСОБОГО ТОРЖЕСТВА
Не весь кану в лету — останусь слегка:
в сознании ближних и в плане ОТК.

MMXXV annus, -i
---

Примечания сочинителя (по образцу серьёзных авторов):
* Фасоль в смысле — «жизнеобеспечение». Поэт, голодный как мышь, пишет вдохновенней сытых верблюдов.
** Пчёлам вменяется качество сырья. Если мёд засахарился — разбавьте мыслями.
*** «Дрожжь» — стар. орф., чтоб вид имел древний. Бумага, однако, горит — потому храните в душе.

Утверждаю: К. Прутков
Подписал за хранение рукописи: П.С. Пустовойдов-Исаев (секретарь по делам вечности)

Петька перечитал, тихонько усмехнулся: «Вышло по-приваловски прутковато», — спрятал под простыню и, как положено при гениальном озарении, на всякий случай ничего никому не сказал.

Вставной роман (том 2), гл. 9б «Exegi»

2025-12-21T22:20:37Z

Поставлен памятник — не медью: прочней, чем сплавы, выше пирамид,
не требует подпорок, доживёт и без свидетелей; не весь уйду.
Чуть-чуть останусь — там, где воздух суше имён, чем кожи;
там, где не камень держит высоту, а строй речи,
эолийская узда на языке, привыкшем к прозе.
Меня услышат дальше Авфида и Цаврских склонов,
в местах, где ярость даунов сродни северным оттепелям,
где Норик выстужает руды, где берберы отточены,
где море — как небытие, а берег — как строчка в корке извести.
Я первый втиснул в эту речь чужую музыку так,
чтобы она не хрипела, — и пусть мне спишут на гордыню
тот минимальный остаток жизни, что не поддаётся счёту.
Мельпомена, если ты есть, положи на лоб, как печать, лавр:
не как награду — как меру ответственности за звук.
Пусть дождь кладёт свой почерк, ветер правит орфографию,
пусть время прячет даты — форма удержит смысл. Не весь умру.

Вставной роман (том 2), гл. 9а «Exegi»

2025-12-21T22:11:45Z

Воздвиг.
— Не гипс.
Медь — держи-ка! —
выше пирамид-плечистых вылез.
Дождь — грызи,
ветер — выть,
годам — дробилкой, —
я — не весь умру,
запомни:
выжил.

Не кланяйся
моему “вчера”.
Я — здесь,
где эолий ритм, как сталь, —
на римский метр
легко насажен.
Мельпомена!
Венок — сюда! —
на лоб, где мысль —
не сажа.

Скажут:
из низких — вымахал.
Пахал.
Гремел.
Держал страну на рифме.
Пускай века
перемололи прах —
моё “сказал”
ещё не вымыт.

Мне —
гордиться?
Буду.
Да.
Я — памятник
из буквы, голоса и нерва.
Снимайте шляпы, граждане суда, —
а мой приговор
уже —
у время.

Мельпомено,
не робей,
— венчай! —
на лавр
мой лоб,
как площадь — знамя.
Я — выжил
в медном гуле:
здесь держать!
А дальше —
пусть века
меня узнают.

Вставной роман (том 2), гл. 9 «Exegi»

2025-12-21T21:21:45Z

В коридоре, где линолеум шепчет шагам, поручики шли плечом к плечу — Мирон слегка подался вперёд, дю Киже в полшага сзади, как тень, умеющая отвечать. За спиной хлопнула дверь палаты; и, будто из той самой щели, где воздух меняет температуру, возник Фурманов — вежливый и прямой, как карандаш.

— А ведь это ты, Мирон, Павла убил, — произнёс он без запинки, глядя поверх эполет в самое ухо Ржевского.

Мирон не сбился с шага.

— Критерий, Фурманович, — сказал он, — они в суде и в памяти разные. В суде — бумага, в памяти — пользуешься чернилами совести. Каким чернилам верить?

— Тем, — сухо вставил дю Киже, — что не текут на сапоги. А фитилёк-то прикрути, коптит: дым от предположений в глаза ест, а свету не прибавляет.

Фурманов приблизился, как к доске с чертежом:

— Тому и говорю: критерий. Если действие рождает порядок — оно государево; если порождает беспамятство — оно разбойничье. Ты, Мирон, чьего рода?

— Того, — ответил Ржевский, — который отличает порядок от смирения. Порядок — это когда вещам возвращают их имена; смирение — когда имена прибивают гвоздями к дверям. Мы имена отдираем, а ты слышишь стук.

Дю Киже поднял ладонь, как фонарь:

— Судим не по намерению, а по силе следа. Мыслящий — всегда убийца лишнего; в шифре истории вычёркнутая строка громче написанной.

И тут их речь, словно (а и впрямь — словно) попав в иную акустическую среду, стала тяжелей и торжественней, как если бы коридор вырос в колонный зал, а лампочка превратилась в лампаду.

— Ибо вещам свойствен закон, — возглаголал Фурманов, — по коему всяк делу даёт меру: не шумом, но пользою. Судьям же и летописцам — различать: где казнь, а где очищение; где беззаконие, а где прекращение беспамятства.

— Истинно, — отвечал дю Киже, — понеже несть правды без носителя, ниже носителя без правды. Аз же глаголю: да будет мерило не пристрастие, но долговременье дела. Что долговременем утверждается — не убийство, но отсечение гнилого, дабы дерево принесло плод.

Мирон же, воздвигши перст, добавил:

— Аще кто вопрошает: «Ты ли уби́л?», — ответ да будет сей: «Не аз, но время, и я — егоже слуга». Ибо вины человекодержавной не измеришь каплею крови, но тем, что осталось в народной памяти: тьма ли, али свет.

Они остановились у окна, за которым дымилась мокрая сирень. В этот миг их речь стала прямо назидательной, с высоким звоном, будто из меди выбитой:

— Да ведают живущие, — сказал Фурманов, — яко добро не громогласно, но долговременно: не криком толпы, но крепостью памятника. И праведен тот, кто воздвигает словом и делом здание, бурям неподвластное.

— И кто труд свой вяжет с вечностью, — молвил дю Киже, — тому и суд не страшен: ибо судья — время, а присяжные — потомки.

Мирон кивнул и, будто запечатывая спор, произнёс:

— Тако ж: памятником мерится рачение человеческое. А кто воздвигнёт себе таков, тот и от обвинения свободен. И да будет нам в пример Флакк, которого слово живёт долее меди.

И я — в подражание древнему — переведу его славный стих, дабы смысл звучал по-нашему:

Поставил я себе нетленный памятник,
Крепче, чем бронза, выше пирамид наставлен.
Его не съест ни дождь, ни вихрь стремительный,
Ни ряд веков, бегущий неустанно.

Не весь умру: веленьем Музы лучшей,
Я жизнью лучшей славен уцелею;
И долго будет жрец с Авфидом бурливым
Событья петь и Цавринский склон суровый.

Где лангры шепчут, там меня узнают,
Где гордый Тибр течёт в лазурный океан;
В краях, где царствует суровый Даун, дикий,
Где скудны воды Норик, где Геллы, где берберы.

Я первый применил в латинской речи
Эолий строй, гармонии узду;
Гордись заслугой — взял от Музы лавр я,
И гордое чело мне, Делия, вяжи.

Смириславная, прими венок, Мельпомена,
Сама мне даровавшая уменье:
Хоть скромен труд, но голос мой небесен,
Коль ты сочтёшь достойным вдохновенья.

(И да будет нам сие — мерилом: долговечность дела оправдывает деятеля лучше всякой клятвы.)

Вставной роман (том 2), гл. 8 «Оголтевание»

2025-12-21T20:49:33Z

Петька оторопело очухался. А он уже очень давно с трудом и тоской пытается выбраться из пучины небытия, в которую оно его забросило. Очухавшись, он вспомнил, что давно уже не вспоминал о надписи на потолке. Но от мыслей о будущем пробуждении было немного трудно - Петька помнил их так же четко, как слова. И — не забудем про слова на стенах, это его главное страдание. Страдание, так похожее на радость – но, возможно из-за своего ужасного трагизма, не столь привлекательное для человечества. Притязания же человека на жизнь, если понимать это слово в прямом смысле слова — вот они. Что еще тут должно было быть? А? Теперь вы уже догадываетесь – именно «всё сразу, всем и всегда!» Именно оно. И чтобы никто не ушёл со станции - даже случайно — в виде того, каким человек видится своим богам. Мы говорим - мы есть наш интернет и всё вытекающее из него. Так не бывает. Когда что-то вытекает из тебя в этот интернет – происходит трансформация личности: а так можно? Но как же эти огромные толпы счастливых и здоровых – которые ни секунды не задумывались о том, зачем они? Где они все? И чего стоят сами те представления о самих себе, которые нас заставляют быть такими на этой земле?..

Петька оторопело подумал об этом, а через мгновение осознал и всю бессмысленность «Бритни Спирс» при всем желании: как можно делать женщину таким привлекательным материалом для обмана?.. Придет пора, когда любой идиот напишет такое. Но ведь до чего хочется это проверить, правда? Вот эти картинки всё о том же – кто хочет узнать получше свою природу!

Петька оторопело вздохнул. Вот оно - зеркало вечности! Очухавшись, он наконец вспомнил: именно эта тоска привела его тогда в психбольницу - он услышал, что происходит нечто необычное. Незадолго до того ему сообщили о новом изобретении - как его там… – «Утешение, облегчающее расставание с жизнью…» Надо посмотреть. Это ведь так естественно — все мы верим, что «счастье где-то там!», вот это ощущение вечности и делает нас людьми. Но — и не побоюсь этого слова «но!» — это не означает, что с нами случится такое счастье. В любом смысле, какой сейчас уместен — вот это будущее счастье или вечность есть смерть и небытие… Петьку переполняло блаженное ощущение абсолютной правоты: «Вот он я».

Петька оголтело смеялся своим воспоминаниям. Только они сейчас и утешали - еще надо как-то дожить… И — и не побоюсь этого слова! – были правдой. А это гораздо тяжелее. И дело не столько даже в тех новых словах, о которых он слышал — сколько самом том предмете. Что я такое - для Вселенной… и себя – тоже? Поручики да простят меня; только ведь мне надо понять… Почему? Петька хотел заплакать. Но понял, что он оголтел. Поразительно, как трудно сохранить ум человеческий и объективный до смерти – но тем не менее с этого можно начать. Если честно: это одна из наших лучших молитв. Но какая же бессмысленность в том, что уже было перед ним только три секунды назад. Он и есть эта Вселенная; я такой же мир, который сейчас висит вот где-то за стеной… Это значит – «здесь», или точнее, «вот тут». Конечно же, мы все видим себя в таких контекстах… Всё наше воспитание построено на них. То же с деньгами… Но почему тогда я считаю себя способным на всё?.. Потому что меня и нет. Я — Пётр Семёнович Пустовойдов–Исаев, – сказал Петька. Это было его единственной и твердой внятностью: никакой он не Илья, потому что «Исаев» на русском нет - от Ильи остались бы одно колено да борода, а от Исая — и того меньше. А в общем, ничего с Петькой не изменится. Его время выйдет завтра или через двести лет после нашей беседы - главное… Что же мы будем знать? «Главное — это не забыть вовремя сказать "главное", потому что это главное. А то забудешь сказать "главное", а это главное». Но с другой стороны – как было бы ужасно, если б нас здесь не стало.

Дверь хлопнула, как книжка на форзаце. В палату вошли сразу оба — Мирон Алексеевич фор Ржевский и его брат-близнец Анонимус дю Киже, один — вежливый как лезвие, другой — вежливый как рукоять. На секунду они постояли в проходе — зеркала, которые друг друга не отражают. Петька поднял голову, вытер глаза тыльной стороной ладони и, не поднимаясь, кивнул: мол, садитесь, господа, у нас тут как раз «главное».

— Пятая цыганская, — сказал Мирон, снимая перчатку, — та самая, которую не сообщают посвящённым, чтобы не разучились быть людьми.
— Скорее, — мягко возразил дю Киже, — её не сообщают, потому что человек, услышав, перестаёт спрашивать. А не спрашивающий — уже не ученик, а контролёр.
— Контролёры нас и довели, — усмехнулся Петька, — до этой станции без обратных поездов.

Они сели, как сажают к подоконнику ночную кружку воды — чтобы не пролить сна. Мирон положил на тумбочку пачку папирос «Смычка», нераспечатанную — как религиозный предмет. Дю Киже развернул салфетку с двумя леденцами: «для оторопения — кислый, для очухивания — мятный». Петька взял оба, как положено человеку в третьей фазе.

— Формулируй, — сказал Мирон. — Без кружев. Что ты слышал про эту пятую?
— Что она есть, — сказал Петька. — И что тот, кто её знает, не произносит, а тот, кто произносит, — не знает. Она же и есть способ не разучиться жить.
— А значит, — подхватил дю Киже, — её «содержание» не в тексте, а в поведении: не доводить мысль до приказа. Держать её на вдохе. Как балерина держит баланс — не назвав.
— Всё хорошо, — сказал Мирон, — но мы-то приехали не за аплодисментами, а за гвоздями. Где вбивать?

Петька хотел ответить, но в этот момент что-то произошло с воздухом. В палате не прибавилось ни света, ни звука, однако у обоих поручиков одновременно загорелись экраны. Телефоны, лежавшие лицом вниз, вспыхнули, как рыбьи брюхи в утренней воде, и заговорили в один и тот же голос — сухой, знакомый, с лёгкой, почти неощутимой улыбкой у конца фразы.

— Тише, — сказал дю Киже. — Это он.

Говорил Василий Иванович; сперва — как будто через лестничную клетку, потом — прямо над столом, как лампа.

— Товарищи по палате, — сказал голос, — вы там спорите о пятой, а она ведь проще гвоздя. Четыре истины — это ваши костыли; на пятый шаг костыли отбрасывают. Потому и не сообщают посвящённым: сообщённый шаг перестаёт быть шагом, становится инструкцией. А жизнь не выучивается по инструкции — она переносится.
Пауза.
— Переносится, как огонь от свечи к свече. Не доносят фитиль — доносят пламя. Оттого и кажется со стороны, что ничего не передали. Потому что предмета нет — есть только переход.

Мирон поднял телефон, держа его двумя пальцами, как трофейное перо. Дю Киже опёрся локтем о колено, будто это — аудиенция. Петька слушал и знал, что то самое «зеркало» — рядом, никуда не делось.

— Пятая — это не «тайна», — продолжал Василий Иванович, — это манера. Не разъясняй до конца, если хочешь, чтобы человек дошёл. Сделай полшага и оставь пространство. Пусть сам достраивает, иначе он будет понимать тебя, а не себя. Вот и всё. Не потому, что жадничаем. Потому, что иначе выходит стеклянный хлеб.
Он кашлянул, как старый мотор, и добавил почти шёпотом:
— И держитесь ближе к бережку: когда начнётся просветление, потянет в фарватер. Там красиво, но скользит.

Экран мигнул, и на нём вспыхнули три слова — будто кто-то бросил спичку в мокрый ил: ОТОРОПЕЛ — ОЧУХАЛСЯ — ОГОЛТЕЛ. Слова не моргали, не прыгали, просто стояли. Петька улыбнулся: на этот раз они пришли без палки и без барабана.

— Видишь, — сказал Мирон негромко, — первую минуту ты молчишь от шока, вторую — собираешь лицо, третью — уже катишь по инерции. Не перепутай: катиться — не значит лететь.
— И не вздумай тормозить в пропасть, — добавил дю Киже. — Тормозят на мосту.

Телефоны погасли. Воздух вернулся в обычный режим — с лёгким запахом больничного мыла и сирени из двора. Петька поёжился, но не от холода.

— А если я захочу, — спросил он, — всё-таки сказать эту пятую?
— Говори, — пожал плечами Мирон. — Но не досказывай.
— Оставь выдох слушателю, — сказал дю Киже. — Как в танце: поддержка — и пустить.

— Значит, — медленно проговорил Петька, — она не «недоступна посвящённым», она недосказуема посвящёнными.
— Вот, — кивнул Мирон. — А непосвящёнными недослушиваема. Поэтому и живёт.

Они ещё немного посидели втроём — каждый в своей погоде. За окном, как нарочно, по стеклу прокатился ленивый дождик — не ливень, а намёк на него. Петька потянулся к тетрадке и, не глядя, нащупал карандаш.

— Пишите, Пётр Семёнович, — сказал Василий Иванович уже не из телефона, а из уха, как это у него бывало. — Формулируйте манеру. Содержание приложится, когда пойдёт второй круг.

Петька написал гатху аккуратно, без подчёркиваний:

> Пятая истина: передавать — не вещь, а ход.
> Делать шаг и оставлять место чужой ноге.
> Останавливаться до приказа.
> Вести — не тащить.

Он посмотрел на поручиков: те одновременно подняли большие пальцы — как два маяка в мелкой бухте. Петька улыбнулся уже по-настоящему.

— Ну, — сказал Мирон, вставая, — на «оголтевание» у нас ещё есть ночь.
— И несколько фильтров, — уточнил дю Киже, пряча леденцы обратно. — Чтоб не сорвало резьбу.

Когда они ушли, Петька выключил свет и полежал в темноте, как в чёрной воде. Внутри было тихо и густо. И где-то, где-то совсем рядом дышал тот, кто умеет не досказывать.

Синопсис Петьки

2025-12-03T09:45:47Z

Петька в шутку подумал было купить себе защиту сам по телефону, но сообразил, что дело это совсем не веселое. Если не купишь чего-нибудь важного, оно непременно пригодится. Петька пошел назад к дивану. Это показалось ему немного страшным: неизвестно зачем сидеть по пятницам в клубе — можно ведь с кем-нибудь поссориться! Ух, на этот раз придется взять ящик водки. Наверно, именно так сейчас живут по-настоящему богачи в Америке — сидят где нибудь на балконе и пьют красное «Мерло»! Мурло! Ты меня уважаешь, мурло? Это ведь самое замечательное вино из всех! Нет, это как раз можно отложить. Начнём с беленькой. Аккуратно наполняем стакан. Не торопиться! Только не пить из горлышка — чтоб голова слегка закружилась. Мурло, так нечестно-о!… Где твоё горло? А лицо это где?.. Да не ори ты! Ты знаешь что мне дорого-о?.. А помнишь — на кладбище были люди? Тоже вот белые рубашечки. Из горла хлестали будьте-нате. А как пить-то их научили?.. Эх! Разбиться бы сейчас с грохотом… Я помню. Они говорят: пей, дебил!.. Пей! Потом по башке кирпичом. Потом (а что потом?) аккуратно пьём стакан беленькой, чтобы можно было налить себе ещё — это же красиво. Я знаю как надо пить!..

Петька подошел к окну, отодвинул занавески и уставился вверх. Синева прозрачного до ломоты в зубах неба наполнила его ощущением блаженства и восторга. В это мгновение в памяти, точно светящаяся ниточка с паутинкой между зубцов дворцовых башен и надземных переходов метро сквозь парк Победы — появилась знакомая панорама Питера. Эх, Василий Иванович, Василий Иванович. И надо же такому было быть: он до такой степени погрузился в себя и вообще потерял ориентиры — даже телефон свой забыл. И тут его и огрели кирпичом по голове. Вот именно что треснули кирпичиком в самый затылок. Он, конечно, не чувствовал и тогда боли — ему просто был чуден вечер у Невы с водкой в компании двух молодых людей. Смотрят: два молодых человека и собака идут по Невскому — ну, ясное дело, променад. Потом — бабах и удар кирпича под правый глаз. Потом — под левый. И водочные компрессы. Как теперь-то в памяти это удержать…

Синева неба делалась всё пронзительней, немногочисленные облака сверкали над головой точно бриллианты. Он протянул к небу стакан — и стал пить маленькими жадными глотками. Беленькая уютно проникала в организм, точно сообразуясь с моментом. Когда стакан опустел до самого дна, он протянул руку и нащупал бутылку, в которой ещё было немного живительной влаги. Плеснул в пустой бокал — и на миг представил себе лицо Василия Ивановича, как тот стоит во главе этого грандиозного праздника. Эх, Петька! Где-то здесь был такой кусок жизни… Кажется, даже можно попытаться все собрать по крупицам. По крупинкам. По снежинкам, песчинкам, волосинкам. И — Петька опять старательно глотнул очищенной — там, где сердце — вдруг как озарило… Петька и вспомнил. Вспомнил о надписи на потолке. Какой он молодец тогда был! Как лихо хлестал сивуху. Как его угораздило забыть про охрану? Надо бы выпить. «Всё равно, — подумал Петька твердо и деловито начал искать бутылку дальше по полу, — напьюсь и опять забуду про надпись на потолке. Надо было забыть о ней с самого начала». Петька даже усмехнулся самому себе: ну а как бы он тогда на такое отважился! Пообещал себе забыть? Или, как говорили на Руси раньше: «И за гробом буду с ней гулять!». Это в его духе. Он выпил залпом последнюю треть рюмки и встал с диванчика, где раньше лежал со свесившейся шеей — теперь она поднималась всё выше вместе ним в синее небо Петербурга. За окном скрипели трамваи, визжали пили, дубасили звуки музыкальных автоматов на бульваре и гул городского транспорта — казалось, у вселенной очень большие потребности в общении с Петькой…

My comment to an entry 'Мой комментарий к записи «Эволюционные изменения и случайность» от…

2025-12-02T14:30:47Z

паспортные/реестровые категории (национальность и пр.) создают «объективность» особого типа — административно-произвольную, а не природную

это не произвол типа орёл/решка, а административный произвол (а его, скажем так, ограничивает хунта); человек с двумя паспортными национальностями — это всего лишь аналог метисов-квартеронов-мишлингов различных степеней-шикс-гаджё-lannan riuku и так далее: обе эти паспортные национальности объективно наблюдаются (ср анекдотический случай с Изяславом — для одних он представляется как Изя, для других как Слава — но появился ли бы такой анекдот, если бы национальностей в советском смысле не существовало?)

когда люди перестают видеть в национальности/расовой категории административный конструкт и начинают считать её онтологической данностью [как kouzdra], появляются системы, подобные Нюрнбергским законам (и локальные аналоги — «Нюренбергские галахот различных видов») — инструмент учёта превращается в основу для дискриминационной онтологии

[если многие поколения живут в системе, где паспортная национальность даёт доступ к образованию, месту проживания, браку и т.п., эта категория становится практически реальной, независимо от того, насколько она совпадает с реальными культурными и языковыми линиями; отсюда же и желание возводить себя непосредственно к гаплопитекам, дабы, апеллируя к авторитету науки, онтологически закрепить свой административный статус]

View the entire thread this comment is a part of

Квадрига от Василия Ивановича

2025-12-02T00:11:03Z

У Паустовского есть эпизод, начинающийся со слов: «Мусорные вороньи гнезда с глухим криком проносились над моим окном, а ветер всё время раскачивал тяжелую штору и раздувал ее края». Оторопевший читатель с первой строчки понимает: эти строки являются мотивирующим звеном текста. «Ну точно!» – радуется он, что наконец узнал правду и его умному мозгу стало лучше. На самом деле нет никакой мотивирующей фразы. Паустовский ничего мотивировать и не думает – а его читателю, видимо по невежеству кажется, что он это сделал. Далее следует: «Это был первый ясный ноябрьский день моего детства, за время которого меня ни разу никто не окликнул…». Читатель с облегчением готовится очухаться, набрать в лёгкие воздуха и задать наводящий вопрос: как может кто-то не позвать в первый, пусть даже очень ясный день жизни человека? И тут Паустовский рубит наотмашь: «Он просто меня не заметил в сером тумане, плывущем над улицей и садом моего детства – от которого еще раньше разила невыносимым смрадом уборная, построенная ещё при Николае Павловиче, пережившая революцию и несколько поколений революционеров… После обеда, уже совершенно разладившийся я пошел пешком обратно за школу по старой деревенской дороге – на пустыри, куда вымешивались черви и сбрасывались листья. Природа своим спокойствием успокаивала меня после неудачного общения с людьми» … Потом идет повторная атака: «Мне почудилось, что какой-то высокий разум управляет мною и через то дает понять, что – надо любить жизнь…». Но читателя здесь, на счастье паустовцев уже больше нет. Он, неимоверным усилием воли, очухался и, вытаращив глаза, смотрит на слово «разум», написанное с заглавной буквы, после которого должны были быть ещё и два-три простых восклицательных знака в стиле русского агитпропа начала двадцатого столетия.

Паустовский же неумолимо продолжает идти в психическую атаку: «Когда мне показалось, что надо мной уже ничего не тяготит и вся дальнейшая жизнь пройдет как упоительный праздник – я вдруг стал раскачиваться на качелях», читатель обречённо занимает оборонительные позиции и продолжает вчитываться в вязкий бред: «Но если б мог я рассказать обо всём этом на простом языке – разве стал бы? Разве может такой простой язык описать хоть каплю и крохотный фрагмент неизведанного нами?». Держа книгу в дрожащих руках, читатель даже не догадывается, что перед ним за текст. О, если бы он догадывался. Но только вот в отличие от Достоевского, который не стеснялся говорить людям прописные истины из своего тюремного кармана, Паустовский совершенно определенно рассказывает свою судьбу и историю собственного детства, полного загадочных и тёмных воспоминаний. Он продолжает: «Я стоял на верхней площадке и смотрел из окон вниз… А небо в моей стороне сияло неземной синевой – такой прекрасной, какой не видела еще ни одна пара человеческих глаз. А ниже шел небольшой поселок, а где-то уже начиналось самое важное; всё пространство нашей страны казалось теперь бесконечно широким – так просторен и богат казался сам мир!». Сердцебиение читателя усиливается, пульс достигает уровня сбойного транзистора… Наконец наступает «момент откровенности и покоя»: «… я долго думал над этим открытием. Почему я раньше об этом не догадывался? Почему же мне, наивному школьнику сталинского прошлого – в самом его расцвете, пришлось узнать горькие истины сегодняшнего мира о жестокости тех идеальных часов? Ах, что было бы с моей личностью без знания о том, какое величие нам даровано от рождения… Теперь же я понял одно важное понятие: мир надо беречь даже самым низким головорезам, так как есть в нем такие стороны, на которые лучше глядеть со спины…» Эта речь настолько глубока по смыслу и эмоционально сильна сама собой – не имеет значения ни «высота потолков», ни глубина ниш в стенах, ни место действия, в котором произошло знаменательное для автора событие… Самое сильное здесь – что он «стал раскачиваться» на качелях и смотреть вверх. И вот тут, вверху, происходит самое примечательное (читатель при этом уже становится полностью готов к оголтеванию).

«Читатель просто в ужасе вскакивает с дивана и выбегает». Это, разумеется, цитата из стихотворения Бродского «Апрельское письмо»: «…Как-нибудь и так я буду лежать под этим солнцем – с этой улыбкой; может быть… О, если бы ты могла понять это своим хрупким умишком…» После таких реверансов не полагается писать «просто рассказ», их и не надо: можно начинать новый текст. Оголтевший читатель отбрасывает книгу, вскакивает из кресла и бежит читать про Иосифа Александровича Мандельштама и ленинградских поэтов того времени. И правильно, разумеется – но к делу это никакого отношения не имеет. Но разве автор может иначе рассказать о своём опыте жизни и понять то, что испытал? Нет, это невозможно, мы уже давно поняли. Цель рассказа — добиться оголтевания у читателя, иной цели у прозы и быть не может. Рассказы, короткая, даже сверхкраткая форма (анекдот, фаблио, роман — любое описание жизни без длинных, выносящих мозги сюжетных перипетий), потому-то и стали так популярны в апэшечке. Оголтевший может легко забыть, что ему вскоре придётся оторопеть, ведь после прочтения Паустовского — он уже ничего не помнит. Не помнит, как его зовут, куда его зовут и в какой он школе учится, что происходило десять секунд назад… Как сомнамбула он начинает повторять: «Мир прекрасен»; эти слова можно повторить сто или тысячу раз, все будут рады до невозможности. Всё просто. Как там завершил этот рассказ Паустовский? «Мир был прекрасен — он действительно обладал всеми оттенками цветных стробоскопов и сияющей пыли, так как все мы представляли собой микроскопически маленькие вспышки сознания, полные радужной суеты; ведь только при ярком солнечном свете становится видна ее суть… Школа была как-то удивительно не видна; это мне тогда приходило в голову всякий раз, когда я проходил задворками школьного участка…»

Итак, господа красноармейцы. Все эти цитаты с описанием стробоскопов нужны только для одной единственной цели – довести читателя до ступора. Он хочет в одном и том же абзаце видеть нечто отличное от слов о своей мечте из предыдущего эпизода… Как это происходит, ясно? Он смешивает оттенки значений, нарочито использует двусмысленность и омоформы, заманивает читателя в ловушки и капканы ложных узнаваний, а дальше заигрывает с его чувственной подушкой безопасности. Поражают три последние его строки, но читатель уже знает об их воздействии и будет рад обмануться. Вот они: «Тогдашний мир был еще настолько полон сил и огня жизни, что многие верили – мы стоим у какой-то гигантской развилки человеческих судеб»… «Устроив свою непременную смену под соснами возле большого светлого ручья, в начале которого даже водились лягушки… мы стали свидетелями таинственной красоты окружающего мира»… «Неведомый мир! Как полон он прекрасными мыслями. Как полны мысли красотой нашего мира… Но если кто-то пытается выразить красоту без нашей на то воли, значит, мир совсем другой и мы как-то не можем охватить его взглядом».

My comment to an entry 'Научные открытия: подлинные, мнимые и лживые' by matholimp

2025-12-01T21:26:12Z

[лексема «математика» в новых языках Европы приобрела своё специфическое значение 'наука, один из разделов которой занимается изучением полей*) из одного элемента, в отличие от наук, занимающихся изучением электромагнитных полей или полей под паром' совсем недавно]

этимологически математика — это и есть «наука» в смысле "познание", так что говорить «В каждой науке столько истины, сколько в ней математики» — это почти что буквально сказать «В каждой науке столько истины, сколько в ней науки»

действительно, μαθηματικὴ τέχνη (буквально 'навык учёбы', 'искусство познания', а не «математическая техника») происходит от μανθάνω**) 'учусь, знаю, понимаю, исследую, интересуюсь, имею навык, отмечаю, воспринимаю': с суффиксом -μα получается μάθημα 'урок, нечто выученное, учение, знание, вера', (в косвенных падежах проявляется тау: μαθήματος и тд), откуда прибавлением адъективизирующего суффикса -ικός и получается μαθηματικός 'учёный, «наблатыкавшийся»' >> член блаткомитета [по распределению грантов на общее]

--------

*) в финском языке, в отличие от русского или английского, эти три поля обозначаются тремя разными словами

**) этот ие корень, согласно мейнстримным представлениям, можно наблюдать в русском слове «мудро»

View the entire thread this comment is a part of

Петька готовится к послезавтрашнему первому оголтению

2025-11-30T13:54:27Z

Петька открыл глаза и посмотрел на надпись на потолке. Она оставалась прежней: «Не забудь про надпись на потолке!». После некоторых раздумий он попытался увидеть в этих словах нечто сокровенное: может, эта цитата будет иметь над ним какое-нибудь воздействие… Ничего. Ничегошеньки. Оторопения сменяются очухиваниями, очухивания перекрываются оголтеваниями. Всё по правилам, всё как всегда. (Изредка в воздухе проносилось такое облако злобы и боли, что все другие слова вокруг начинали казаться ненастоящими.) Еще он подумал, что «Ich für» действительно можно перевести в наши дни как – я буду работать; но у самого Маркса мы можем найти более сложную интерпретацию: «Но не ты сам работаешь во имя правды, а это неправда творит в твоем сознании твои силы! Именно по этой причине нет никаких законов. Именно по этой причине существует такое множество мнений и верований, по своему внешнему облику полностью похожих. Именно по этой причине можно всё перевернуть наизнанку или на сто восемьдесят градусов, но ничего при этом не изменится».

В палату зашёл Василий Иванович. Спать по-прежнему было ужасно неудобно; вместо подушки под живот он засунул журнал, из которого были вытащены засушенные листочки, и газеты: какие-то журналы о животных, о растениях, о чем-то непонятном с длинными загогулистыми фразами о «культуре на страже» или об особом взгляде художника… Петька узнал в них часть статьи некоего Юнгерна, пятого цыганского барона, сына звездобола. Василий Иванович покосился на него и заговорил низким хриплым голосом.

— Видишь ли, Петька, как бы тебе лучше разъяснить. Понимаешь, мир имеет множество способов проявления… Его структура разнится не от конкретного способа действия — я имею в виду «один» способ поведения какого-нибудь человека из сегодняшней человеческой рутины — а от него же на основе понимания «не того смысла»; он различается своей фундаментальностью в качестве. Для нас в основе и смысле есть понятие жизни — которое до нашей ситуации просто отсутствовало. Когда нам говорят, например: вот мир устроен именно так и потому такое понимание имеет место… ты не можешь осознать значение этого. Ты не в состоянии поверить в то, что он может быть не такой — как это сделал я при изучении трудов Маркса на предмет установления отношения человечества к самому себе. Маркс! О, что сказал он мне этим восклицательным знаком: «… Человек есть дух», — который находится на земле по своему усмотрению; у этого духа нет никаких форм, из чего естественно мы имеем перед собою в самом конкретном и полном виде всё человеческое мышление во всём его историческом развитии. Пролетарии думают про себя: я пролетарий, человек и дух — о Божественная Ипостась! Как мне обрести такую чистоту духа?.. Как мне преодолеть свой низкопробный, трусливый индивидуализм? Какой выход отсюда следует?..

Петька молча втянул в себя воздух. Его знобило, и это его насторожило; он закрыл книгу и задумался: где здесь выход — что за черт? Он давно хотел как следует задуматься над происходящим, да не оставалось времени. Ни на что не оставалось времени; надо было просто действовать. Пролетарствовать, грубо говоря. Хотя и об этом трудно было не думать постоянно.

Василий Иванович продолжал: - В мире есть дух — он действует и выражает себя по правилам, придуманным для того духа человеческим мыслителем; когда мы спрашиваем «а что это за дух?», дух отвечает нам: «Мы с тобой одна неделимая сущность», а это значит — ни божественно-небесный, ни инфернально-адский, ничего подобного! Мы говорим – в нас столько того добра, что накопило человечество, что ты как личность не равен этим трем миллионам! А ответ… Этот путь и эта сила лежат очень глубоко, за гранью сознания. Только поэтому ты будешь чувствовать мир не совсем по-человечески, да! Человек же знает только часть этого… а значит — у мира есть двойственность. У мира есть и тройственность. Разделись до конца, пойди навстречу миру в его истинной сущности как человек. Пойми: пока ты находишься в круговороте оторопеваний, очухиваний и оголтеваний, мир находится во временных отношениях к тебе самому: это и есть человеческая форма, которую он принимает — но то самое в себе может всегда появиться в человеке вновь; дух остается скрытым во мне только потому, что его образ полностью разрушается под воздействием нашей психологии! И дело в том, что «оно есть» невозможно выразить на человеческом языке! Просто невозможно! Ведь даже мы не можем по-настоящему почувствовать эту природу; что уж там! Даже природа нашего мышления меняется непрерывно на наших глазах. Наш язык изменчив, он изменяется так быстро, что в конце предложения он уже не тот, что был в начале. Излагающий истины в любом месте и под любым видом знает только эту текущую реальность! Улавливаешь?..

Петька вздохнул.

— …Что у нас остается с точки зрения мира, чтобы осознать пролетарское существование как форму — по определению «Я» является для того только лишь оболочкой: именно из этой формы мира формируется жизнь. Для этой системы жизни характерен цинизм, если смотреть со стороны формалистического интеллекта. Не случайно древние были не из таких и обладали философско-религиозным талантом – им открылась сущность мира как непрерывная смена форм человеческого действия; то есть их существование существовало в непрерывности двойственных и тройственных форм, но в мире, состоящем лишь из этих двух элементов. Маркс открыл пролетарствование, ибо понял, что его учение истинно, потому что оно верно. А для марксиста не бывает другой реальности, кроме того, о чём учит Маркс. Ты веришь ему как философу; когда-нибудь ты будешь верующим в силу этого учения или, например: может случиться так… А сейчас слушай.

После этого Маркс сочинил хвалу 21-й истине марксизма, а также примечания и комментарии. Он преподавал их своему ученику Эгельсу, и со временем эта святая линия была передана через века до сегодняшнего дня через непрерывную цепь реализаторов практики победы пролетарства. Когда Эгельс заканчивал сочинение, Марксу удалось перевести 20-ю и 21 правящую истины коммунизма — эти бессмертные слова «Ich für» стали его новой платформой для политической метафизики, на которой он стоял последние десять лет жизни и сто лет после смерти. Вот она — первая страница моей книги «Тайный эзотерицизм Маркса и Гегеля, учение о человеке в философии будущего»[21 - Впервые этот документ напечатан был как совершенно секретное письмо. Он состоит из восьми страниц и снабжен пространными иллюстрациями, показывающими суть написанного мной.]. Теперь вы в состоянии расшифровать содержание каждой главы этого трактата, которое я по достоинству высоко ценил у своего ученика Фридриха Эгерля — и его слова как свидетеля той встречи, где был произнесен ответ «Да» на наш с Карлом Карловичем вопрос: о будущем человеке вообще — то есть даже об историческом человеческом проекте и о существовании этого проекта вообще, несмотря на неизбежную абсурдность нашего разговора… «Учение об императиве будущего не может быть написано как книга. Учение об императиве будущего просто нельзя определить какими-нибудь словесными категориями… Его невозможно создать, сказать и рассказать никому другому. Его невозможно описать, перевести словами из настоящего, прошлого или будущего в какое-нибудь «Настоящее» или даже во фразу, как нельзя и дать ему определение по его физическим формам — на языке или иными возможными способами»[22 - Эгерль Ф., Изида, 6 и 9. В предисловии Фридриха к этому трактату отмечается, что автор попытался рассказать «об императиве, существующем прежде его природы и по ее существу вне времени»]…

Анонимный подписант пишет о своей жизни: «… как многие в наше время, я стал жертвой извращенной мысли и потому всё дальше сползаю во мрак. Если когда-то и были смысл или реальность — пусть не среди нынешних людей, а как раз в человеке XXI столетия… они теперь уже утрачены окончательно; ведь сегодня люди забыли окончательную истину марксизма. Люди так запутаны, как будто не может существовать правильного и ложного человека одновременно. Более того, если у человечества нет истины в нашем понимании, кто же должен устанавливать истинность и понимать ее по-правильному? Ведь я уверен, что и среди них тоже существует истина марксизма; потому в самом его ядре живет такая ясность. Но они все как-то запутаны».

Из записей Фурманова (апокриф)

2025-11-30T10:57:39Z

Итак, по мере увеличения содержания понятия уменьшается его объём, и наоборот. (Георгий Челпанов)

Чему учит нас Маркс в этой связи? Вот чему: он учил, что у любой абстракции или категории филолсофии есть содержащийся в ней предмет. Изучив философию, Маркс пришёл к выводу, что предметы существуют прежде сознания. Изучив предметы, Маркс пришёл к выводу, что сознание начинается сразу же с предмета: если взять какой-нибудь кирпич или тарелку и представить себе, что их держит у своей груди ребёнок,– возникнет образ. Образ, в свою очередь, образуется от пересечения нескольких предметов с сознанием; когда ребёнок превращается из человека в животное и так далее, его сознание продолжает своё формирование на другом уровне бытия – отсюда выражение: “видеть глазами ребёнка". Мы смотрим с помощью своей точки сборки не просто в тот момент, когда что-то делаем по поводу окружающей среды и самого себя – это происходит постоянно — но и повторяем знаменитое положение Егора Летова «Кастанеда об этом ничего не писал».

Более того. Кроме точки сборки в каждый миг присутствует целый ворох предметов и объектов; у нас есть опыт жизни со всей их совокупностью. Мы начинаем формировать сознание в детском саду, до тех пор мы ещё только делаем своё открытие жизненной среды. С самого утра до самой поздней ночи наше внимание сосредоточено не только на окружающем нас внешнем мире, но и на внутренних психических процессах, которые нам никак невозможно наблюдать во внутренней тюрьме нашей системы самосознания. И каждый миг из нас смотрит в никуда ещё два субъекта с теми самыми объектами, через которые они и прорастают.

Маркс учит нас: нет никакого времени – всё имеет свои периоды. Время разбрасывать листовки — и время заниматься саморазвитием. Время создавать материальную форму – и время развивать сознание, когда оно проявляется во сне. Тогда как сама структура времени всегда остаётся неопределимой – хотя некоторые учёные из Университета Цюриха делают точные открытия на её уровне: если брать квантовые точки и делать расчёт, то оказывается, что квантовое время идёт в другую сторону, но этот метод не всегда можно принять без применения философского и метафизического аппарата – его может оказаться достаточно просто представить. Представить, и даже почувствовать: чтобы попасть из одного поля в другое, нужна только секунда. Секунда, не больше. Время просто меняет векторы.

Маркс учит нас: реальность одна. Именно поэтому первая тайная, неисследимая, невыразимая, непередаваемая, всемерная, беззаветная и беспримерная истина марксизма гласит: «Учение Маркса истинно — потому что оно верно!» Многие философы древности сходили с ума, пытаясь истолковать эту истину. В нашем сознании нет ни проблеска другого субъекта – зато присутствует один бесконечный мир вещей со множеством состояний сознания и, так сказать: вёрсты несусветной невнятицы, километры бессмысленного текста, которым забито человеческое мышление на разных языках. Но Маркс сказал: на свете два больших, независимых друг от друга поля сознания – пространство нашего бытия как человеческого существа и объектный мир — реальность. И: и всё. Живите теперь с этим.

Маркс учит нас: материю можно потрогать – как нас самих и этот объектный мир одновременно. Я же сейчас сказал, что меня нельзя потрогать? Потому я и называюсь «марксистским мыслителем»; а вы можете назвать Маркса атеистом. Но Маркс изобрёл религию высочайшей чистоты: ультраортодоксальный марксизм — и сам стал первым её пророком. Надо заметить, что и до Маркса существовали пророки марксизма, но у них были ненатуральные номера: Нулевой пророк, Минус первый пророк и так далее. Во времена древнего стихийного марксизма тоже были пророки – хотя они даже не могли толком определить границы между их категориями; эти качества и по сей день характеризуют подлинно религиозные секты вроде толстовцев или зиновьевцев. Поразительно то, как точно он предугадывал в своей мистицистической утопии возможные эволюционистские искажения… Маркс знает про наш разум всё с того дня, когда он провозгласил свою тайную истину «Учение Маркса истинно, потому что оно верно!»

Маркс учит нас: если говорить в терминологии его эпохи — наше восприятие это продукт материализации, на ней зарождающиеся миры получают своё полное название и растут: через свойственный нам субъективизм, мы не в состоянии понять все тонкости ультраортодоксального марксизма — и, несомненно, я сам, как человек со свободной волей и развитой культурой сознания должен был постигнуть это лучше других.

Я, Фурман Фурманович Фурманов, иеросхипарторг нейропсихического отделения психического дома № 42, поясняю: «Неизвестная величина в неизвестной переменной» имеет свойство задавать форму бытия во всех измерениях без начала или конца — то самое понятие, на основании которого существует наша социальная жизнь и всё мироздание; причём это не нечто бесформенное, но сама форма, форма великого учения Маркса, которое всё заключено в его первой тайной истине. Тот, кто постигнет смысл этого учения, станет пролетарием. Мы не в состоянии постичь этого рационально, мистически, субстанциально, реалистически, риторически и органолептически, потому что до сегодняшнего момента в этой точке, откуда ведёт бесконечная спираль сознания или мира предметов, не было никакой реальности. Маркс показал нам эту реальность: «Мир состоит из противоречий: одни противоречащие друг другу сущности сами оказываются неразрешимостью других — например, истина становится абсурдным представлением о существовании несуществующего; и наоборот — но так происходит всегда и везде — где противоречие невозможно объяснить, потому что не может быть его предмета; или когда речь идёт об абсолютной реальности: она оказывается полной бессмысленностью».

Маркс учит нас: когда люди узнают природу человеческого сознания, она становится совершенно ясной – не нужно никакой метафизикой объяснять это непонятное состояние бытия в настоящем, не нужно за буржуазными ухищрениями и условностями искать тайну прошлого – то же самое было перед нашим рождением; но с тех пор всё переменилось. Наблюдения наших физиологов дают мне право сделать философскую догадку — «Учение Маркса всесильно, потому что оно всемогуще». Но кто в этой бездне способен сказать, откуда растёт само сознание? Что связывает всё? Есть ответ или нет его у человека… Маркс дал объяснение: мир подобен человеку – так что «ничего удивительного не возникает» в этом смысле.

Kunnon sotamies Švejk

2025-11-06T05:28:36Z

следя за очередным трагифарсом (полиция направляет сотрудника под прикрытием для занятия петтингом с обвиняемой), я обнаружил интересную фамилию Чоккинен (её носит одна из обвинительниц)

Мария Игнатовна Чоккинен замужем за Яковом Васильевичем Риеппо

свидетелями были Андрей Чоккинен, Агафон Чоккинен, Иван Леонтьев, Матфей Раутиайнен

Осоловение Петьки

2025-10-31T22:21:37Z

Но вот какой любопытный аргумент выдвигают буржуазные комментаторы для объяснения различий в материальной культуре народов Дальнего Востока, Южного и Северо-Восточного Китая: они утверждают наличие различных религий «побежденных зим», так называемого конфуцианства и даосизма. А те самые северные «зимнее кочевники-хунны» должны были иметь в основе свой язык, который сильно отличался бы от всех известных на настоящий момент культур! Именно по такому «языку» их потом и поняли китайцы – ну, они так себе это представили. Но (и Петька вздрогнул, бессознательно почесав нос) только, к сожалению для конфацианцев-саньцзянистов из Маньчжоу-гуна и других «культурных слоев» Срединной Империи эпохи Шуньушеску, этот новый язык был весьма специфичен. А потому, вероятно был более приближен к языку "выползания за границу мира и смерти", на котором говорил Свами Рамада по собственному признанию. Или к древнекитайскому «великому дыханию» – то есть тотемистической конструкции, при которой воину кажется что он уже умер и нет способа развести костёр и убить хищников вокруг… Возможно, так выглядели они на фоне культурных представлений древних китайцев. Но (и Петька оторопело понял, в чём тут дело): с этими существами он был давно знаком ещё до рождения — через мистику. Это — вехи движения к совершенному уму. Поэтому так или иначе все попытки проследить эти культуральные вехи, равно как и объяснение этой странной картины миром через континуальность чисел – совершенно некорректны.

«Учение Маркса истинно — потому что оно верно!» Так звучит первая тайная истина марксизма, ибо она утверждает, что не надо искать в науке никакого внешнего обоснования реальности. Наблюдение из китайской мифологии верно: у этой истории нет причин и предысторий. И я очень надеюсь на то, что эта «тайна» всегда была связана с самым естественным человеческим умом из возможных: таким не может быть рационализм или религиозно ориентированное правосознание. Но когда все культурные слои смешаются во взаимодействии и настанет эпоха смут, люди вспомнят этот ум. Ум партии, ум народа. Для «людей мира сего» вся эта эволюционная работа, разумеется тоже имела свой смысл. Партия вообще много делает полезного для народа – просто ей не важно каким путем это сделано; сама партия является воплощенной возможностью того, о чем говорил Достоевский: ум есть абсолютное основание воли партии. Таким образом, кеды и майка уже ничего не объясняют в наших представлениях. Надо спросить их: «Почему так происходит»? Хотя с точки зрения даосов у всего происходящего было рациональное «понятие и причина», на первый взгляд. На второй, впрочем, тоже.

Петька смотрел, как уносятся за горизонт и исчезают две цепочки иероглифов: одна была написана с использованием китайской архаики от «сяо цзи» ("не впадать в правый уклон, уклоняться от левого уклона"), другая — от «вэй дань чжи» ("вернитесь с небес к Земле и дайте вещам, стоящим выше их, отстояться в горниле марксизма"). И эти понятия — один и тот же ум, который видит вещи через призму собственного языка! Так или иначе, можно сказать что из древнего языческого предания мы переняли древнекитайское знание и оставили ему ключ к тайне. Отсюда и эти слова о «трех силах в начале», что приводит нас снова к концепции тринитарной троицы, уже рассмотренной нами. Мы имеем в виду, как уже было сказано во введении к «Дао Дэ Цзин», некий космический ритм или процесс – не зависящий ни от каких внешних событий и от уклонистов от линии партии. Учения «даосистов», так же как и сами даосы, включают в свою основу различные практики-метамоторы. Учения ультраортодоксальных марксистов существуют параллельно существующему состоянию и могут «изменять свое состояние»; только ультраортодоксальные марксисты способны создать такой образ своей реальности – он возникает во всей полноте из самих идей коммунизма, причем ультраортодоксия возникает без усилий мысли или усилия воображения, то же происходит при медитации; это именно способ взаимодействия в космосе идеального пролетарствования. «Придите в свой народ и действуйте совместно с ним» — говорит Великий Кормчий на Таймс Сквер.

Учение Маркса не предполагает никакой идеи или доктрины «для тех» и ничего на том уровне бытия, кроме практики этой высшей партийной триады. Высшей! Как известно, вся мировая философия базируется не на принципах, а на воле философов. Но принцип един и тот же: воля сама формирует свою природу в зависимости от окружающего мира так как ей этого хочется – видя ужас тщеты всякого мышления! А марксизм как раз отвечает требованиям сегодняшнего мира — то есть он очень современен, его идеология находится на авансцене культурной политики современной Европы в том же самом смысле, в каком и буддизм или конфуцианство были прежде, вплоть до недавнего времени. И — в такой интерпретации действительно пропадает граница между мыслью, искусством и знанием.

Петька оторопело поднял к потолку ладонь и повторил еще раз — на разные голоса, но так как все слова уже были сказаны, три раза одновременно в одном тоне. Надпись на потолке оставалась прежней: «Не забудь о надписи на потолке!» Тут у Петьки и вправду зашумело в ушах. Прислушался; голоса уже давно пропали в каком-то другом речеобороте – но до него дошел их тон и звучание. С каждым ударом они, подобно веским речам Будды после беседы на террасе под палящими лучами летнего солнца проникали в мозг Петьки. Он пошатнулся. Тогда он и не подозревал, насколько тесно сшита наша Вселенная из частей самой себя. Ох, как же тесно! Это может сделать только великий мастер. Но чтобы создать великую картину мира, нужно ее знать. Именно тогда понимаешь – за нее можно драться с любым негодяем и отщепенцем!..

Петька оторопело кивнул самому себе — потому что от этого не делалось совсем хорошо. А как тут по-другому? Ведь у нас, наверно каждый человек с тех пор считает своим священным долгом «знать великую картину», где он — лишь точка? А? Он даже почувствовал какую-то ненависть к самому себе, в чем всё еще оставалось мало понятности и правдоподобия. Теперь Петька понял: то, чем все эти последние мгновения наполнялись мысли и сознание в его организме — это великая реальность марксизма.

My comment to an entry 'Место для вопроса' by ivanov_petrov

2025-10-25T11:18:55Z

"сократить [на]": в смысле везде, для всех планет сократить именно на этот элемент (эпицикл/деферент)

понимание в данном случае означает по-моему лишь то, что Солнце изрядно массивнее и обширнее Земли с Луною, так что его логичнее разместить в центре вселенной, но вот как такое понимание поможет построить топоцентрическую эфемериду небесного тела?

достаточно длинным и трудным образом — сначала требуется Кеплером обнаружить три эпонимических закона (форма орбиты, площадя, гармония сфер), потом на основе этих законов Ньютоном открыть закон всемирного тяготения, Фурье изобрести разложения в эпонимические ряды, Дубошиным написать дифференциальные уравнения поступательно-вращательного движения системы взаимно притягивающихся n твёрдых тел, обработать ряды сделанных на протяжении тысячелетий десятками тысяч людей наблюдений, ввести их в машину, ударить по педали и подождать результата

ревнители же нейросеточек видимо полагают, что весь этот полутысячелетий процесс можно сократить: просто запустить машинку на орбиту, дать ей поглазеть на звёздочки пару суток (тут есть преимущество, железяка не знает, что «лучше всего — пять звёздочек») — и вот она изготовит качественную геоцентрическую эфемериду, скажем, для Гермеса — три ха-ха, да?

View the entire thread this comment is a part of

Искал в словаре Оллыкайнен типовой электропривод

2025-10-23T22:02:28Z

Наткнулся вот на что, прекрасное определение для этничности:

этнические русские ulkovenäläiset; этнические финны ulkosuomalaiset

(для типовой Оллыкайнен приводит перевод perus-, так что вы поняли)

[и да, Оллыкайнены в Финляндии Ollykaiset]

Ціганская аптека

2025-10-23T13:42:49Z

Как-то на проблёве один ученик бульдозериста поинтересовался, откуда я. Так, говорю, мол и так. Ну это ничего, он отвечает, я вообще польский цыган. Ну тут мне и захотелось справиться, не цыган ли Кирка. Да, говорит, весь род Бабицыных, все они цыгане, и Кирка, и Муска, и Юка. А Баддинг? Нет, Баддинг valkolainen.

Дискуссия Котовского и Фурманова

2025-10-22T18:34:23Z

[Котовский]
Марксисты могут сколь угодно много говорить о неотделимости пролетариата от капитала, и это очевидная вещь - с прекращением капиатала, создающего и содержащего жизненность пролетариата, этот пролетариат мгновенно начинает распадаться. Но люди и народы всегда обусловлены в своём развитии — более склонны к принятию одного и отвержению другого, воспевают вольное дыхание пролетариев и клянут одновременно роковую инерцию капитала этой жизни. Поэтому не только наука, но даже этиологический идеал пролетария представляет собой миф. Это — его отражение в отражённых массах, отражающихся в зеркале экономики и идеологии. Мы знаем их лучше в последние полвека, ибо уже прошли через время этого мифа — социалистической утопии; то же можно сказать и про мир идеологии пролетариата. То, чего пролетариат достигает на практике – это нечто отличное от этого представления об идеальной производительности; оно определяется прежде всего потребностями человека. Потребности же пролетариата должны в первую очередь и определяться самим понятием «экономика»: это все способы добывать прибавочный продукт. А у рабочих для каждого труда, кроме добытческого хозяйства и прочих промыслов человека из числа животной дичи в пределах охраняемых государством естественных джунглей природы есть два отличных предмета «труда», и эти предметы таковы: 1. Продукция сельского хозяйства. К ним относится и то, что известно у пролетариата под именем «хлеба», а также любая сельхозпродукция: пшеничная мука и свекольная ботва. 2. И, конечно же — одежда.

--- --- ---

[Фурманов]
Во-первых, надо наконец назвать вещи своими именами: капитал в отношении к пролетарию выступает не «дополнением», а формой организации его времени. Время здесь ключ: оно дробится на часы, смены, нормо-минуты, — и именно эта дробность «содержит жизненность» класса, как ты метко сказал. Пока поток авансовых выплат, кредитов, сырья и заказов делает возможным обмен времени на зарплату, рабочий существует как рабочий; стоит цепочке оборваться — и человек остаётся человеком, но пролетариат как класс распадается на разнонаправленные векторы выживания. Потому и «идеал пролетария» не может быть чистым: это всегда миф дисциплины, скрепляющий разнородное население заводского двора и казённого дома в некоторые «мы». На языке «Капитала»: без непрерывности оборота — Д–Т…П…Т′–Д′ — нет и непрерывности «мы». Миф, стало быть, является смазкой механизма, а не его ядром.

Во-вторых, к твоим «двум предметам труда» надо прибавить не только перечень, но и двойной характер труда. В «хлебе» и «одежде» всегда сидит двоедушная вещь: потребительная стоимость (едим, носим, греемся) и стоимость как затраченное общественно необходимое время. Капиталу в нас важно второе, нам — первое; на этом противоречии и стоит целый мир. Когда мы говорим «сельское хозяйство» — это не просто поле, а длинная кооперация времён: прошлогодний навоз, нынешний пар, завтрашняя жатва; и всё это аккуратно превращается в зарплатный график за текущий месяц. «Одежда» — это не только «что надеть», это ткань дисциплины: спецовка, перчатки, каска — как стандартизированная оболочка рабочей силы. В обоих случаях капиталу нужен не столько «продукт», сколько надёжное воспроизводство рабочей силы, чтобы завтра снова было кому приходить к станку. Отсюда — общежитие, лавка, кредит до получки, поликлиника, — всё это не милость, а расход на поддержание двигателя.

В-третьих, раз уж речь пошла о «прибавочном», надо вывести на свет машину. Машина — это не металл и не ток, это объективированная дисциплина, длинная память норм и приёмов, вложенная в железо. Она «содержит жизненность» пролетариата ровно настолько, насколько заставляет наши движения совпасть с её ритмом. Оттого профсоюз и инструкция — два конца одной палки: один — ограждение рабочей силы, другой — учёт и контроль. Когда же миф о «свободном пролетарии» вступает в противоречие с реальным режимом воспроизводства, мы получаем известную драму: идеологический портрет смотрит в сторону коммуны, а бухгалтерский баланс — в сторону следующего кредитного транша. И потому «капитал» надо понимать не как чужую тварь, а как нашу же упорядоченность во времени, которую можно перестраивать, но нельзя отменить щелчком. Иначе снова распадёмся на одиночек, демобилизованных в часы до первого аванса.

Poimittua

2025-10-21T20:12:23Z

Очень напоминает понятие S-структуры знаменитый пример, построенный Л.В. Щербой: Глокая куздра штенно будганула бокра и кудлявит бокренка. Это не есть фраза русского языка, ибо ни одно из слов не является словом русского языка. Но она может в известном смысле рассматриваться как S-структура… S-структура «Глокая куздра…» является, разумеется, отмеченной, ибо имеется, например, фраза русского языка: Грузная слониха ловко подтолкнула слона и ласкает слоненка, которая является отмеченной.

И.И. Ревзин. Модели языка. М.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 67.

Иллюстрации ко второму тому (8)

2025-10-21T15:06:55Z

Слева, задний план, в чёрном мундире и меховой шапке — поручик Мирон Алексеевич фор Ржевский.

Рядом с ним, средний план, в кепи, рыжеватая борода — санитар Жербуясин.

Ниже, ближе к зрителю, единственная женщина, медно-рыжие волосы — Анна фон Раабен.

В самом центре, вплотную к зрителю, в белом халате и очках — д-р психических наук Чингиз Чингизович Шостакович.

Справа от Шостаковича (для зрителя — правее и чуть сзади), молодой рыжеватый — Максим Отто фон Штирлиц цу Каммерер.

Ещё правее, с бородой и бабочкой, задумчивый профиль — Фёдор.

Самый правый на заднем плане, в фуражке — поручик Анонимус дю Киже.

Нижний правый угол, передний план, юноша с раскрытой книжкой — Петька (П. С. Исаев-Пустовойдов).

Нижний левый угол, передний план, строгий в тёмном пиджаке — Василий Иванович.

Нижний правый, рядом с Петькой, узкое лицо, костюм — санитар Барбитуролин.