Белый Стан

Знамен менять нельзя. Фрагмент речи Евгения Тарусского

elena_sem — Mon, 13 Jan 2025 01:15:09 GMT

Десять лет тому назад, когда мы решили основать наш военно-морской журнал, мы прежде всего точно определили его задачу:

«Часовому» на чужбине: стоять на страже славы и традиций Императорских Российских Армии и Флота, которые не умерли, умереть не могут и никогда не умрут.

Поддерживать связь, спайку и единение между всеми русскими воинами, рассеянными за рубежом.

С первого момента своего существования «Часовой» был посвящен служению Армии, которая служила и будет служить России.

Два завета двух русских Императоров указали нам определение этих задач.

1)«И к вам, собранным здесь представителям дорогих Мне войск Гвардии и П. В. Округа, в вашем лице обращаюсь ко всей единородной, единодушной и крепкой, как гранитная стена, армии Моей и благословляю ее на труд ратный».

Это – слова Государя Императора Николая II в день объявления войны.

«Часовой» принял их как священный завет: Армия должна быть единородной, единодушной и крепкой как гранит.

На чужбине, в рассеянии, этот завет получал особенное значение и великое внутреннее содержание.

В единении – наша сила.

2)«Кто ко знамю присягал единожды, у оной и до смерти стоять должен».

Это – слова Петра Великого.

Они – бессмертны. Тот, кто следует им, никогда не сойдет с прямого и верного пути.

Знамен менять нельзя.

Из этого же завета Петра Великого вытекала задача «Часового» – стоять на страже славы и традиций армии и флота.

Ибо эти слова лежат в основании и славы, и традиций.

Полки и боевые суда завоевали всю славу, создавали традиции на верности своим знаменам и Андреевскому флагу.

Государство строится и созидается:

-его вождями и правителями;

-его городами;

-его полками;

-его отдельными выдающимися, лучшими сынами;

-и его народом.

В результате многовековой работы выковывается определенный образ, лик Государства. Весь народ в целом являет этот лик…

С грифельной доски можно стереть все, ранее написанное, и написать совершенно другое.

Стереть с лица земли великую страну и на этой земле построить совсем другое государство – нельзя.

Ныне весь мир может видеть это на примере России. двадцатилетние усилия Интернационала изменить лик России завели его в роковой для него и смертельный тупик…

Россию строили не большевики. Она вся, от края и до края, до дна морей, до вершин гор, проникнута русским, православным духом.

Россию создавали ее города. их названия навеки слились с именем России.

Можно назвать Петербург Ленинградом. Можно называть его так 10, 20, 30 лет. Но Петербург есть Петербург, и рано или поздно он вновь станет Петербургом.

Россию создавала ее Армия и Флот.

Можно согнать под красные знамена русских людей и расквартировать их в казармах старых русских полков. Можно называть эту армию из русских людей – красной армией и воображать, что навеки исчезла петровская бригада, лейб-Эриванский полк, войско донское, все славой венчанные, Россию веками защищавшие, ее границы расширявшие, ее могучие, ее во всех столицах мира побывавшие, с нею навеки нерасторжимые, императорские российские, петровские, елизаветинские, екатерининские, александровские и николаевские полки…

Нет!..

Рано или поздно, бесславно и позорно рассыпятся пролетарские и краснознаменные дивизии, как рассыпались они недавно, бросая свои «знамена» на каталонских полях.

Красная армия – это гигантское тело без души. Старая Русская Армия в рассеянии – только дух, но дух, все еще великий и могучий.

С безграничной верой в бессмертие этого духа, «Часовой» начал свою службу. Потому, в течение десяти лет, вызывает он на своих страницах образы российских полков и боевых кораблей.

Он вспоминал их истории, их традиции, их подвиги, их заслуги и участие в создании Государства Российского.

Император Александр III некогда сказал:

«– История полка – это памятник, ему воздвигнутый тем или другим поколением в назидание будущим преемникам, чтобы каждый из примеров прошлого вызывал любовь и уважение к своей части и рвение к подвигам в будущих войнах».

Были у нас в Смутное время Лже-Дмитрии и Тушинские воры. Но их Лже-Россия исчезла вместе с ними.

Подлинная, романовская, Россия существовала триста лет.

ОНА И СЕЙЧАС ЖИВА.

Большевики думали, что они ее убили. Они переменили ее имя. Двадцать лет они старательно и жестоко уничтожали и искореняли все, что напоминало о подлинной России. они огнем и железом перевоспитывали русский народ, создавали комсомольскую смену. На старой русской земле они старались построить совсем другое, новое, коммунистическое государство. Непомнящие родства, они вообразили, что трехсотлетнюю историю Дома Романовых можно заменить брошюрой с биографией Ленина и Сталина. Что вместо тысячелетних своих православных храмов, народ удовольствуется антирелигиозными музеями. Что за роскошное «юбилейное» издание «Двадцатилетия Красной Армии» русский народ согласится вычеркнуть навеки из памяти своей легендарные сказания о Куликовской битве, Ледовом побоище и взятии Казани, забыть о Полтаве, о Кунерсдорфе, о Варшаве, Измаиле, Бородине, Севастополе и Плевне…

Но – мертвые повелевают…

«Возродится и счастливой будет Русская Страна». П.Н. Шабельский-Борк

elena_sem — Mon, 13 Jan 2025 00:13:26 GMT

28 марта 1922 г. лидер кадетской партии Павел Милюков, нисколько не сокрушавшийся о своей ответственности за погубившую Россию и повлекшую многомиллионные жертвы революцию, за свою сознательную клевету на убиенного Государя и Государыню, выступал в зале Берлинской филармонии с докладом, приуроченным к пятой годовщине Февральского бесива, организацией которого главный либерал продолжал гордиться. Когда доклад был завершен, со своего места в зале поднялся бледный от волнения молодой офицер Петр Шабельский-Борк.
- Месть за Царицу, месть за Царскую Семью! – воскликнул он и несколько раз выстрели в оратора из револьвера. Пули Милюкова не задели, а на защиту однопартийца бросился В.Д. Набоков. Он попытался отнять у Шабельского оружие. Но за боевого товарища вступился другой офицер, Сергей Таборицкий. Именно его две пули оборвали жизнь отца будущего знаменитого писателя Владимира Набокова…
Оба офицера тотчас были арестованы. Они не пытались бежать и прямо заявляли о мотивах, подтолкнувших их на радикальный шаг. В монархической прессе в те дни писали: «Кроткий и незлобивый, П.Н. Шабельский-Борк горел священной ненавистью к врагам и предателям России... Петр Николаевич решил отомстить Милюкову, первому с трибуны Государственной Думы осмелившемуся бросить клевету против Государыни Императрицы Александры Федоровны... Своим выстрелом, мстя за поруганную отчизну, за цареубийство, за преступление революции, Петр Николаевич вызвал искреннее восхищение в сердцах всех русских людей, верных престолу и отечеству».
В свою очередь «царский гусляр» поэт Сергей Бехтеев посвятил Борку и Таборицкому стихотворение "Дорогим узникам":
Нет! Не убийцы вы!
Пусть суд ваш строг и гневен…
Возмездье грозное по совести творя,
Вы мстили палачам за кровь святых Царевен,
За смерть Царевича, Царицы и Царя!

Петр Николаевич Шабельский-Борк (Попов) был не только офицером, прошедшим две войны, но и поэтом, писателем, публицистом. Родился он 5 мая 1893 г. в дворянской семье, в Кисловодске. Его настоящая, по отцу, фамилия была Попов, но для публичной деятельности молодой человек предпочел взять фамилию своей крестной матери, известной деятельници монархического движения Елизаветы Александровны Шабельской-Борк. В те годы она была известна, как автор романов "Сатанисты ХХ века" и "Красное и Черное". Елизавета Александровна состояла в Союзе Русского Народа, в который по ее стопам вступил и Петр.
Война застала Попова студентом Харьковского университета. Он тотчас оставил учебу и отправился на фронт добровольцем. Сражался в рядах Ингушского кавалерийского полка "Дикой" (или "Туземной") дивизии и за доблесть вскоре был произведен в корнеты. Шабельский-Борк неоднократно отличился в лихих кавалерийских атаках, был тяжело ранен, удостоился награждения Георгиевским крестом… В 1915 г. после тяжелейшей контузии он восемь месяцев был прикован к постели – отказали ноги. Тем не менее отважный офицер вновь вернулся на воинскую службу.
С началом февральской революции Петр Николаевич вернулся в столицу. Когда он сообщил о своем отъезде командиру, тот хмуро поинтересовался:
– Что Вы хотите мне сказать?
– Вы верите в мою трусость?
– Абсолютно нет.
– Тогда я уезжаю с фронта в тыл; там больше работы, а тут – уже все кончено.
– Я Вас понимаю и не удерживаю, и желаю успеха.
Присягать Временному правительству корнет Попов отказался, а о своем оставлении фронта в дальнейшем сказал: «Действующей Армии я не покидал, – ушел из бездействующей... Я воевал, пока все воевали; уговаривал, когда началось братание, и ушел, когда кончили воевать, заявив, что немец-брат им милее русского».
После октябрьского переворота Шабельский-Борк наряду с другими монархистами был арестован по делу монархической организации Пуришкевича. На вопрос «судей», считает ли он себя по-прежнему монархистом, он ответил утвердительно, подчеркнув что является не просто монархистом, а монархистом убежденным, верным раз данной присяге. Доказать причастность Попова к организации Пуришкевича не удалось. Борк никогда не уважал этого много навредившего монархическому делу деятеля. "Порой мне кажется, - писал он, - что Пуришкевича судили не за "правизну", а за левизну. Речь его во время последнего слова была шедевром митингового ораторства, но местами мне не понравилась. - Мне было грустно, когда он завел волынку об Императрице Александре Федоровне и о Распутине. Какой это монархизм!"
Попова большевики в итоге обвинили в дезертирстве. "Отшумел наш процесс, - сообщал Петр Николаевич в одном из частных писем. - Сидя на скамье подсудимых, я, нельзя сказать, чтобы чувствовал на себе пятно позора. Все мы держались с достоинством. Иначе, собственно говоря, и быть не могло. Нам первым выпало на долю в анархической России громко назваться монархистами. Нелепыми и жалкими казались нам истерические призывы наших обвинителей... - к самосуду".
Приговор Петроградского Революционного Трибунала от 3 января 1918 г. был сравнительно мягким: принудительные общественные работы сроком на 9 месяцев с нахождением под стражей в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, а позже – в «Крестах». Фёдор Винберг, с которым судьба свела Шабельского в ходе этого процесса, вспоминал: «На суде он держался превосходно. Я к нему питаю особенно нежные чувства, так как, по особенностям склада ума и души моего корнетика, мне, старому кавалеристу, он представляется особенно близким и родным».
Крепкая дружбу два верных монархиста пронесли затем через всю жизнь. Памяти Винберга посвящено стихотворение Бока «Царскому паладину»:

Я помню Вас в советском трибунале,
Когда с подъятой гордо головой,
Вы речь о Верности Царю держали,
И голос Ваш звучал, как громовой.

Я знаю, как петлюровские звери
Вас повели однажды на расстрел.
Вы смело стали у загробной двери,
Но Бог Вас спас, и Вы остались цел.

И знают все, как в черный год измены
Своей Вы не склонили головы,
Служа Святой Присяге неизменно.
И было мало Царских Слуг, как Вы!

Ваш «Крестный Путь» рисует паутину,
В сетях которой бьется наш народ,
И объясняет скрытую причину
Великих потрясений и невзгод.

Звучал «Призыв», сверкали «Лучи Света»,
Гремит Ваш труд «В плену у обезьян», —
Вы впереди в бою за Старые Заветы,
Рубя с плеча измену и обман.

Так Рыцари когда то ратовали
За Живоносный Гроб Господень вдалеке
И шли на бой в бронях чеканной стали
С Крестом на сердце и мечом в руке.

До гроба Вы остались Паладином,
С душой такой же чистой, как янтарь:
«Иду всегда путем прямым, единым,
Как мне велят Господь и Государь!»
(Слова Гв. Полковника Феодора Викторовича Винберга после переворота 1917 года, - прим.)

Вы не увидите Пресветлаго в сиянии,
Когда Его нам возвратит Восток, —
Вы умерли, угасли в ожидании,
Увяли, как торжественный венок…

Покойтеся же с миром на чужбине,
Под сенью Православного Креста,
А духом светлым воцаритесь ныне
В Чертогах у Сладчайшего Христа.

Попов и его «однодельцы» были освобождены по амнистии в мае 1918 г. Перво-наперво Петр Николаевич отправился на Украину, где в ту пору проживал верный рыцарь своего Государя граф Федор Артурович Келлер. Увы, Келлер так и не успел развернуть свою Северную армию, и в декабре того же года был убит в Киеве петлюровцами. Сам Попов вместе с Винбергом смог покинуть город, воспользовавшись предложением эвакуирующихся немецких войск присоединиться к ним. Памяти Келлера Борком посвящено стихотворение «Витязь славы»:

Когда на Киев златоглавый
Вдруг снова хлынул буйный вал,
Граф Келлер, витязь русской славы,
Спасенья в бегстве не искал.

Он отклонил все предложенья,
Не снял ни шапки, ни погон:
«Я сотни раз ходил в сраженья
И видел смерть» — ответил он.

Ну, мог ли снять он крест победный,
Что должен быть всегда на нём,
Расстаться с шапкой заповедной,
Ему подаренной Царем?..

Убийцы бандой озверелой
Ворвались в мирный монастырь.
Он вышел к ним навстречу смело,
Былинный русский богатырь.

Затихли, присмирели гады.
Их жег и мучил светлый взор,
Им стыдно и уже не рады
Они исполнить приговор.

В сопровождении злодеев
Покинул граф последний кров.
С ним — благородный Пантелеев
И верный ротмистр Иванов.

Кругом царила ночь немая.
Покрытый белой пеленой,
Коня над пропастью вздымая,
Стоял Хмельницкий, как живой.

Наглядно родине любимой,
В момент разгула темных сил,
Он о Единой — Неделимой
В противовес им говорил.

Пред этой шайкой арестантской,
Крест православный сотворя,
Граф Келлер встал в свой рост гигантский,
Жизнь отдавая за Царя.

Чтоб с ним не встретиться во взгляд,
Случайно, даже и в ночи,
Трусливо всех прикончив сзади,
От тел бежали палачи.

Мерцало утро. След кровавый
Алел на снежном серебре…
Так умер витязь русской славы
С последней мыслью о Царе.

По некоторым данным, Попов состоял даже членом тайной монархической организации бывшего лидера Союза Русского Народа Николая Евгеньевича Маркова. Являясь ее уполномоченным, принимал участие в неудавшейся попытке освобождения Царской Семьи из екатеринбургского заточения. После этой неудачи Шабельский, по воспоминаниям М.К. Дитерихса, пытался самостоятельно расследовать обстоятельств гибели Царской Семьи. «В сентябре 1918 года в Екатеринбурге, не служа в частях нашей армии, проживал именовавший себя корнетом Петр Николаевич Попов-Шабельский, - свидетельствовал генерал. - Он говорил, что приехал в Екатеринбург по поручению Высоких Особ, и в чем именно заключалось его поручение, он не высказывал. Рассказывал также, между прочим, что был вместе с полковником Винбергом, автором записок "контрреволюционера", участником процесса Пуришкевича. Он очень интересовался Царским делом, говорил со многими, расспрашивал всех, посещал исторические места и хотя говорил, что ему тяжело верить в убийство Августейшей Семьи, но тем не менее там, в Екатеринбурге, утверждал, что в факте Ее убийства он не сомневается. В конце сентября он исчез из Екатеринбурга».

С 1918 г. Шабельский проживал в Германии, зарабатывая себе на жизнь переводами и литературной работой. Вместе с Винбергом и Сергеем Таборицким они основали монархический литературно-политический журнал "Луч света", также поэт участвовал в издании газеты "Призыв" и печатался в журнале "Двуглавый орел". Стараниями Борка увидела свет известная книга «На Новике», написанная офицером этого корабля Г.К. Графом. Последний вспоминал Попова, как «человека очень религиозного, но и не без странностей». «Наряду с небольшой дозой присущего ему чудачества, Петр Николаевич владел завидным даром беззавистной радости чужому успеху, - дополняет другой современник. - Никто так не сиял и не ходил таким именинником, как Старый Кирибей (литературный псевдоним Шабельского – прим.), когда становились известными удача и успехи его знакомых и близких...»
После неудачного покушения на Милюкова суд приговорил Борка и Таборицкого к 12 годам заключения, но уже через 5 лет друзья были амнистированы. Шабельский вернулся к литературной деятельности, создав ряд документально-художественных произведений, посвященных русским царям и героям. Особенно близок Попову был образ оклеветанного Императора Павла Петровича. Несмотря на крайнюю стесненность в средствах, Петр Николаевич сумел собрать небольшой музей Государя.
Как и многие русские эмигранты, на первых порах явления Гитлера с его национальными лозунгами и реальными действиями по «подниманию с колен» своего народа и страны, Шабельский проникся симпатиями к фюреру. Он стал секретарем начальника Управления по делам русской эмиграции в Берлине генерала В.В. Бискупского и заместителем председателя Русского Национального Союза Участников Войны генерала А.В. Туркула. Получая от германского правительства скромную пенсию, поэт, впрочем, продолжал заниматься литературным трудом, публикуясь в самых разных изданиях по всему миру.
В 1945 г. он навсегда покинул Германию, перебравшись в Буэнос-Айрес, где продолжал печататься в православных монархических изданиях вплоть до своей кончины 18 августа 1952 г. В некрологе о нем, написанном Василием Зверевым, говорилось: «Ушел в лучший мир хороший, прекрасный человек... Человек великой скромности, безсребреник. Патриот великого сердца. Ушел верный сын Императорской России и доблестный офицер Императорской Армии… …Не гнавшийся за житейским благополучием, ничего для себя не искавший, почивший Петр Николаевич жил исключительно интересами беззаветно им любимой родины и неразрывно связанной с ее судьбами Династией. Чуждый тени каких-либо сделок с совестью, Петр Николаевич до последнего вздоха исповедовал верность нашему, тысячелетним опытом проверенному лозунгу - за Веру, Царя и Отечество… …Да будет ему легка далекая, приютившая его земля. Да простит ему Господь его прегрешения вольные и невольные... Да примет в селениях праведных и да пошлет чистой душе его вечный покой... А за бренностью жизни человеческой - долгую, долгую память среди знавших и любивших его».
До последнего вздоха Петр Николаевич Шабельский-Борк оставался верен своему Государю и чаял грядущего возрождения России.

Наш Великий, Православный, Богоданный Государь,
Ты опять Россией править будешь так, как правил встарь!
Стонет наш народ в неволе, стонет тяжко под ярмом
И с тоскою вспоминает он о времени былом.
Помня старые победы, помня славу прежних дней,
Он пришлет к Тебе с поклоном своих избранных людей.
Засияет снова солнце, без следа исчезнет мгла
И по всем церквам России загудят колокола.
Возродится и счастливой будет Русская Страна,
Необъятна, неделима, и могуча, и грозна. . .

«Вся Русь – одно». Алексей Ачаир. Стихи

elena_sem — Mon, 13 Jan 2025 00:06:41 GMT

Возвращенное Рождество

Мы снова люди. Снова детство
пахнуло лаской старины.
Как будто приняли в наследство
мы возвратившиеся сны.

И снег, и звезды, и полозья,
и пьяный воздух ветровой,
и жар объятий на морозе
отягощенных снегом хвой.

И блеск свечей, и отраженье
в раскрытых радостно глазах,
и боль — до головокруженья —
в еще невысохших слезах.

Все это сказка! Так бывало
в красивых книгах, — не у нас.
У нас рождественскою стала
звезда, чей свет почти утас.

Но не погас, — так носят свечи,
ладонью скрыв, и — донесли!
Пусть ветер вьется, словно кречет,
срывая мир и хлеб с земли.

Пусть вместо елки, в вихре бегства
по тропам злобы и войны —
мы взяли в грустное наследство
когда-то виденные сны.

Но свет! и дух неугасимый,
и правды вечной торжество —
до детских взоров донесли мы
и возвратили — Рождество.

Утро Крещения

Кружатся шумно голуби,
ища знакомых мест.
Над Иорданской прорубью –
хрустальный, светлый крест.

По синему, сапфирному,
небесному шатру
бегут барашки мирные,
как в поле поутру...

Лучи – парча и золото.
И гул, и шум, и мгла.
Над сонным утром города
блистают купола.

Снопом лучей взлетающих –
расплавленная медь,
под куполом сверкающим
начавшая греметь.

Над водоемом клонятся
лучи, и – звон в пыли.
Как будто даже звонница
склонилась до земли.

Склонилась, как знаменами
покрывши водоем –
с лучами и со звонами
укрыв надежду в нем:

Туман и мгла рассеются –
и солнце, как зерно –
по пашням вновь рассеется
и ссыплется в гумно.

Так Русь взойдет, омытая
крещенскою водой,
убогая, убитая,
воскресшая – святой.

Светись, святись и радуйся!
Живи в лучах огня!
Красуйся в гимне радости
лазоревого дня!

Как и прежде

По синим обоям
разбросаны желтые маки.
Нам грустно обоим,
но что же поделаешь, друг!
Тоски не развеют
волшебники — старые маги,
и добрые феи
с участьем не встанут вокруг.

Суровые лица
со мной и бездушные боги.
Ты — в шумной столице
встаешь на вечерней заре.
Мы Бога просили —
(Как горестно быть одиноким!) —
о милой России,
о встрече на нашей земле.

Но я, как и прежде,
скитаюсь по Азии древней.
Цветные одежды.
Кумирни. Пустыни. Дворцы.
Живу. Наблюдаю.
А жизнь настоящая дремлет.
А в марте, подтаяв,
вниз падают с крыш леденцы.

А где-нибудь дома,
под самой Москвою в усадьбе —
под крышею дома
две ласточки кличут подруг.
Но только — не гнуться!
Поверь, все печальное — сзади.
Сумей улыбнуться,
чтоб вдруг не расплакаться, друг!

Вселенская Русь

Нас буря кидала, нас море качало,
бросало в провалы, взносило на гребни.
Не зная покоя, ни сна, ни причала, —
мы глохли, немели, мы бились и слепли.

Так ярок был свет ослепительных молний,
так громок был грохот сурового шторма,
что стали безвольней, что стали безмолвней;
наш флаг был разорван и имя позорно…

И вот мы дошли… Незнакомого порта
огни нас встречали в туманную полночь.
И все наше стало — разбито и стерто,
как мачты, как снасти, что срезали волны.

Неправда, неправда! Кто голову склонит,
пред призраком страха кто сумрачным станет?
Мы кинуты жизнью к устройству колоний
Земли нашей древней на тропах скитаний.

Мы кинуты жизнью по целому миру
России нести лучезарное имя, —
мы, дети Сибири, мы, стражи Памира, —
кто Родину в сердце и мире отнимет?

Пусть буря кидала, пусть море качало,
кричало, гудело, свистело и выло.
Мы знаем одно только слово: начало,
а в душах живет сохраненное: было.

Мы снова идем на рассвете к просторам
земель чужестранных по тропам и падям.
Когда мы вернемся? — не скоро, не скоро…
Но тот не поднимется вновь, кто не падал.

Широты востока и ширь океана, —
вселенскою будет отныне Россия.
Нас встретят нахмуренно гордые страны,
но мы ль не сумеем их гордость осилить!

И станем мы ждать наступающих сроков,
и сроки укажут, кто наш и кто с нами…
Мы — миром — подымем тогда издалека
Вселенской Руси обретенное знамя.

Я хотел бы домой

В мире хлещет гроза.
Приближаются сроки.
Голубые глаза
пробегают уроки.
Шелковистым кудрям
(как колосья ржаные) —
снятся сны по ночам,
снятся сны кружевные.
Заплетает метель,
заметает дороги.
Охраняет постель
лик Святителя строгий.
Вышивает мороз
в темный час непогоды
сказку — грезу из грез —
ледяные разводы.
Льется сказка про степь
и про ноги босые.
Овевает постель
сказка — греза — Россия.
И в ночной тишине,
ёжа детские плечи,
мальчик шепчет во сне
непонятные речи:
— I wold like to go home!
Он не знает по-русски!
У отца в горле ком, —
воротник, что ли, узкий?
Нет, устал от забот,
от гоньбы за работой…
Мальчик — в школе. Идет
в эту школу с охотой.
Паблик нэшэнэл скул…
Что ж, пусть жизнь свою строит!
Все равно этих скул,
скул славянских не скроет.
Этих пристальных глаз,
голубых и блестящих,
сколько в мире сейчас —
как озер в диких чащах.
И во сне — как в тоске! —
губы детские строги.
На чужом языке
шепчут жизни уроки.
Не тоскуй, мой малыш,
в униформе-кургузке!
— I wold like — говоришь?
Скоро будешь — по-русски.
Голубые глаза
без Руси одиноки…
В мире хлещет гроза.
Приближаются сроки.

Пасха

В оранжевом свете
пылающих свечек –
старинные ризы.
В цветные оконца
закатного света
лучи золотые.
Стоянье. Двенадцать
гудящих посланий –
в вечерние шумы.
Апрельская свежесть.
Прохлада и нежность.
И светлые лица.
Какое вниманье,
какое волненье,
величье какое...
Застывшие капли
душистого воска
на теплых перчатках...
И в ночь Воскресенья
в раскрытые двери –
Прекрасная Пасха.
А с ней всю неделю – поющие звоны
и краски, и солнце.
О, дальнее детство!
О, близость любимых!
О, Русь дорогая!

Степные звоны

Николе вешнему вдогонку
Никола летний уж спешит.
Как вспомнишь русскую сторонку,
так сердце больно задрожит.

Дни катятся, как гром под гору, —
кружится в страхе голова.
Уж скоро осень. О ту пору
считали зиму с Покрова,

когда пернатая летунья,
в полях набрасывая снег,
вспорхнула белою колдуньей.
И рад был русский человек.

И отдых от работы сладок
бывал. И жизнь была проста —
от покрова и до колядок,
и — до Великого поста.

Разгул на масленой широкой.
И бубенцы, и шаль, и бег —
коней по Питерской широкой.
И всюду — снег, и снег, и снег…

Но звоны медленней и глуше
старинных маленьких церквей…
Там русский люд, моляся, тужит,
Смирясь в покорности своей.

Великий пост… Россия долу
склоняет строгое лицо.
И ладан к Божьему престолу
растет небесным деревцом.

— Христос воскрес! — привет от милой
еще живет, в груди звеня.
Еще растут победной силой
весенних всходов зеленя.

А там — июль. Какое лето!
Какое золото кругом!
Ведь это было. Было это,
когда был свой родимый дом.

Когда отец и дед шли рядом.
И внук по пашне с ними шел.
В Николин день все шли парадом.
И было дивно хорошо!..

Вся Русь — одно. Отцы и дети…
В колосьях Русь. А степь звенит…
О, Боже, пусть же звоны эти
нам память в сердце сохранит.

Из ковша

Я пью из русского ковша
холодный русский квас.
В ковше тревожная душа
и — пара теплых глаз…

И эту теплоту даря,
одна рука — другой
напомнила: была заря
и звоны под дугой.

И далеко на запад шел
Московский пыльный тракт.
И сердце пело хорошо
с колокольцами в такт.

И пел ямщик, и пел я сам,
как думал и умел.
И жаворонок небесам
такую же песню пел.

И пели глухо провода,
толкая жизнь вперед.
Шла полновесная вода,
как шумный хоровод.

И радостной была душа,
без фальши и прикрас,
когда из русского ковша
я пил в последний раз.

Устремленность

Так, верно, уходят в монахи
в скиты в заснеженных горах,
стряхнув за поскотиной накипь,
душивший до судорог прах.

Так мчатся, как вихорь, как птицы —
с засиженных мест поскорей! —
на передовые позиции
запряжки шальных батарей.

И этой же волею пьяны,
струги казаки волокли…
И так же идут со стоянок
в открытую синь корабли.

Изнеженность? выгода? — плесень!
Болото без края и дна!
Есть много ликующих песен,
но песня свободы одна.

К экватору! К солнцу! На полюс!
И счастье одно лишь: вдали.
Упорная, ясная воля —
к победе над властью земли.

* * *
Он водил Добровольного флота
корабли вокруг света не раз.
— Разве это, дружок, непогода,
если ливень нахлынет сейчас?

Нас встречали полярные бури
и Индийский трепал океан.
Гром всегда над землей балагурит,
синей молнией сам осиян.

Вот мы встретились. Значит, нам велен
этой встречи блистающий миг…
В девятнадцати схватках прострелен
этот крепкий высокий старик.

Да старик ли? Еще позолота
вдоль бровей над сверканием глаз.
Он водил Добровольного флота
корабли вокруг света не раз.

Вот такие ходили на Плевну,
на Аляску и за океан —
прославлять Золотую Царевну —
землю вольных людей — россиян.

У таких — крест железный, болгарский
и кресты — на горах по пути.
У таких службой верною, царской,
бьется сердце в железной груди.

— Разве это, дружок, непогода,
если ливень нахлынет сейчас…
У таких вот — и тридцать три года
почитается ровно за час.

Словно в крепости славной не сдался
одинокий седой комендант.
И приказ в формуляре остался:
“После смерти — Георгьевский бант!”

Не для бантов и ясной лазури
шли на Альпы, входили в Париж…
— Будут новые штормы и бури,
а ты: “Дождик идет”, — говоришь!

Будут вихри, закружат, завоют,
но не бойся — крестом осени!
Все, что в жизни — храни! — дорогое…
Честь Российскую пуще храни…

Вот стоим мы. И каждый не хочет
разойтись. А уж близко гроза.
Слышим — гром в поднебесье грохочет,
смотрят молнией Божьи глаза.

И стоим мы здесь — русские оба —
в этот дивный, решающий миг…
Будь же верен России. До гроба.
Ты ведь молод, а я уж старик.

Сибирь

Прищурив глаз, мой пращур пролетел
на скакуне и скрылся в дымке сизой.
Стрела, взлетев, завыла в пустоте.
Стрелок вздохнул и лук угрюмо снизил…

И вдруг повсюду стали города,
и весть победы протрубила вьюга.
Алтайских гор алмазная гряда
страну отцов обороняла с юга.

Сибирь моя! Как бушевал поток,
прорвавшийся из-за Урала в степи,
неся струги казачьи на восток,
к просторам девственных великолепий.

Загрохотал в лучах Владивосток:
суда неслись вкруг Африки, вдоль мира —
перекрестить Андреевским Крестом
Евразию, хранительницу мира.

Святая Русь — Суровая Сибирь.
Так вот и все, что сохранилось с детства…
И от тебя годов изгнанья пыль,
уберегу отцовское наследство.

Утешение

Вчера еще расплавленным металлом
за дальними деревьями горя,
пожарами румяно расцветала
холодная, вечерняя заря.

Сегодня утром солнечные пятна,
на талом снеге землю очерняя,
пахнули югом, разодев нарядно
невесту распускающегося дня.

И снова ветер правит ночью тризну,
как бездна — тьма. Беззвездно и мертво.
Худые руки тянутся и виснут.
Глаза пусты. Ни друга… Никого!

Ведь только что рукою проводила
по кольцам мягким трепетом живым,
ведь только что накопленная сила
весны любовной связывала с ним!

Не плачь, не плачь, — в слезах любви
не много.
Рыдать. Рыдает только медь.
Имела все от жизни и от Бога.
Сумей простить: могла и не иметь!

Еще весной, еще в апреле травы
дрожали здесь… и оказались правы —
косец и конь, который с сеном шел.
И так во всем. На этом косогоре
оставлен друг, чтоб вечно не забыть…
Любовь была, будь справедлива в горе, —
любовь была, а ведь могло не быть!

Радость

Воздух – весенний хмель.
Свеж и душист апрель.
Снег стаял весь.
Здесь, где – плечо к плечу –
держим – одну свечу,
радостно здесь...
Всею душой молюсь:
Господи! – наша Русь,
Божья страна.
Утром – в снопах лучей,
ночью – огнем свечей
озарена...
Воск создала пчела,
радость – колокола, –
зовы любви.
Верю в страну чудес.
Верю: Христос Воскрес!
Радость, – живи!

«Вся Русь – одно». Алексей Ачаир

elena_sem — Mon, 13 Jan 2025 00:02:51 GMT

...Мы живали в суровой Неметчине,
нам знаком и Алжир, и Сиам,
мы ходили по дикой Туретчине
и по льдистым небесным горам.

Нам близки и Памир, и Америка,
и Багдад, и Лионский залив,
наш казак у восточного берега
упирался в Дежнёвский пролив.

Легче птиц и оленей проворнее,
рассыпаясь на тысячи мест,
доходил до границ Калифорнии
одинокий казачий разъезд.

И теперь, когда черные веянья
разметали в щепы корабли,
снова двинулись в страны рассеянья
мы из милой, чумазой земли.

На плантациях, фермах, на фабриках,
где ни встать, ни согнуться, ни лечь,
в аргентинах, канадах и африках
раздается московская речь.

Мы с упорством, поистине рыцарским,
подавляем и слезы, и грусть,
по латинским глотая кухмистерским
жидковатые «щи а-ля-рюсс».

И в театрах глядим с умилением
(да, пожалуй, теперь поглядишь!)
на последнее наше творение,
на родную «Летучую мышь».

В академиях, школах, на улицах,
вспоминая Кавказ и Сибирь,
каждый русский трепещет и хмурится,
развевая печальную быль.

Не сломила судьба нас, не выгнула,
хоть пригнула до самой земли...
А за то, что нас Родина выгнала,
мы по свету ее разнесли.

Эти стихи написал поэт, казак, белый воин и узник советских концлагерей, Алексей Алексеевич Ачаир (Грызов). Ачаир – казачья станица под Омском, в которой будущий поэт родился 17 сентября 1896 года в семье полковника Сибирского казачьего войска Алексея Георгиевича Грызова. Полковник Грызов служил в гарнизоне Джаркента (Туркмения), где прошло детство Алеши. Отроком он был отправлен отцом в Омск – получать образование в Омском кадетском корпусе, который некогда закончил Л.Г. Корнилов и другие славные офицеры. С 1913 г. Николай Второй присвоил ему почетное наименование «Первый Сибирский Императора Александра I кадетский корпус».
Родному корпусу Алеша Грызов в 17 лет посвятил следующие строфы:

В суровой Сибири, у быстрой реки,
В те поры селились одни казаки.
Желая туземный народ просветить,
Задумали школу они заложить.

И так в этой степи далекой, чужой,
Разросся наш корпус в Сибири впервой.
И времени много с тех пор уж прошло,
И в быстрой реке той воды унесло;

И много из корпуса вышло людей,
И жизни они не щадили своей,
И свято, и верно за родину-мать
Стояли, стоят и ввек будут стоять.

Так вспомним мы, братцы, в торжественный миг
Того, кто за родину нашу погиб,
Того, кто и жизнь за Царя положил,
Того, кто для Рýси родился и жил.

И сами такими да будем вперед, –
Нас слава и счастье на родине ждет.

Стихи юноша писал с 9 лет. Эту тягу во многом привила ему мать, в ту пору уже смертельно хворавшая. Под ее игру на фортепиано были написаны им первые детские строки…
Корпус Грызов окончил с золотой медалью, а его первые стихи появились в печати в 1917 г.
Надо заметить, что Алексей не собирался посвящать себя воинской стезе. Он поступил в Петровско-Разумовскую (ныне – Тимирязевскую) академию в Москве, на инженерное отделение. Сибирь в ту пору не испытывала недостатка в воинах, зато в условиях динамичного развития сельского хозяйства и промышленности нуждалась в грамотных технических специалистах.
В Москве излюбленным местом студента стала северо-восточная часть Петровского парка и Нарышкинская аллея, примыкающая к академии. Здесь он бродить часами, сочиняя новые вирши.
В академии Алексей проучился три года, за это время он исколесил на каникулах весь степной Алтай и собрал редкую коллекцию растений, которая украшала музей Тимирязевки уже после его эмиграции.
Образование способного юноши прервала революция. Грызов покинул бурлящую Москву и вернулся в Омск, где в мае 1918 года вступил добровольцем в пулеметную команду партизанского отряда атамана Красильникова. Исследователь В.С. Михановский приводит следующий эпизод:
«…На окраине Канска егеря Красильникова встали на отдых после кровопролитного боя. В большом доме, который был покинут хозяевами, на видном месте стояло пианино. Приоткрытой крышкой его кто-то из казаков прищемил свои портянки для просушки. Неожиданно на широком крыльце за дверью раздался топот ног и в комнату вошёл атаман с сопровождающими, среди которых был и Алексей Грызов. Усмехнувшись, атаман спросил: «Чьи это потники на инструменте сушатся?... В углу, смущённо покашливая, поднялась фигура здоровенного казака.
- Как фамилия?
- Медведев, господин атаман.
- А зовут?
- Михал Иваныч…
- Ну, тогда всё ясно! – заключил под общий смех Красильников, но портянки – то с инструмента убери, Михал Иваныч!
- Дак кто ж знал, что это – струмент? – ещё более смутившись, развёл своими богатырскими руками казак.
Атаман, оглянувшись, увидел за своей спиной Грызова и, наслышанный ещё в Омске о музыкальных способностях добровольца из пулемётной роты, пригласил того жестом к пианино. Грызов присел к инструменту и, убедившись, что пианино не очень расстроено, кивнул окружающим: « Споём нашу, казачью!» и тихо начал:
« Скакал казак через долину,
Через сибирские края…».
Песня эта у казаков различных окраин звучала одинаково, только вот «скакал казак» через разные долины – оренбургские, алтайские, маньчжурские, кубанские, донские, терские и прочие края… Баритональный тенор Алексея Грызова звучал проникновенно. Ладно подпевал ему и сам атаман, выводя подголоском:
«Напрасно ты, казак, стремишься,
Напрасно мучаешь коня,
Тебе казачка изменила-а-а,
Другому сердце отдала-а-а…»
- Забыл, когда пел уже, - вздохнул Красильников, - а завтра коней рано седлать!- И взглянул на Медведева, - ты, Михал Иваныч, прикомандировываешься к пулемётчику Грызову, будешь у него вторым номером. И береги его. Это мой приказ!
- Есть берегчи пеуна! – скупо улыбнулся тот».
С июня 1919 года Грызов служил в штабе 1-й Сибирской казачьей дивизии, входившей в состав группы казачьего генерала Вячеслава Волкова, отца будущей известной поэтессы Марии Волковой, и участвовал в боях за Урал. В сражениях на реке Белой при взрыве моста он был серьезно контужен, тяжело переболел тифом.
Участвовал в легендарном Великом Сибирском Ледяном походе. «В один из последних октябрьских дней они задержались на мосту через быструю сибирскую реку с европейским названием Ока, под Саянском, - пишет о нем В.С. Михановский. - Здесь находился контрольно - пропускной пункт, вылавливающий дезертиров и «красных лазутчиков.
Дежурный прапорщик, останавливая пешеходов, неизменно спрашивал: «Ты чей, красный?». Некоторые обижались, другие посылали его, куда подальше… И вдруг одна молодая женщина неожиданно ответила : «Нет, товарищ, я не лазутчица…». Прапорщик заорал: «Ах ты, красная сволочь! – и столкнул её в воду.
Тут же над ухом Грызова свистнуло лассо. Петля накрыла женщину метрах в пятнадцати от моста. Она инстинктивно схватилась за неё у самого горла. А Михал Иваныч, не слезая с Бычи, медленно подтянул её к боковому ограждению. Грызов, встав на колени, принял её, почти захлебнувшуюся, на руки и уложил в повозку. Только тогда до прапорщика дошло, что присутствовал он при необычном действе, в центре которого оказался Михал Иваныч, молча сматывающий в кольцо свою петлю.
- Нашли, кого спасать! – проорал прапорщик, ища поддержки столпившихся. «Мы с женщинами не воюем, товарищ прапорщик, ударяя на слово «товарищ», - тихо произнёс Алексей, поравнявшись с ним, - постыдились бы!
- Тот не нашёлся сразу, что ответить и заорал, выпучив глаза: «Проезжайте, чего рты раззявили!»…
Остановившись на другой стороне, у одного из крайних домов, Алексей попросил вышедшую на крыльцо хозяйку помочь обсушиться насквозь промокшей и вздрагивающей от пережитого женщине. Та лишь благодарно взглянула на своих спасителей, не в силах разжать губ… Они проехали километра два по тряской дороге. Алексей, словно очнувшись, приглушённо промолвил: «Спасибо, Михал Иваныч!». Тот, молча кивнул: «Будя уже…»».
Михал Иваныч, ангел-хранитель поэта, в том походе погиб, скончался от тифа и атаман Красильников. Гроб Михаила Ивановича везли на его коне, который так и остался у могилы хозяина…
На станции Тайга Алексей отморозил правую ступню и чуть не лишился ноги. При отступлении дивизии из-под Красноярска вынес дивизионное знамя, за что был удостоен Георгиевского креста. Отбившись от других отрядов разгромленных колчаковцев в одиночку сумел добраться к атаману Семенова. Об этой своей одиссее он 7 лет спустя писал своему другу Г.Д. Гребенщикову: «Вы не знаете, что семь лет тому назад я один бродил в оленьей шкуре, полубосой, голодный, дикий — по Якутской тайге моей любимой Сибири. Я слеп в тайге, я шел по бадарану, ступая окровавленными ступнями на острые сухие стебли прошлогодних трав, я сидел у реки три дня и глодал выброшенную на берег гниющую рыбу и искал смерти…».
Атаман Семенов произвел смельчака в офицерский чин хорунжего. С 1921 г. он служил в Гродековской группе войск секретарем Войскового правительства (Войсковой управы) Сибирского казачьего войска на станции Гродеково. Отсюда по болезни был эвакуирован во Владивосток и признан негодным к дальнейшей военной службе.
Вскоре остатки Белой армии вынужден были покинуть Дальний Восток. Покидает последнюю пядь русской земли и Ачаир. Корея, Маньчжурия, Харбин… В этом китайско-русском городе прошла, пожалуй, самая значительная часть жизни поэта. Он работал в местных газетах, преподавал в гимназии, руководил «Костровым братством» (Маньчжурский отдел русских скаутов), стал одним из организаторов и «секретарем-заведующим» отдела образования ХСМЛ (Христианский союз молодых людей). Это организации миссионерского толка, ведшая широкую культурно-воспитательную работу среди русской эмигрантской молодежи Харбина. Сюда входило 7 отрядов в возрасте от 12 до 16 лет, 2 отряда девочек («Вожатые»), а старше 16-ти лет – «Россиянки». Отряд мальчиков от 8 до 12 лет звался «Волчата», отряд девочек этого же возраста – «Птенчики»… Общее руководство этим многослойным образованием осуществлял бывший подполковник русской армии Сильвестр Николаевич Рудин – Донченко… Алексей Алексеевич никогда не считал себя призванным к педагогической деятельности, но в то же время считал своим долгом работать с молодежью: «…Ведь все мы должны — следующему за нами поколению, которое мало хорошего видело, да и сейчас видит в жизни. И лишать их даже части того, что нам в свое время дала жизнь, — это значит сознательно убивать и свое, и их, и общее для всех нас, связанных принадлежностью к одной Стране и народу — убивать будущее». Ачаиром был написан и гимн новой организации:

Смыкайтесь в круг. Плечо к плечу.
Кто юн, кто стар годами.
Кто из дворцов, кто из лачуг –
Все равны перед нами.

Христос наш вождь, Его следы –
Наш путь, ведущий к Богу.
К заре, к заре; из темноты –
Мы вышли в путь-дорогу.

Над нами крест, и крест в груди,
И наша грудь из стали.
И близко счастье впереди,
Что долго так искали...

Из разных мест Страны Родной
Сошлись мы на чужбине...
Но той же русской глубиной
Сияет купол синий...

Москва... Урал... Кавказ и Дон,
Сибирь и Украина...
Со всех концов, со всех сторон
Сошлись мы воедино.

По инициативе Алексея Алексеевича в стенах ХСЛМ образовался юношеский «кружок русской культуры», объединявший около двух десятков молодых людей от пятнадцати до двадцати лет. Этот кружок в дальнейшем стал именоваться «Молодая Чураевка» - в честь создаваемой в США писателем Георгием Гребенщиковым одноименной русской деревни. Свою Чураевку последний видел «скитом русской культурной мысли», в котором жили и работали бы известные деятели русской эмиграции (М. Чехов, С. Рахманинов и др.).
В ходе активной переписки Гребенщиков предложил Ачаиру создать харбинское отделение Чураевки. И оно было создано, и объединило лучшие интеллектуальные силы региона: Несмелова, Колосову, Перелешина, Андерсен и др.
Одна за другой выходят собственные поэтические книги Ачаира. Поэзия Алексея Алексеевич отличалась большой музыкальностью. Равно как и его распевная декламация. На его стихи было написано много песен – в том числе, Александром Вертинским. Его собственные мелодекламации пользовались неизменным успехом у слушателей. Как свидетельствует исследовательница русского Харбина Е.П. Таскина, «высокий, стройный, выдержанный, даже молчаливый в повседневной жизни учебного заведения, где А.А. Грызов работал, он преображался у рояля во время мелодекламаций своих стихов. Делал он это своеобразно, но очень артистично». «Внешность его никак не соответствовала происхождению, - дополняет «чураевец» М. Волин. - Тонкий в кости, изящный, с золотой шапкой вьющихся волос, хороший пианист, он скорее походил на рафинированного эстета петербургских гостиных, чем на сибирского казака».
Ачаир называл себя «лирическим романтиком». Однако, в его творчестве, как и в творчестве многих других поэтов его поколения, особенно чувствуется влияние Николая Гумилева, близкого ему по духу. Так же, как и Гумилев, он был поэтом-воином и поэтом-странником. «Вехами на пути его жизни, - писал журнал «Рубеж», - мелькали Туркестан, Кавказ, Сибирь, Поволжье, Алтай, Якутская область, Владивосток, Корея, Шанхай, Гонконг, Филиппинские острова, Харбин…» Но, конечно, а изгнании яркой звездой продолжает светить поэту образ любимой Родины. И, в первую очередь, родной Сибири, казачьих станиц…

Обретенная Русь

Сибирские пашни...
Кремлевские башни...
И знойный в песках Туркестан...
Над русской равниной призыв журавлиный...
А сердце твердит: – Перестань!
Зачем себя мучить?..
Теперь твоя участь –
мир весь твой велик и богат.
С тобою в котомке –
родные обломки,
будь этому малому рад.
Что в тайне – то в силе;
попробуй осилить
и вытравить жизнью любовь.
И вижу я... что же? –
что родину... Боже! –
имеет на свете любой.
И ценит, и нежит,
и реже и реже
по-русски мне жизнь говорит.
И бьются в котомке
немые обломки,
комочки родимой Земли...
Но этой весною
что стало со мною?
Родился, проснулся я – что ль?
Не надо мне шири
в прекраснейшем мире,
ни призрачных сказочных воль!
Я – присно и ныне –
любовь свою вынес
и сбросил запястья оков;
свободнее зверя,
надеюсь и верю –
в Россию, во веки веков.
И радуюсь звонко,
и плачу я горько,
и сердцем восторженно рвусь
к тебе, мое солнце,
к тебе, моя зорька,
в миру обретенная Русь!

На Родину он вернулся в 1945 г… Но не по своей воле. С освобождением Советской армией Маньчжурии Ачаир был арестован НКВД. Приговор – 10 лет ИТЛ. В Харбине у него осталась жена, звезда Харбинской оперы Гали Апполоновна Добротворская и сын Ромил.

Как трудно жить, как верить упоительно!
Мечтаю я, следя движенье звезд, —
все о тебе, веселой и стремительной,
о самой восхитительной из грез.

О том еще, что есть во мне хорошего,
что от тебя, что — музе и судьбе,
и что тобой моя тетрадь заложена
на тех стихах, которые — тебе.

И что земля — от юга и до севера —
моя земля — любима и тобой,
и запах хвой, ночных костров и клевера,
и трепет их, и рост их буйный — твой.

Что твой поклон разбитой и униженной
часовенке станичной на яру —
несу к себе в скитальческую хижину,
чтоб сохранить, покамест не умру.

А, умирая, попрошу немногого, —
взглянуть в глаза твои перед концом,
чтоб было черное медвежье логово
не смертным мне, а сказочным дворцом…

И скажут все: как дивно упоительно
жил на земле, где из огня и слез
родился свет его любви стремительной
к одной душе — прекраснейшей из звезд.

По завершении срока, значительную часть которого он провел на лесоповале, поэт жил на спецпоселении в поселке Байкит, на севере Красноярского края, работал учителем пения и английского языка в местной школе. Алексей Алексеевич вел большую учебно-воспитательную работу, организовал художественную самодеятельность в школе и местном доме культуры. Его очень полюбили ученики и коллеги.
В середине 1959 года Ачаир перебрался в Новосибирск, куда по своей воле приехала его харбинская поклонница, педагог музыки, Валентина Белоусова. В 1960 г. они стали мужем и женой.
«В Новосибирске, - вспоминал В.С. Михановский, - жила та, которой он в середине 20-х подарил, юной и светлой, не умирающую, как оказалось, надежду: «…доверьтесь мне, скажите мне о том,//что вас гнетёт. Вы потеряли друга?».
Она не забыла этих слов, как и своего обожаемого учителя. Валентина Васильевна Белоусова сама была незаурядной женщиной. Ученица Ачаира, потом – очень известного в Китае музыканта-виртуоза, она была даже представлена Фёдору Ивановичу Шаляпину и аккомпанировала ему, пока он гастролировал в Китае… А потом, в 50-х, был Новосибирск… Валентина Васильевна работала в музыкальном училище и одно время - в консерватории. Ей удалось создать по восточному принципу музыкальную терапию в местном психоневрологическом диспансере. Более 10 лет отдала лечению этих больных, общаясь непосредственно с ними. Что тут скажешь? Талантливый человек - везде талантлив! Она бережно, глубоко в себе, хранила память о первом учителе, собирала архивные материалы о нём, устраивала концерты с участием сибирских музыкантов в память об Ачаире. И вдруг случайно узнала, что он жив, работает в школе под Красноярском. И… буквально полетела к нему».
Алексей Алексеевич устроился учителем пения в школу № 29, организовал кружок эстетического воспитания и большой детский хор, вскоре получивший широкую известность не только в Новосибирске, но и за его пределами. «Школу Ачаир любил, школой жил и ходил в школу, как на праздник», - вспоминала Белоусова. Поэт и умер на пороге школы в декабре все того же 1960 г. Инфаркт.
Большевизма белый казак и поэт Алексей Грызов не принял до смерти, воспитывая своих учеников в традициях истинного благородства, высокой культуры, аристократизма… Последний приют он обрел на Заельцовском кладбище Новосибирска. Эпитафией поэту стали строки из его собственного стихотворения: «…На этом косогоре // Оставлен друг, чтоб вечно не забыть…»

Соратнику под Рождество

elena_sem — Sun, 12 Jan 2025 23:58:17 GMT

В краях, далёких от Москвы
С её метелями, пургою,
Из года в год мы, как волхвы,
Следим за первою звездою.
Глядим на северо-восток,
Для нас запретный и коварный,
И на Медведицы возок,
И желтый свет звезды Полярной.
Недавно там звенела сталь,
И залпы слышались орудий,
И, затаив свою печаль,
Народ мечтал еще о чуде.
Но чуда не было... Война
Сменилась жуткой тишиною,
И притаилась вновь страна,
Покрывшись снежной пеленою.
Молчат Россия и Москва
И не звучат колоколами...
Лишь мы на праздник Рождества
О них молиться будем в храме.

Генкин Александр Григорьевич, поручик Дроздовского стрелкового полка. 1919 год.

Проект "ЧАСОВОЙ". ЕВГЕНИЙ ТАРУССКИЙ. СОЛДАТИК В КРАСНОМ МУНДИРЕ. РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ

elena_sem — Sun, 12 Jan 2025 23:55:20 GMT

Уже десятое Рождество на чужбине...

У меня вошло в обычай в этот день вспоминать те далекие, детские елки, которые когда-то, давно-давно, доставляли мне столько чистой, детской радости.

Каждый год я даю себе задание, т. е. выбираю из прошлого какую-нибудь елку и восстанавливаю ее в памяти во всех мелочах: я вспоминаю имена и лица приглашенных в тот день и подарки, полученные мною.

Обычно я начинаю предаваться воспоминаниям в сочельник, со звездою, с тем, чтобы закончить их не позже полуночи в первый день Рождества. При этом я совершенно не стесняю себя в отношении препровождения времени; в эти дни бываю на эмигрантских елках, в парижских кабаре, езжу в провинцию к моим хорошими знакомым, «осевшим» на землю.

Так, в прошлом году я вспоминал девятьсот второй год...

Тогда мне было девять лет. Я был отчаянным милитаристом, и мать и добрая наша бонна нянька Амалия Ивановна приходили в ужас от бесчисленного количества солдатиков и пушек, от которых буквально ломился мой игрушечный шкаф. Я резонно спрашивал их, почему они не удивляются такому же засилью кукол, кроваток и кукольной посуды в «игрушечном шкафу» моей младшей сестренки Милочки.

Но женщины всегда остаются женщинами, и матери очень рано перестают понимать своих сыновей.

Солдатиков у меня было действительно много.

Они были самых разнообразных размеров, начиная от больших, четырехвершковых, деревянных, грубо раскрашенных масляной, вкусно пахнущей, краской и кончая миниатюрными оловянными, что продавались (как вероятно хорошо помнят мои сверстники) в овальных коробочках и были уложены в тонкие деревянные стружки. Но особенно моей любовью пользовались солдатики, сделанные из какой-то легко ломающейся массы, на деревянных круглых подставочках. Они лежали по дюжинам в картонных коробочках в фантастических красных, синих и белых мундирах, с розовыми лицами, с черными, лихо закрученными усиками и всегда держали руки по швам. Единственным недостатком их было то, что они всегда были без оружия (игрушечные фабриканты почему-то забывали их вооружить), но строй их на столе был очень красив.

Мой главный советник по военной части и военный министр моей армии, а в реальной жизни молоденький подпоручик гвардейской пехоты, дядя Миша, объяснил мне, в утешение, что в некоторых случаях полки могут быть выстроены и без оружия...

В те прекрасные, детские годы, война, вообще, представлялась мне совсем не такой, как я увидел ее значительно позже.

Тогда, на паркетном полу моей уютной детской, все было так красиво. Полки в блестящих формах наступали сомкнутым строем, а впереди гарцевали совершенно ослепительные деревянные, картонные и оловянные генералы.

На «полях сражений» моей армии не было сырых скучных окопов, грязи по колено, дождя, крови, удушливых газов, воронок от разрывов артиллерийских снарядов...

Итак - 1902-ой год...

Эта елка была зажжена в С. - Петербурге, на Фурштадской улице, в квартире моих родителей.

И в тот же день, как и всегда в дни детского Рождества, я был особенно радостно и возвышенно настроен. Но, кроме того, в тот год, впервые я был еще и влюблен безотчетно, рыцарски преданно и восторженно.

Лидочка - моя двоюродная сестра - легкая, юная, одиннадцатилетняя фея из сказки, мечта в пене розовых кружев и газа, овладела всецело тогда моим сердцем. Она получила большую красивую куклу и принесла мне ее показать.

И я тотчас же предложил ей сделаться императрицей всех моих войск, а ее новой кукле - наследной принцессой.

Она согласилась с радостью.

Из новых только что полученных мною полков я отобрал самый красивый полк в красных мундирах, солдатиков, что стояли всегда руки по швам, и приказал им быть личным конвоем императрицы и наследной принцессы. Командира же этого полка (в золотой каске и с золотыми эполетами) я назначил флигель-адъютантом и приказал ему неотлучно находиться при Лидочке.

Все это я вспомнил в прошлом году, ужиная в одной из уютных парижских auberges, где всегда можно заказать вкусно зажаренного гуся, филе кабана, серны или индюшку с каштанами. Я сидел на диване, возле огромного нормандского камина и внимательно смотрел, как огненные языки лизали громадные поленья. Почему-то, глядя на огонь, я всегда легче и быстрее вызываю старые, давно забытые образы...

Солдатик в красном мундире...

Милый, милый солдатик!

Лидочка потом долго хранила его, и он стоял у нее на этажерке рядом с изящными фарфоровыми безделушками.

Лидочка...

Она была очень мила...

Она не на шутку вообразила себя моей императрицей...

Она была очень огорчена и обижена, когда я, выйдя из училища в один из армейских полков, совсем перестал интересоваться ее дальнейшей судьбой...

А вот теперь...

В прошлом году, в auberge быть может, под действием бутылки очень доброго красного вина, я подумал о том, что если бы встретил я теперь Лидочку - не задумываясь, предложил бы ей закончить сообща нашу жизнь...

Хотя бы лишь потому, что давно-давно красномундирный полк моей гвардии, державший всегда руки по швам, был собственным Ее Величества конвоем...

И вот в этом году...

В десятом году на чужбине - я задал себе нелегкую задачу вспомнить во всех подробностях елку 1898 года.

Тогда мне было пять лет... С пяти лет человек уже многое удерживает в своей памяти, но эпизодами отрывочными и отдельными.

К моей великой досаде, мне никак не удавалось восстановить в своей памяти той далекой елки, что была когда-то зажжена в имении моего отца, в глуши Смоленской губернии, сияла огнями, доставила мне столько радости, а потом и ушла куда-то, в небытие, в мир воспоминаний, куда уходят не только люди, но и вещи...

Потеряв надежду выполнить свою обычную рождественскую программу, я пошел бродить по внешним бульварам, где оделись уже разноцветными огнями многочисленные монмартрские кабаре...

В одно из них я зашел.

Вскоре мне стало скучно, и я хотел уже уходить, как вдруг один номер программы привлек мое внимание.

Это были акробаты.

Во-первых, колоссального роста великолепный, суданский негр в ярко-красном мундире и в громадной медвежьей шапке, на манер тех, что носят гвардейцы английского короля.

Во-вторых - белая женщина, очень стройная, очень красивая и тоже высокая.

И тоже одетая в красный мундир.

Они маршировали под звуки веселого задорного марша. Он как перышко, поднимал ее, носил, переворачивал в воздухе и бросал на пол. Она была ловка, гибка и легка, и порой казалось, что эта крупная женщина не имеет совсем веса.

Закончив ряд упражнений, они остановились и под резкий удар барабана, вдруг из медвежьей шапки негра вылез и ловко выпрыгнул на пол крошечный негритенок тоже в красном мундире и отдал честь публике.

Он был очарователен - этот черный крохотный солдатик...

Они все трое снова замаршировали, искусно имитируя маршировку деревянных солдатиков…

Я почему-то взволновался…

Волнение мое достигло наивысшего напряжения, когда, заглянув в программу, я прочитал под номером четырнадцатым:

Семья Н’Гокко Санго:

- Мадам Lyda Blanche со своим мужем и сыном – неграми…

Совпадение?

Может быть… Но какое странное совпадение…

Lyda… и эти красные мундиры…

И я послал за кулисы свою визитную карточку госпоже Лидии Бланше, жене и матери негров.

В эмиграции нет удивительных встреч, потому, что все наши встречи – удивительны…

И в данном случае, если разобрать, нет ничего удивительного, что двоюродный брат встретил свою двоюродную сестру в Париже, после пятнадцатилетней разлуки...

Ровно ничего удивительного.

И на следующий день я сидел уже в просторном номере одного из отелей на бульваре Рошешуар...

На столе сияла огнями небольшая елка, а вокруг нее в полном восхищении прыгал, танцевал и визжал маленький негритенок в красном мундире...

Сам глава семьи говорил только по-английски и на языке своего племени. Я же не понимал ни того, ни другого.

Поэтому, ему оставалось только любезно улыбаться, обнажая ряды своих белоснежных и крепких зубов и чокаться со мною очень недурной малагой...

Я смотреть на Лиду и в этой стройной и высокой, но уже не молодой женщине - никак не мог узнать одиннадцатилетнюю императрицу всех моих игрушечных солдат, воздушную фею в пене розовых кружев и газа...

- Вам нравится мой сын?

- Он очарователен...

- А муж?

- Гм... гм... он - очень оригинален...

- Он не только оригинален - строго поправила меня она... - он также очень добр, очень великодушен, очень нежен. Он замечательный муж и отец.

- Но как все это могло случиться, Лида?

- Не сразу, мой дорогой, не сразу... Все развивалось весьма постепенно и вытекало одно из другого весьма логично... Когда я уложу спать мою черненькую крошку, и мы примемся за холодный ужин - господин Н’Гокко Санго не будет на нас в претензии, если мы поговорим с вами по-русски.

И она, ласково посмотрев на негра, сказала ему несколько слов по-английски.

Господин Н’Гокко Санго вновь любезно заулыбался и закачал своей курчавой головой...

Добродушный гигант явно наслаждался праздничным отдыхом на лоне своей семьи.

Крошечный черный солдатик в красном мундирчике примостился на коленях у своего огромного отца и казался совсем игрушечным....

Через полчаса негритенок мирно почивал в соседней комнате.

Господин Н’Гокко Санго с трогательным хлебосольством потчивал меня холодными цыплятами, ветчиной, омарами, русской зернистой икрой и великолепными устрицами.

Несколько бутылок старого вина дополняли колорит этого непривычного для меня пиршества...

- Мы зарабатываем сейчас очень хорошо, - сказала Лида, - мой муж первоклассный артист, в чем, впрочем, вы могли убедиться вчера сами. На днях мы подписали контракт в один из лучших мюзик-холлов, а по окончании сезона мы уезжаем в большое заграничное турне.

- Вы, кажется, довольны вашей судьбой, Лида? - спросил я с нехорошей иронией, нетактичность которой я тотчас же сам почувствовал.

- Я теперь совершенно счастлива, — ответила она.

- Расскажите же, Лида...

- Последний раз мы виделись с вами в Петрограде, в шестнадцатом году? - вдруг спросила она и, не дожидаясь ответа, задумалась.

- Да…, вы приезжали ко мне в лазарет... привезли цветов...

- После этого нашего свидания,- тихо сказала она, - вы вернулись в полк, и я окончательно потеряла вас из виду… Настал семнадцатый год... Все кругом ломалось и изменялось до неузнаваемости... Я вышла замуж... Так, без любви... за одного инженера... Потому что мы с матерью голодали, а у него был паек... Он?.. Он был человек не теплый и не горячий, очень образованный, очень знающий и нужный для большевиков спец. Меня он сильно любил. Мы жили не дурно, но муж мечтал о загранице и получил, наконец, место в одном из европейских торгпредств... За границей у меня родился мой первый белый сыночек.

Легкая тень прошла по ее лицу. Она продолжала:

Муж все чаще и чаше задумывался о том, как бы порвать с ненавистной ему властью и перейти на эмигрантское положение... Но неожиданно оттуда приехали ревизоры... Среди них был некий Паупэр... Жуткий человек, который еще в Москве добивался моей любви... Он сразу повел дело резко и грубо. Он предъявил мужу целый ряд тяжких обвинений и потребовал немедленного выезда его в Москву... Муж был слабый человек... Мне вспоминаются бессонные ночи, когда я умоляла его найти в себе мужество и твердость и порвать навсегда со своими мучителями.

Но Паупэр настаивал и грозил... муж покорился. Он оставил мне денег и уехал в Москву.

Само собой, он более не вернулся...

... Господин Н’Гокко Санго налил наши бокалы искристым вином и, благодушно улыбаясь, чокнулся с нами...

- Вскоре, тот же Паупэр привез мне отчаянное письмо моего мужа. Он писал мне о страшных пытках, которым его подвергали, и ради спасения его жизни умолял выдать Паупэру все наши сбережения... За это его обещали выпустить и выслать заграницу... Я отдала Паупэру все... даже больше того, что просил муж, но что требовал дополнительно этот страшный человек.

Паупэр меня обманул...

Я очутилась на улице с ребенком. Двери эмигрантских учреждений были для меня закрыты... Советских тоже... Оставалось одно Милосердие Божие... Маленький мой скоро умер...

И в эти дни, полные отчаяния, я встретила господина Н’Гокко Санго...

Я сидела на скамейке бульвара Клиши, низко опустив голову, и думала о том, что менее мучительно - тонуть в Сене, или броситься под вагон метро?

Большой черный человек подошел ко мне, сел рядом и робко погладил меня по голове...

Я пошла за ним...

Он научил меня всему тому, что вы вчера видели. Сначала мы работали вдвоем... Потом родился маленький чернушка... Год тому назад он присоединился к нам... Он принес нам счастье, этот маленький солдатик в красном мундире... Сейчас у нас контракты... хорошие контракты, которые надолго обеспечат нашу жизнь...

Лида кончила свой рассказ.

Господин Н’Гокко Санго долил снова наши бокалы, потом завел граммофон и с блаженным выражением на лице, попыхивая громадной сигарой, слушал хор русских балалаечников:

Так быстрее ж мчитесь кони,

Разгоните грусть - тоску,

Мы найдем себе другую

Раскрасавицу - жену!..

Последние свечи на елке догорали.

Было поздно...

Я встал.

- Лида… - сказал я и, кажется, мой голос тогда дрогнул, - быть может, эти красные мундиры ваши не случайное совпадение? Быть может, вы не забыли вашего игрушечного флигель-адъютанта?

- Мой сын,- ответила мне Лида, - носит свой мундир в честь личного конвоя матери-императрицы...

Ответила без шутки и совершенно серьезно...

... Господин Н’Гокко Санго мирно дремал в своем кресле, блаженно улыбаясь во сне...

ПЕПЕЛ РУССКОЙ ИСТОРИИ

elena_sem — Wed, 31 Jan 2024 21:28:21 GMT

Фрагмент поденных записей генерала П.Н. Краснова. Чудом уцелевшие его дневники за 1932-1939 и 1945 гг. только что напечатаны в составе 31 тома его полного собрания сочинений, издающимся Мемориалом-Музеем «Донские казаки в борьбе с большевиками» (Подольск. 2024): https://kazakbook.ru/product/krasnov-p-n-polnoe-sobranie-sochinenij-tom-31-dnevniki-1932-1939-gg-1945-g-2/

Что передумали и что перенесли
Мы в годы долгие, страдальческие эти.
И сколько раз сжигали корабли,
Прощаясь с самым дорогим на свете!
Всему предел – что можно уберечь
От разрушенья и от угасанья?
Но как мучительно, как больно жечь
Своей рукой свои воспоминанья!
Все то, что собирали мы любя,
Все то, что сохраняли мы ревниво,
Все то, чем сердце было живо,
Отнять навек у самого себя!
Должно быть, утонченней пытки нет,
Той пытки, что не раз уже прошли мы, –
Бросать в огонь единственный портрет,
Бросать в огонь дневник неповторимый.
Глядеть на пепел драгоценных книг,
Нам бывших лучшими, вернейшими друзьями,
Глядеть, окаменев, как в один миг
Труды и годы пожирает пламя,
Следить с отчаяньем, как корчатся в огне
Заветных писем милые листочки,
Как ненадолго оживают строчки,
Чтоб умереть, напомнив о весне!..
И ведь была весна. И был расцвет.
И все прошло, как в мiре всё проходит.
О, как нам дорог каждый малый след,
Который на минувшее наводит!
Стираются картины и слова:
Изменчива и ненадежна память!
Но жизнь отшедшая для нас еще жива
Между чуть пожелтевшими листами.
Вот эту жизнь хотелось удержать
Вплоть до конца, спасая от распада…
Как тяжело, о Господи, что надо
Своей рукой свое уничтожать.

Мария ВОЛКОВА
Октябрь 1944.

Машинопись этого стихотворения была вложена в дневник 1945 года генерала П.Н. Краснова, последнюю запись в котором Петр Николаевич сделал в воскресенье 14/27 мая 1945 года в Лиенце, накануне его выдачи советским властям…
Автор его – поэт Русского зарубежья Мария Вячеславовна Волкова (1902–1983).

Родилась она в Усть-Каменогорске Семипалатинской области в потомственной казачьей семье. Отец, Вячеслав Иванович Волков (1877–1920) был сотником 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка, по семейным памятям ведший свое происхождение от одного из казаков дружины этого легендарного Атамана.
Мать Анна Сергеевна (1881–1920), урожденная Толстова происходила из старинного рода уральских казаков; отец ее был генералом от кавалерии.
Будучи единственным ребенком в семье, всё свое детство Маша провела в Джаркенте Семиреченской области, на самой границе с Китаем, где нес службу ее отец.

Мария Волкова с родителями: https://forum.vgd.ru/?t=90737

Полковой командир, будущий генерал П.Н. Краснов в книге «На рубеже Китая» (1939) вспоминал: «4-ю сотню при мне принял подъесаул Вячеслав Иванович Волков. […] Он был женат на уральской казачке из старого рода Толстовых. У него была единственная дочь – Маруся. Застал я ее восьмилетней девочкой, с густою темною косою и громадными пытливыми глазами. Кто мог подумать тогда, что в кабинете командира 4-й сотни, на тахте, в углу, наблюдая за нашим спором, лежит будущая незаурядная Русская поэтесса, певец казачьей доблести, скорби и неизбывного горя?»

Есаул В.И. Волков с супругой Анной Сергеевной и дочерью Машей.1916 г. Фото из архива А.В. Лобакова.

С началом Великой войны Маша с матерью, попрощавшись с отцом, выехали в Петроград, где жили родители Анны Сергеевны. Там они жили вплоть до 1917 года. Революцию и гражданскую войну Мария Волкова встретила уже в Омске, где отец ее, командир 7-го Сибирского казачьего полка и Георгиевский кавалер (награду эту он получил за взятие турецкого знамени в конной атаке под Ардаганом 21 декабря 1914 г.; причем сам крест принадлежал до этого «Белому генералу» М.Д. Скобелеву), основатель монархической организации «Смерть за Родину» и организатор свержения советской власти в Западной Сибири, возглавил в 1919-1920 гг. переворот, приведший к власти адмирала А.В. Колчака.
В октябре 1918 года «за выдающиеся боевые отличия» он был произведен Верховным Правителем в чин генерал-майора.

Вячеслав Иванович Волков.

Тем временем Мария Вячеславовна в 1919-м вышла замуж за офицера 7-го Сибирского полка, личного адъютанта своего отца, подъесаула Александра Александровича (Гвидо-Александра Эмильевича) Эйхельбергера (1891–1972) – сына лютеранского пастора. Венчались они 14 января 1919 г. в Михайло-Архангельской церкви в Иркутске, в которой 5 марта 1904 г. венчался будущий адмирал А.В. Колчак: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/423861.html

Александр Александрович Эйхельбергер.

Вместе с мужем, отцом и матерью лютой морозной зимой 1919-1920 гг. Мария выступила в Великий Сибирский Ледяной поход.
Она потеряла там своего первенца – дочку. Отец, генерал В.И. Волков, чтобы не попадать в красный плен, застрелился. Жене не разрешили попрощаться с мужем. Обобранные красными, полураздетые тела генерала и его товарищей были брошены на лесной поляне.
Вдову А.С. Волкову с дочерью Марией Вячеславовной большевики заключили в Иркутскую тюрьму, где она сидела вместе с близким другом адмирала Колчака – А.В. Тимиревой. Вскоре после освобождения Анна Сергеевна вместе с дочерью и своей сестрой и ее детьми поселились в одном из иркутских предместий в «маленькой жалкой избенке» на Князе-Владимiрской улице. Анна Сергеевна вскоре умерла от последствий тифа, которым она заразилась в тюремном заключении.
Семнадцатилетняя Мария, также переболевшая тифом, сумела все же вызволить мужа из тюрьмы. Нужно было немедленно покидать Иркутск, где ее отец, генерал Волков, был фигурой слишком хорошо известной. Окончив курсы народных учителей, Александр Эйхельбергер, забрав жену, выехал в бурятский поселок Верхний Хамхар, где его назначили заведовать школой. Зимой 1921 г. они двинулись в Москву, откуда они намеревались выехать в Литву – на родину Александра. Десятимесячная дочь Асенька, не вынеся тяжких условий переезда, заболела воспалением легких и скончалась по дороге…
Наконец в феврале 1922 г. им удалось покинуть пределы подсоветской России.
Обосновавшись сначала в Литве, впоследствии они жили некоторое время в Париже, откуда в 1932 г. выехали в Гейдебрух в Восточной Пруссии, где их застало начало второй мiровой войны. В конце войны Эйхельбергеры эвакуируются в Геммингштедт в Голштинии, а в 1949 г. перебираются в деревню Оттерсвейер близ Баден-Бадена, где они и провели остаток жизни.

Мария и Александр Эйхельбергеры с сыном Аликом. Середина 1920-х гг.

Сын Александр, родившийся в 1924 г., в годы второй мiровой войны служил инструктором в Школе юных казаков, а затем переводчиком в Главном управлении казачьих войск при Министерстве Восточных территорий Германии. «Алик» – так звали его знакомые, в 1945 г. входил в число ближайшего окружения генерала П.Н. Краснова, хорошо знавшего его родителей: он был частым гостем в доме Петра Николаевича под Берлином, сопровождал его во время переезда в Северную Италию, часто посещая его на квартирах, которые он там занимал. Счастливо избежав выдачи в Лиенце, впоследствии он окончил Марбургский университет.
Рассказы сына и других очевидцев нашли отражение в известном стихотворении Марии Волковой «Долина смерти»:
Есть долина такая в Тироле,
А в долине той Драва река...
Только вспомнишь – и дрогнешь от боли,
Как от вскрывшего рану клинка!

Там, где крепко задумались горы,
Обступивши небесную гладь,
Ветер повесть греха и позора
Не устанет в веках повторять.

Ты ж, поэт, свои горькие строфы,
Что на волю прорваться спешат,
У подножия новой Голгофы
На коленях слагай, не дыша!

Где-то Драва в безудержном плаче,
Ударяя, как в грудь, в берега,
Причитает о жизнях казачьих,
Хладно брошенных в руки врага.

Обманули закон и защита,
Просьбы тронуть глухих не могли...
Кровь коварно, безвинно убитых
Вопиет, вопиет от земли!

Колыхнулись хоругви, как тени...
И в молитвенный жаркий порыв
Злобно хлынуло уничтоженье,
Все стихией своей затопив!

По плечам, головам и иконам
Мчались сотни подкованных ног...
Даль и высь переполнились стоном,
Но никто не пришел – не помог!

Лишь одна сердобольная Драва,
Отражая июньскую твердь,
Укрывала волною кровавой
Убежавших от ужаса в смерть...

Горы строже нахмурили брови,
В долгом эхе их дрожь проняла, –
Не от лязга ль железных чудовищ,
Волочивших и рвавших тела?

Казаки, и казачки, и дети,
Цвет последней казачьей земли,
Позабытые всеми на свете
Ни за что в западне полегли...

Так склонись же, поэт, на колени,
И взывай, и моли, и проси,
Чтоб хоть поздняя весть об измене,
Как огонь, пронеслась по Руси,

Чтобы память о жертвах дрожала
В русском сердце рыданьем всегда!
А пока... пусть тирольские скалы
Наливаются краской стыда.

Мария Вячеславовна в годы эмиграции.

В 1972 году скончался муж Марии Вячеславовны – Александр Александрович Эйхельбергер, а десять лет спустя (7 февраля 1983 г.) и она сама…

***

Начав писать стихи еще в детстве, Мария Волкова стала печататься с 1929 г. Первый ее сборник «Песни Родине» вышел в 1936 году в Харбине в издательстве Войскового представительства Сибирского казачьего войска.
Предисловие к нему написал генерал П.Н. Краснов:
«Автор – дочь Сибирского казака и Уральской казачки. Самое верное, сильное и глубокое Русское в ней отложилось и течет в ее крови.
Автор познала Россию, великую Россию прошлого – Российскую Империю лишь в ранние детские годы, познала в Сибири, в Акмолинских степях, в знойных пустынях и ледниковых горах Семиречья – отсюда ее глубокое чувство природы и понимание ее красот, отсюда провинциальная, неиспорченная нежность, чистота и ясность чувств.
Годы девичества и зрелости, замужества и материнства – страшный, неистово лютый подлинно ледяной поход через всю Сибирь от Уральских гор до Байкала, в нем – ужасная смерть горячо любимого отца, героя Колчаковского похода, нигде не сдавшего и не изменившего, потеря дочери-первенца...
А потом – изгнание... чужбина – бедность, сознание своей неприкаянности.
И вот, на чужбине, в безпросветной тоске по погибшей России… […] Вдруг вздрогнет рука, нахмурятся брови – и мы услышим страшную повесть о пережитых страданьях, о гибели близких и дорогих, о потере надежд, о том, о чем, когда вспомнишь – не веришь, как это все можно было пережить».

Дарственная надпись Марии Волковой на сборнике «Песни Родине» Владиславу Ходасевичу.

Со времен выхода того первого стихотворного сборника между семьей Эйхельбергеров и генералом П.Н. Красновым установились тесные связи
«Благодаря “П.Н”, – вспоминала Мария Вячеславовна, – у меня всегда был обильный материал для чтения: каждую неделю неукоснительно я получала пачку русских газет! Это были ”Возрождение” и “Последние Новости”, аккуратно сложенные и надписанные всегда одним и тем же знакомым, милым почерком. П.Н. знал обо мне всё и не переставал оберегать меня от опасности, в конце концов, превратиться всего лишь в рабочую машину» (М.В. Волкова «Воспоминания» // «Простор». Алма-Ата. 2002. № 10. С. 115).
В 1944 году, при финансовой поддержке генерала в Париже был издан новый сборник стихов Марии Волковой, ныне малоизвестный и чрезвычайно редко встречающийся.

Мария Волкова «Стихи». Париж. Издательство кружка казаков-литераторов. 1944. 62 с.

Достаточно сказать, что даже немногочисленные полученные Марией Вячеславовной авторские экземпляры не были ей разосланы знакомым и, учитывая содержание стихов и во избежание неприятностей, были преданы ею огню.
Такая же судьба ожидала и ее личный архив.
Пять дней она жгла книги, рукописи, газеты, тетради, письма: «Как это было страшно! Господи! Какая это была боль! Не только душевная, но и явственная – в сердце… До тех пор я не имела представления об ужасе – предавать огню письма друзей… Они казались живыми – оживали в огне и строчки перед тем, как сгореть, принимали вид напитанных кровью… С каждым письмом уходил кусок жизни…» (М.В. Волкова «Воспоминания». С. 118).
Об этом и ее стихотворение, открывшее нашу публикацию.
Заметим также, что архив генерала П.Н. Краснова хранит и другие свидетельства вынужденного массового самоуничтожения русскими людьми памяти о своем прошлом, когда, как писала Мария Волкова, приходилось «своей рукой свое уничтожать»: https://sergey-v-fomin.livejournal.com/625693.html

И в заключение предложим вниманию наших читателей вот это вещее стихотворение Марии Волковой без названия, опубликованное в 1955 г. в парижском эмигрантском журнале «Возрождение» (№ 37), смысл которого для нас, ее соотечественников начинает, кажется, приоткрываться в наши дни:
Не страшно то, что нет продленья срокам,
Но страшно знать, что в нас – источник зла.
Спешим, горим и будто ненароком
Чужую жизнь попутно жжем до тла,
Рвем без нужды, без ненависти губим,
На крик души бредем едва-едва
И часто тем, кого сильнее любим,
Мы говорим жестокие слова.
Неумолим закон судьбы железный:
Пощады нет ни телу, ни уму,
О, если бы дойти до края бездны,
Не причинив страданья никому!
1939

https://sergey-v-fomin.livejournal.com/761188.html

В королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. – Иван Сагацкий

elena_sem — Fri, 08 Sep 2023 23:59:24 GMT

(Из материалов для истории Лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка) *)

5 июня. 9 ч. утра. Показались берега Греции. На пароходе оживленно и весело. Казаки острят, стараясь перещеголять друг друга, и, издеваясь над прислугой корабля — французами и турками, потихоньку из кармана показывают им кулак.

Около 12 ч. дня «Керасун» входит в Синопскую бухту и отдает якорь.

6 июня. День проходит в перегрузке с парохода на поезд. Вечером вся Гвардейская казачья группа уже в пути.

7 июня. Рано утром поезд подошел к пограничной сербской станции Джевджели, где в одном километре от нее уже был разбит лагерь ранее нас приехавших казаков — кубанцев и конвоя Главнокомандующего. Дивизион выгрузился и принялся за устройство своего лагеря у подножия горы, покрытой еще со времен германской войны, окопами, ходами сообщений и блиндажами.

После голых Лемносских скал и унылого моря, македонский пейзаж поражает своей девственно-строгой красотой. Казаки рады и очень довольны переездом.

9 июня. Сербы чрезвычайно тепло и радушно принимают русских. Хлеб и прочие продукты отпускаются ими в большом количестве и доброкачественном состоянии. Привыкши на Лемносе к полуголодному пайку, казаки не могут съесть всего, что выдают сербы. Лагерь болен почти поголовно от резкой перемены режима питания.

10 июня. Утром Лейб-гвардии Казачий Дивизион отправился к расположению Конвоя Главнокомандующего, чтобы принять свой штандарт, находившийся при нем до сих пор.

Конвойцы, прекрасно одетые по сравнению с нами, выстроились перед вагонами по старшинству частей: на правом фланге эскадрон Конной Гвардии, затем Лейб-казаки, Атаман- цы, Кубанцы и Астраханцы.

Полковой штандарт передается нам в дивизион под звуки хора трубачей Конвоя. Старший лейб-казак царского времени — подхорунжий Чеботарев бережно проносит перед строем нашу святыню.

Затем, в самом городе, прибывший на территорию Сербского Королевства представитель Главнокомандующего в Сербии генерального

*) Продолжение статьи «На Лемносе», напечатанной в №№ 47 и 48 «Военной Были».

штаба генерал-майор Потоцкий обошел войска, здороваясь с ними. Он был восхищен видом прибывших частей, благодарил их за верную службу и просил здесь — в гостеприимной братской Сербии.— сохранить на высоте имя Русской Армии.

Казаки бодро и красиво проходили церемониальным маршем.

После парада в лагере дивизиона мы радостно встретились с нашими офицерами и казаками конвоя. Тут же, по просьбе командира Конвоя полковника В. В. Упорникова, несколько казаков дивизиона было отправлено на службу в Конвой Главнокомандующего.

Вечером в наскоро поставленной палатке офицерского собрания был скромный ужин. На нем, помимо офицеров Конвоя, присутствовали сербский полковник, офицеры Лейб-гвардии Атаманского дивизиона и др.

13 июня. Погрузившись накануне в вагоны, дивизион прибыл на станцию Градско. Здесь мы расположились лагерем в тех же французских палатках, привезенных с Лемноса, в ожидании распоряжений о дальнейшем нашем следовании к месту работ.

15 июня. Лейб-гвардии Казачий и Атаманский дивизионы несколькими эшелонами по узкоколейной железной дороге выехали на город Прилеп.

Оригинальный способ передвижения, когда неоднократно приходилось идти пешком и подталкивать вагоны или ставить их на руках обратно на рельсы, был всем по душе.

Пройдя опасный и высокий перевал, поезд вечером добрался до Прилепа, маленького македонского городка, расположенного на дне лощины. Нас встретил там комендант города, любезно предложивший для ночлега в распоряжение офицеров и казаков местные кофейни. Он очень сокрушался, что кроме мяса и хлеба (по огромному хлебу на каждого) не может дать ничего, так как его не предупредили заблаговременно о нашем прибытии.

Пройдя со штандартом и песнями по улицам Прилепа, дивизион вернулся на станцию и оттуда разошелся по домам на ночлег.

16 июня. Около 10 ч. утра мы приехали в Битоль, столицу Македонии. На вокзале нас встретили сербские офицеры и рота пехоты с оркестром музыки. Со станции, под звуки марша «Москва», Лейб-казаки и Атаманцы проходят между шпалерами солдат пехотной дивизии, взявших нам “на караул”, перед полковником Пешичем, начальником этой дивизии. Мы размещены невдалеке от вокзала: казаки — в казармах, офицеры — в отделении офицерского собрания дивизии.

Часов в 8 вечера к нам приходит группа офицеров и приглашает на ужин. Каждый из них берет с собой 6-8 человек и ведет их в ресторан. Потом все собираются в помещении «Босния», где офицеры сербской пехотной дивизии, ее начальник и офицеры штаба чествуют нас.

Поздно ночью, глубоко тронутые искренностью и теплотой приема, мы расходимся по квартирам, сопровождаемые оркестром, сербскими офицерами и представителями русской колонии в Битоле.

17 июня. Мы все отдыхали целый день и свободно гуляли по улицам города, радуясь тому, чего были лишены на Лемносе в течение полугода — то есть полной независимости и возможности общения с жителями.

В 9 ч. вечера, в том же ресторане «Босния», нас и Атаманцев приветствовала русская местная колония. Присутствовал епископ Битольский и сербские офицеры. В своих речах, начальник дивизии и епископ Битольский выразили общее сердечное отношение к прибывшим частям, глубокое уважение к Русской Армии и веру в дальнейшее будущее. Один же из присутствовавших русских генералов в строгих и верных чертах обрисовал недавний крестный путь нашей армии в лагерях и предательское отношение к ней наших бывших союзников. Его речь произвела сильное впечатление. Военный оркестр покрыл последние слова звуками русского гимна. Гимн был выслушан в глубочайшей тишине и закончен единодушным «ура» и «живио». Казаки песенники и танцоры имели очень большой успех. — Потом грянуло веселое «коло». В нем приняли участие решительно все присутствующие: весь генералитет, все сербские и наши офицеры, русская колония, многочисленные гости. В этот день мы чувствовали себя как на празднике в родной семье.

18 июня. Часть дивизиона ушла походным порядком в деревню Лера для организации лагеря. Оттуда мы разойдемся по разным участкам будущей работы.

19 июня. Еще рано утром остальная часть Лейб-гвардии Казачьего дивизиона, вместе с Атаманцами, выступила в Леру. До окраины города нас провожала рота пехоты, артиллерия и большая группа сербских офицеров. Шли под музыку оркестра дивизии по главной улице Битоля, будя спящих жителей.

После нескольких часов 20-километрового перехода дивизион по шоссе прибыл в деревню Лера.

20 июня. Лагери обоих дивизий расположены на окраине деревни, около горной реки. Дивизион отдыхает и приводит лагерь в полный порядок.

21 июня. Отношение окрестных жителей к нам благожелательное, но все тут так разгромлено во время германской войны, что македонцы по бедности не могут ничем быть нам полезными.

22 июня. Из Битоля приезжал осматривать наше лагерное расположение начальник пехотной дивизии полковник Пешич. В палатке офицерского собрания его приветствовали всем, что позволили скромные средства дивизиона. Полковник Пешич остался доволен своей инспекцией. Он с интересом рассматривал походную обстановку нашего собрания: акварели Степ. Фед. Ефремова, портреты ген. Врангеля и др., значки дивизиона и 6-ой Л.-гв. Донской казачьей Его Величества батареи. Батарея неразлучно с нами до сих пор, со дня ее прикомандирования к Лейб-казакам еще на острове Лемносе.

Полковник Пешич, так любезно отнесшийся к русским частям, приехавшим в Битоль, уже завоевал симпатии казаков и офицеров. Из палатки офицерского собрания он был вынесен нами на руках, а автомобиль его забросали цветами.

23 июня. Инспекция лагеря сербской врачебной комиссией.

24 июня. 1-ая и 2-ая сотни дивизиона выступили с утра к местам предстоящих работ. Вместе с частями Сербской армии мы будем собирать на этом участке бывшего Салоникского фронта военное снаряжение, брошенное немцами после их отступления в германскую войну. Днем сотни прибыли в совершенно разрушенную деревню Трново – Магарево, находящуюся у подножия высокого, всегда дымящегося в облаках Пелистера. Пелистер — самая высокая вершина Балканского хребта в окрестностях Битоля. Ночь провели в палатках.

25 июня. Обе сотни ушли наверх, к высоте 2462. Палатки и имущество были подняты туда на мулах.

26 июня. Продукты, отпускаемые сербским интендантством, принимаются в деревне Трново и подаются наверх караваном мулов.

28 июня. Лагерь 1-й и 2-й сотен расположен на опушке соснового леса. Над головой, теряясь в облаках, намечается острая вершина Пелистера. Справа и слева скалистые бока горного отрога круто падают в лощину. Там виднеются македонские деревушки и дальше к югу город Битоль (Белая Церковь).

Невдалеке от лагеря пасутся рабочие мулы специальной команды сербов, прикомандированной к Лейб-казакам на время работ, а также козел 1-ой сотни — подарок жителей Битоля.

Палатки устланы душистыми сосновыми ветками. Из таких же веток устроена беседка офицерского собрания. На передней линейке лагеря казаки и офицеры, от ничегонеделания, играют в городки. Несколько групп казаков развлекаются особым образом: большими бревнами расшатывают и сталкивают вниз громадные глыбы плохо держащихся скал. Они летят вниз со страшным грохотом, прыгая необыкновенными скачками и подымая огненную пыль. Горное эхо многократно отвечает стоном и громом. — Работы еще не начинались.

29 июня. Ночью, часто и днем, лагерь на высоте 2462 м. окутывается облаками. Становится очень холодно, сыро, в то время как в деревне Трново, одним километром ниже, стоит жара и духота. — Нередко слышится вой волков, бродящих невдалеке от лагеря.

3 июля. На высоте 2462 начались тяжелые работы. Каждый день утром в Трново приходят мулы, нагруженные снарядами. Работа очень утомительная и опасная: казаки собирают неразорвавшиеся гранаты, бомбы, снаряды на бывших немецких позициях. Чаще всего их приходится извлекать из заваленных камнями траншей и погребов, с ежеминутным риском для жизни. От хождения по острым скалам быстро снашивается обувь и одежда. Но казаки не жалуются; уже к полудню они почти всегда выполняют свой урок.

11 июля (29 июня ст. ст.). Взвод казаков 3-й сотни ушел из деревни Лepa в Битоль. 3-я сотня встретит там свой праздник. На высоте 2462 этот праздник тоже отмечен.

Несколько офицеров Лейб-гвардии казачьего дивизиона и 6-ой Лейб-гвардии Донской казачьей Е. В. батареи откомандированы в сербский лагерь, на километре 5, для руководства и наблюдения за работой сербских солдат.

12 июля. В деревню Трново прибыла из Битоля 3-я сотня. Через несколько дней сюда должна притти из Леры пулеметная команда. Она сменит 2-ую сотню и песенников, уходящих в Леру на праздник 2-ой сотни 18 июля (5 июля ст. ст.). Ввиду ненастной погоды 3-я сотня с прикомандированными к ней казаками батареи осталась ночевать в Трново.

Оказывается, на параде в Битоле, по случаю своего праздника, 3-я сотня вызвала новый восторг жителей своим церемониальным маршем и блестящим видом. После серых и неопрятных сербских солдат Лейб-казаки в белых рубахах с алыми погонами, винтовками, шашками и малиновыми патронташами были встречены громом аплодисментов толпы и забросаны цветами. Казаки обедали в казармах пехотной дивизии, офицеры же были приглашены в ресторан “Босния” В 8 час вечера открылся бал и продолжался там до глубокой ночи.

13 июля. 2-я сотня и песенники спустились с высоты 2462 и ушли в деревню Лера. Сменяющая их 3-я сотня поднялась наверх.

15 июля. В Лере начались приготовления к празднику 2-й сотни: украшается весь лагерь, идут спевки. Всего недели полторы тому назад у офицеров на высоте 2462 появилась мысль создать хороший хор песенников. Они быстро и энергично взялись за это дело. Благодаря настойчивости и терпению есаула Ротова и других офицеров прекрасный хор уже готов.

18 июля. Около дороги, ведущей в Битоль, против палатки офицерского собрания устроена арка из зелени. Над нею щит с двуглавым черным орлом, ниже — скрещенные шашки и два круглых алых щита с датами «1877» и «5 — VI». Дорожки, ограниченные белыми столбиками и перилами, покрытыми зеленью, ведут наверх к маленькой походной церкви. Церковь тоже украшена зеленью и цветами. Лагерь наряден и красив: все линейки расчищены и подметены, камни выбелены известью и строго выровнены, перед каждой палаткой посажены молодые деревца, привезенные из леса.

Часам к 11 начинают съезжаться гости: начальник дивизии, епископ Битольский Иосиф, представители русской колонии, сербские офицеры, группа Атаманцев.

Праздник начался молебном. Его служил сам епископ Иосиф. В конце он провозгласил вечную память всем русским воинам, павшим в борьбе за свою Родину и тем Лейб-казакам 2- ой сотни, которые более 40 лет тому назад погибли в их героической атаке под Плевной.

Затем все поздравляли сотню — именинницу. Ее командир — есаул Кундрюков провозгласил здравицу Королю Петру, Королевичу Александру, дорогим гостям. После парада казаки разместились за столами из дерна, офицеры и гости — в палатке собрания. Хор песенников очень удачно исполнил «Гой ты, Днепр», и «Что, кормилец наш Дон Иванович», бравурный гимн «Гей славяне» и много других вещей.

В конце обеда из Градско приехал полковник Н. В. Номикосов, остававшийся там до сих пор при штабе Гвардейской Казачьей группы.

24 июля. Песенники дивизиона отправлены на работы в деревню Маловиште. На высоте 2462 произошел несчастный случай: во время сбора снаряжения нечаянно уроненный снаряд разорвался и тяжело ранил в обе ноги сербского солдата, а подхорунжего 6-ой батареи Криворогова легко в спину.

28 июля. В лагерь при деревне Лера около 5 часов вечера приехал на автомобиле полковник В. В. Упорников, командир Конвоя Главноко-

мандующего и, кроме этого, командир Гвардейской казачьей группы.

29 июля. Полковник Упорников, ознакомившись с ходом работ и произведя опрос претензий, уехал обратно.

30 июля. День в лагере у деревни Лера проходит довольно скучно и однообразно: свободные от работ офицеры и казаки купаются в горной речке, протекающей рядом, гуляют, потом расходятся по палаткам. Желающие казаки отпускаются партиями на частные работы и зарабатывают там по 10-15 динар в день.

6 августа. В 5 ч. утра 1-я и 2-я сотни вышли к новому месту работ. Дойдя до сербского лагеря «километр 5», они по горной тропинке поднялись в торы и около маленькой деревушки Снегово стали лагерем.

7 августа. В лагере Снегово полковник Номикосов начал занятия с младшими офицерами по уставам.

8 августа. Работы по сбору военного снаряжения снова закипели; казаки, под руководством своих офицеров выходят в 5 ч. утра и возвращаются обратно, выполнив задачу, около полудня.

Казаки работают на скатах гор, на бывших немецких позициях, где они голыми руками вытаскивают из каменной почвы колья проволочных заграждений и сносят их потом на своих плечах на сборные пункты километра за полтора от окопов. Заданный урок — 30-40 кольев на человека в день. — После работы у младших офицеров — занятия по уставам; вечером — спевка хора песенников.

13 августа. Работы пошли ускоренным темпом. По сведениям из главного лагеря у деревни Леры, дивизион должен закончить все к 17 августа, после чего Лейб-казаки и Атаманцы будут переброшены в окрестности города Охрида.

Казаки с Снегово работают теперь с 5 ч. утра до 12 и от 5 пополудни до 9-ти ч. вечера. Это им страшно тяжело. Хозяйственная часть дивизиона и 3-я сотня уже ушли из деревни Лера в Охрид.

15 августа. Работы около Снегово закончены: казаки сегодня работали до глубокой ночи под проливным дождем и во время грозы. Последний участок останавливался у деревни Криклин, расположенной у подножия гор в глубокой и длинной лощине.

16 августа. На заре 1-я и 2-я сотни, работавшие у Снегово, спустились с гор к сербскому лагерю «километр 5» и остановились там в ожидании подвод из деревни Лера.

1-ая сотня, погрузив на них палатки и имущество, выступила на Леру в тот же вечер. 2-я сотня должна была подойти на следующий день.

17 августа. День прошел в сборах. Большая часть Лейб-казаков и Атаманцев уже в пути в Охриду.

18 августа. В 7 часов вечера последняя часть нашего дивизиона вышла походным порядком из деревни Лера. Сделав в течение ночи переход в 35 километров, пересекавший один из хребтов македонских гор, мы к рассвету прибыли в городок Ресань и в 2 километрах от него, около кладбища у деревни Янковац, сделали большой привал.

В 5 ч. пополудни мы снялись с бивуака и шли весь вечер и ночь с 19-го на 20-ое августа к турецкому городу Охрид. Привалы были короткие — на 10-15 минут. Часам к 3 утра мы прошли высокий перевал и, наконец, вышли в охридскую лощину. Тут, уже недалеко от Охрида, мы остановились на отдых. После 50-километрового пути по скалистой местности с крутыми высокими подъемами и такими же утомительными спусками, все, кроме часового при штандарте, сразу заснули, крепким сном тут же в открытом поле.

Много казаков в этот переход лишились обуви. Они отстали и постепенно подтягивались до самого утра.

Часов в 8 утра, пройдя город, части дивизиона прибыли в свой лагерь, стоявший километрах в двух от Охрида, на самом берегу озера. На запад, на противоположной стороне озера, уже граница с Албанией.

Отдыхали весь день.

Нам сообщают, что отношение местных турок к сербам враждебное. Гулять ночью, вдали от лагеря, опасно.

21 августа. Сербский капитан Иованович, от которого мы зависим по вопросам лагерной жизни и снабжения нас продуктами интендантства, оповестил приказ: нам всем запрещено отходить дальше 500 метров от черты лагеря. Отлучки в Охрид и окрестные деревни разрешаются только по специальным пропускам. Причиной этой меры является враждебное к нам отношение местного населения. Одновременно заметно ухудшилось наше питание.

22 августа. Пулеметная команда вышла на работы в окрестности города Струга, что километров в 15 от лагеря, на противоположной стороне Охридского озера. — Днем в палатке офицерского собрания полковник Номикосов продолжает занятия по уставам с младшими офицерами. — Ощущается большой недостаток в газетах и журналах.

Как и на Лемносе, денег ни у кого на руках нет: сербы за работы кормят и выдают в месяц от 12 до 20 динар на человека (этой суммы хватает только на несколько пачек табаку).

31 августа. Рано утром, совершенно неожиданно, в лагерь прибыли грузовые автомобили из Битоля за вещами дивизиона. Палатки облетела весть, что сегодня в полдень мы возвращаемся из Охрида в Битоль, а оттуда перебрасываемся по железной дороге в город Ниш. Это вызвало всеобщее недоумение; никто не понимал, почему нас отзывали так спешно от работ.

Около 12 ч. дня хозяйственная часть дивизиона, имущество и больные выехали в Битоль. 1-ая и 3-ая сотня, только вернувшиеся с работ (они работали на берегу озера километрах в 5 от лагеря), направились походным порядком к высокому перевалу через горную цепь. Пересекши ее кратчайшим путем по узкой горной тропинке, после 17 километров перехода, они к ночи прибыли в город Ресань и встретились там с головной частью дивизиона.

2-ая же сотня выступила из Охрида на следующий день. В пути она встретилась с пулеметной командой и вместе с нею пришла в Ресань, а оттуда — в Битоль.

1 сентября. 1-ая и 3-я сотни покинули Ресань в 3 ч. утра и, придя в Битоль, расположились на отдых в казармах сербского пехотного полка около станции.

2 сентября. Прибыли 2-ая сотня и пулеметная команда; 1-ая же и 3-ья сотни двумя эшелонами выехали по узкоколейной дороге на Прилеп, куда добрались только поздно вечером.

3 сентября. 1-ая и 3-ья сотни на заре выехали дальше на станцию Градско. Там они разбили палатки, поджидая 2-ую сотню и пулеметную команду, а также все части Гвардейской Казачьей группы, снятые с работ и стягивающиеся в этот пункт для дальнейшого общего следования к городу Ниш.

5 сентября. Стало известно, что Гвардейская. казачья группа идет на железно-дорожные работы. Придется всем решительно работать на разных началах. Настроение молчаливое: сохранится ли полк?

6 сентября. Дивизион выехал из Градско. Миновав Белес, поздно вечером остановились в городе Скоплье.

7 сентября. Утром прибыли в город Ниш и стали лагерем в одном километре от него, у станции «Црвени Крест».

8 сентября. Соседство со стоящими уже давно в Нише на работах армейскими частями, почти уже превратившимися в беженскую массу, плохо влияет на ум и настроение казаков нашего дивизиона. Кроме этого, появились больные «вирдаркой» — местной малярией. Обстановка тревожная.

10 сентября. Командир Конвоя Главнокомандующего — полковник Упорников хлопочет о том, чтобы гвардейские части не назначали на работы. Начальник сербской дивизии, расположенной в Нише, высказал желание посмотреть лично эти части. Он уже слышал о них много похвальных отзывов и хочет теперь на параде посмотреть их, чтобы в утвердительном случае хлопотать в свою очередь о принятии нас на пограничную службу вместо работ. Казаки готовятся к смотру. Никто не хочет ударить лицом в грязь: каждый понимает, что от исхода этого парада зависит наше будущее.

11 сентября. Наш парад произвел блестящее впечатление на начальника сербской дивизии. Он сейчас же послал правительству телеграмму с ходатайством и принятии гвардейских казачьих частей на пограничную службу. Главный же инженер, заведующий железно-дорожными работами в районе города Ниш, послал с своей стороны тоже телеграмму, сообщая, что прибывшие части ему не нужны совсем.

Начальник сербской дивизии допускает недоразумение: нас экстренно вызвали сюда из Македонии, не поставив об этом в известность генерала Потоцкого. Сербы же очень спешат закончить железнодорожную ветку, которая должна установить связь через Болгарию между Одессой и Адриатическим побережьем.

12 сентября. С нетерпением ждем ответ на ходатайство начальника сербской дивизии о принятии нас в пограничную стражу. От этого ответа зависит будущее Лейб-гвардии Казачьего дивизиона.

13 сентября. Неприятная атмосфера общего настроения наших казаков, созданная соседством с распустившимися и затронутыми агитацией некоторыми частями Кубанской дивизии, разошлась: после вечерней зори, перед фронтом дивизиона, младший урядник Хмарин Александр за неисполнение приказания был разжалован. Сразу стало тихо. Энергия командира дивизиона И. Н. Оприца сделала свое.

14 сентября. Для поднятия порядка и дисциплины, в дивизионе повелись строевые занятия. Кроме них — офицерские занятия в большой палатке собрания.

15 сентября. Приехавший из Белграда командир Конвоя Главнокомандующего полковник В. В. Упорников сообщил о принятии Гвардейской казачьей группы на пограничную службу. Настроение в дивизионе моментально поднялось. Это — самый лучший выход из положения. Он позволит нам сохранить сущность полка.

18 сентября. В палатке собрания один из офицеров беженского лагеря прочитал нам и Атаманцам очень интересную лекцию о масонстве.

19 сентября. Занятия с казаками ведутся энергичным темпом. Лагерь подтянулся в несколько дней прямо на глазах. У песенников снова пошли спевки.

22 сентября. Прослушали еще одну блестящую лекцию о масонстве. Ее читал профессор Бастунич в помещении кинематографа «Велика Сербия».

23 сентября. Мы вскоре должны уйти на границу. Условия нашего принятия на службу довольно тяжелые в смысле моральном: все казаки служат как рядовые; младшие офицеры занимают унтер-офицерские должности; штаб — офицеры командуют небольшими секторами. Все, кроме штаб-офицеров, надевают форму сербской армии. Жалованье мизерное. Служба — по контракту на один год. По истечении этого срока желающие могут возобновить контракт. В случае же государственного переворота в Советской России контракт нарушается естественным образом.

Снять русскую военную форму очень тяжело, но эту жертву во имя сохранения имени и единства полка готовы принести все — и офицеры, и казаки.

25 сентября. Лагерь Гвардейской казачьей группы посетил генерал майор Потоцкий. Собрав всех офицеров, кроме чинов Донского Технического полка, остающихся со своими казаками на работах в Нише, генерал Потоцкий объявил, что мы займем участок на венгерской границе. Мы будем там распределены по постам.

28 сентября. На обеде, устроенном по случаю производства в следующий чин многих офицеров нашего дивизиона, присутствовали ген. штаба ген.-м. Потоцкий, бывший лейб-казак, в настоящее время Российский Военный Агент в Королевстве СХС, офицеры Лейб-казачьего взвода Конвоя Главнокомандующего и полковник Упорников, командир Конвоя.

30 сентября. Перед уходом на пограничную службу весь дивизион снялся с Лейб-казачьим взводом Конвоя.

4 октября. Начался медицинский осмотр и регистрация перед окончательным принятием на сербскую службу. Это проделывается специальной комиссией, высланной к нам из Загреба. Не желающим поступать на пограничную службу разрешено отчислиться от дивизиона. Ушло несколько казаков и три чиновника, нашедших себе места на стороне.

5 октября. Дивизион получил сербское обмундирование.

6 октября. В связи с предстоящим отъездом на границу настроение у казаков приподнятое.

7 октября. Рано утром служили напутственный молебен. Мы вышли к нему в последний раз в русской форме.

Было что-то трогательное и печальное в этом ясном осеннем утре, в давно знакомых церковных напевах, стройных рядах войск. Алыми, голубыми, белыми пятнами выделялись на фоне порыжевших полей цвета Гвардейской казачьей группы. Ярко горела медь хора трубачей, звонко звучали голоса…

Дивизион передал полковой штандарт Лейб- казачьему взводу Конвоя: «словно прощались с Россией» — говорили потом казаки.

Полчаса спустя мы приносили присягу на верность службе Сербии и ее Королю Александру. Строй был уже в сербской форме. Проходили церемониальным маршем отчетливыми зеленовато-серыми рядами, без душевного подъема. Все кругом казалось также серо и безрадостно.

Вечером в собрании был обед: Лейб-казаки прощались с 6-ой Л. гв. Донской казачьей Его Величества батареей, временно откомандированной от дивизиона и присоединенной к Конвою Главнокомандующего. Мы расставались с ней на целый год.

8 октября. С раннего утра началась погрузка в поезд на станции «Црвени Крест». Около 11ч. утра поезд отошел, направляясь к Белграду.

9 октября. Наш поезд днем прибыл в Белград и остановился в версте от станции.

Выстроившуюся перед вагонами Гвардейскую казачью группу снова осмотрел генерал- майор Потоцкий.

10 октября. Мы прибыли в Загреб и, выгрузившись из вагонов, отправились в отведенные нам казармы.

11 октября. Прибывшие части Гвардейской казачьей группы (Лейб-гвардии Казачий, Атаманский и Кубанский дивизион) осматривал ген. шт. генерал-майор Гернгросс. Он благодарил нас за верную службу, молодцеватый вид и образцовый порядок.

12 октября. Мы размещены в казармах очень хорошо. Для штаб-офицеров и семейных, как и для обер-офицеров, отведены отдельные комнаты. Казаки размещены отдельно, но просторно.

Нам придется простоять тут несколько дней. Потом, получив оружие, мы разъедемся по местам на венгерской границе.

14 октября. Начались приготовления к полковому празднику. Мы будем праздновать в Загребе вместе с Кубанским Гвардейским дивизионом.

15 октября. Дивизион получил оружие. Части Гвардейской казачьей группы сведены в роты, «четы» по-сербски: 3-ью и 4-ую составляет Кубанский гвардейский дивизион, 5-ую и 6-ую наш дивизион с прикомандированными к нему на годичный срок службы несколькими офицерами Кубанской дивизии, стоявшей на работах в г. Нише, и, наконец, 7-ую и 8-ую — Атаманский дивизион. Дивизионы станут на сербско-венгерской границе, с востока на запад, в порядке номеров «чет». Лейб-гвардии казачий дивизион займет участок Вирие – Леград.

16 октября. Приготовления к полковому празднику.

17 октября. В 11 ч. утра наши дивизионы выстроились на казарменном дворе для молебна, но опять в русской форме: казаки в белых рубашках с алыми погонами, кантами и знаками отличия, офицеры — одетые по-прежнему. Кубанский же Гвардейский дивизион — при оружии и со своими штандартами. Только Атаманцы почему-то остались в сербской форме.

На богослужении присутствовали генерал Потоцкий, генерал Гернгросс, Командующий. Сербской армией, его начальник штаба, много гостей. Служил тот же православный священник, что и накануне на панихиде по Державным Шефам, убиенным и умершим офицерам и казакам. Пели офицеры дивизиона.

Потом был парад. После него, во время небольшого перерыва, гостям была принесена для ознакомления наша книга «История Лейб- Гвардии Казачьего Его Величества полка» и фотографии Собственного Его Величества Конвоя, ныне Кубанского Гвардейского дивизиона.

В одной из казарм были накрыты столы для обеда. Помещение декорировано зеленью, картинами, фотографиями, на полке — парадный кивер полка.

Офицеры 1-ой сотни Кубанского гвардейского дивизиона — потомки Черноморской сотни, участвовавшей с Лейб-казаками в знаменитой Лейпцигской атаке, обедают с нами. У нас с ней общий праздник. Играет хор трубачей Кубанского гвардейского дивизиона. Поют песенники от обоих дивизионов.

Праздник прошел весело и шумно. Сербам в особенности понравилось то, что казаки встретили Командующего Сербской армией громовым «ура» при обходе им помещений дивизиона и поднесли ему пробу казачьего обеда.

В ту же ночь 6-ая «чета» (3-ья и 2-ая наши сотни) погрузились в Загребе и отбыла на венгерскую границу.

18 октября. 5-ая «чета», то есть наша 1-ая сотня и пулеметная команда, вместе с Кубанским гвардейским дивизионом, прошла по улицам Загреба в образцовом порядке и погрузилась тоже. В 5 ч. пополудни мы выехали к месту службы.

Ночью, на одной из промежуточных станций, мы расстались с Кубанским гвардейским дивизионом, повернувшим на восток, а сами продолжили движение к станции Вирие, куда и прибыли рано утром 19-го октября.

Иван Сагацкий

http://lepassemilitaire.ru/

Иван Савин. Посвящение брату (чит. Юрий Ибрагимов, кадет Московских морских кадетских классов)

elena_sem — Fri, 08 Sep 2023 23:55:55 GMT

Фрагмент из фильма "Орлята Белой Борьбы"

Белогвардейцы Русской поэзии. Павел Булыгин (лекция Елены Семеновой)

elena_sem — Fri, 08 Sep 2023 23:01:19 GMT

Книгу Белый Стан можно приобрести в нашем магазине: https://vk.com/market-128219689?w=product-128219689_9103670

Поддержать канал можно любой посильной лептой.
Карта ВТБ: 4893 4704 9797 7733

Карта СБЕРа: 4279 3806 5064 3689

Яндекс-деньги: 41001639043436

Белогвардейцы Русской поэзии (вечер в б-ке им. Н.С. Гумилева)

elena_sem — Sat, 02 Sep 2023 15:56:16 GMT

27 августа, в день юбилея генерала П.Н. Врангеля и в дни памяти Н.С. Гумилева в гостеприимных стенах московской гумилевской библиотеки состоялся организованный РПО им. Императора Александра Третьего вечер, посвященный поэтам Белой Гвардии. Писатель Елена Семенова представила свою новую книгу "Белый Стан", представляющую более 60 поэтов - участников Белого Движения, и рассказала о судьбах некоторых из них. Музыканты Виктор и Светлана Дзаносоловы и Александр Смирнов исполнили песни на их стихи. По окончании вечера в дар библиотеке было передано несколько изданий РПО: Белый Стан, За Русь Святую, От берегов Дона до берегов Гудзона Н.В. Федорова, Богатырь на русском троне С.Х. Карпенкова, И у меня был край родной А. Кузнецовой-Будановой, Монархическая государственность Л.А. Тихомирова, Мировоззрение Есенина В.С. Правдюка и Избранные материалы журнала Голос Эпохи за 2010-2020 гг.

Книгу Белый Стан можно приобрести в нашем магазине: https://vk.com/market-128219689?w=product-128219689_9103670

«Будь Родины своей достоин…». Адамовичи

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:29:36 GMT

- Ваши кадеты были украшением моего парада, - сказал король Александр Карагеоргиевич после королевского парада директору Первого русского кадетского корпуса в Югославии генералу Борису Адамовичу, награждая его орденом Белого Орла.
К тому времени каждый десятый воспитанник корпуса был сербом. Русский корпус становился престижным учебным заведением. И неудивительно, ведь в нем сохранены были бережно перенесенные на чужбину лучшие традиции кадетских корпусов Российской Империи. «Я отслужил России последнюю службу, продлив ее отпрыск на 15 лет, - так говорил о своем детище сам Адамович на пороге смерти. - Жаль корпуса. Он в блестящем состоянии. Я не думал, что он будет так прекрасен ко времени моей смерти».
Борис Викторович родился в 1870 г. в семье начальника Московского военного госпиталя генерал-майора Виктора Адамовича и писательницы Надежды Лухмановой. Окончил 3-й Московский Императора Александра II кадетский корпус и 2-е Константиновское Военное училище. В 1890 г. он был произведен в подпоручики в Гренадерский Кексгольмский полк, получивший в 1894 г. права гвардии. Будучи большим «патриотом» своего полка, молодой офицер по своей инициативе создал Музей Л.-Гв. Кексгольмского полка, один из первых музеев войсковых частей Российской армии. Он неустанно работал над сбором и изучением материалов по истории «кексгольмцев» и вскоре в печати стали появляться его первые труды, посвященные оной. Эту работу много лет спустя не оставлял он и зарубежом, выпустив несколько книг и уже на чужой земле заново создав музей пока, насчитывавший свыше 1000 экспонатов.
Боевое крещение Борис Викторович получил на Русско-японской войне, добровольцем отправившись на фронт. Командуя ротой, участвовал в боях под Анпином, Ляояном и на реке Шахе.
В 1906 г. начинается деятельность Адамовича-педагога. Будучи назначен командиром батальона Киевского Военного Училища, он проявил себя как выдающийся строевой начальник, воспитатель юнкеров и военный писатель. Уже через два года результаты его работы были столь значительны, что обратили на себя внимание инспектора военных училищ В.К. Константина Константиновича.
«Неудивительно, что В.К., ознакомившись со взглядами тогда еще молодого полковника, оценил его и, выбирая себе помощника, а в будущем может быть и своего заместителя, остановил свой выбор на командире батальона Киевского Пехотного училища полковнике Адамовиче, - пишет в своих воспоминаниях о Борисе Викторовиче Алексей Мальчевский. - В обход правил, по которым должность начальника Военного Училища пополнялась штаб-офицерами (в чине полковника) Генерального Штаба — Высочайшим Приказом от 9 августа 1909 г. начальником Виленского пехотного Военного Училища был назначен полковник Адамович, который не имел академического образования. Как значилось в приказе — «В воздаяние его заслуг в Киевском Военном Пехотном Училище». Предположительно, что кроме военного искусства, преданности родине и трону, тогдашнего полковника Адамовича и Великого Князя роднили еще и поэтическое дарование Бориса Викторовича, прекрасное знание русской истории и литературы и любовь к драматическому искусству».
В Виленском училище полковник Адамович смог полностью развернуть свои офицерские и педагогические качества. Он принялся за реформы по всем отделам жизни училища, начиная с обмундирования. Через два месяца, в день училищного праздника, юнкера оделись во все новое и выглядели такими франтами, что городские жители, увидев своих юнкеров красиво одетыми и подтянутыми, радостно их приветствовали.
Им была составлена и издана брошюра «Одиночная выправка», как пособие к уставу внутренней службы. Эта брошюра по приказу Великого Князя была объявлена обязательной для всех военных училищ и имела большое распространение в полковых учебных командах. Также авторству Адамовича принадлежат знаменитые 12 Заповедей Товарищества:
1. Товариществом называются добрые взаимные отношения вместе живущих или работающих, основанных на доверии и самопожертвовании.
2. Военное товарищество доверяет душу, жертвует жизнью.
3. На службе дружба желательна, товарищество обязательно.
4. Долг дружбы перед долгом товарищества.
5. Долг товарищества преклоняется перед долгом службы.
6. Честь непреклонна, бесчестное во имя товарищества остается бесчестным.
7. Подчиненность не исключает взаимного товарищества.
8. Подвод товарища за свои поступки — измена товариществу.
9. Товарищество прав собственности не упраздняет.
10. Отношение товарищей должно выражать их взаимное уважение.
11. Честь товарищества нераздельна.
12. Оскорбление своего товарища — Оскорбление товарищества.
Труды нового директора были столь значимы, что не оставили равнодушным даже польское общество, традиционно недоброжелательно относившееся к русским вообще и к русской армии в частности. Русских офицеров поляки даже не приглашали в свою среду. Что уж говорить об юнкерах. Но Адамовичу удалось преломить это отношение. По воскресеньям или в праздничные дни он брал с собой юнкеров старшего курса, и верхом они направлялись к какому-нибудь помещику и до вечера весело проводили время под наблюдением начальника. Так польское общество стало знакомиться с русской военной средой. Юнкеров стали приглашать на праздники. К ним и их директору стали относиться с уважением и даже восхищением.
В 1912 г. произведенный в генералы Адамович был назначен командиром родного полка, во главе которого два года спустя вступил в Великую войну. В 1915 г. Борис Викторович был назначен командиром 2-й бригады 3-й Гвардейской пехотной дивизии, которой прокомандовал короткий срок и осенью того же года назначен генералом для поручений при военном министре по инспектированию школ прапорщиков. Его строгие смотры и проверки, в особенности 14-ти школ прапорщиков, комплектовавшихся исключительно мобилизованными студентами, сразу же дали результаты. Большинство начальников школ и курсовых офицеров были заменены офицерами лично ему известными.
После Февральской революции Борис Викторович подал в отставку, заявив Керенскому, что свою службу считает в дальнейшем бесполезной. Он уехал в свое имение под городом Миргород в Полтавской губернии, но уже скоро покинул его, вступив в Добровольческую Армию.
После новороссийской эвакуации Адамович оказался в Югославии, где возвратился на военно-педагогическое поприще, возглавив созданный в Сараево Первый кадетский корпус. «Нельзя отделить одного от другого, ибо Адам, как мы его называли, жил и дышал корпусом, а корпус был весь пропитан Адамом», - свидетельствовали воспитанники корпуса. Воспоминания бывших кадет о своем директоре проникнуты восторгом и благоговением. Воин, поэт, историк, человек огромной эрудиции и не меньшей чуткости, генерал обладал воистину божественным даром наставления, а для своих «каДеток», как называл он их, становился вторым отцом.
«Бывало сидишь на ночном дежурстве в коридоре роты и вдруг в два-три часа ночи слышен звон его шпор на лестнице, - вспоминает бывший кадет А. Слезкин. - После рапорта спросит, что читаешь, обойдет спальни и, хотя держит себя по-военному строго, чувствуешь, что это кто-то свой, родной. Некоторые ставили ему в вину, что он слишком вмешивался в нашу кадетскую жизнь, даже в наши традиции, но это благоприятно повлияло, когда Корпус, состоявший из кадет Киевского, Одесского, Полоцкого и других Корпусов, слился в одну дружную семью — Русского Корпуса.
Ген. Адамович часто собирал нас для бесед на разнообразные темы, всегда развивавшие в нас чувство любви к России и ее истории, к Императорской армии и «ко всему высокому и светлому».
Говорил он и об искусстве, поэзии и музыке, создал Константиновский Литературный Кружок. Была у нас, кроме ротных библиотек, читальная комната с играми, журналами, газетами из разных стран (Нива, Перезвоны, Колокол и др.). Директор давал нам вырезки особенно интересных статей для стенной газеты. Помню статьи о геройском поступке Б. Коверды и процессе над ним. Генерал водил нас на военные прогулки в горы на форт, где мы упражнялись в полевом учении.
Остававшихся на летние каникулы в Корпусе кадет он возил на море или в окрестности Сараева, возмещая им этим отсутствие своих семей».
Борис Викторович стремился воспитать в оторванных от Родины мальчишках неразрывную связь с ней, сыновнюю любовь, знание ее. Воспитать выброшенных на чужбину детей – русскими. В самих стенах корпуса генералу удалось создать неповторимую атмосферу Родины… Г. Левчук вспоминает: «Перелистываю альбом, сделанный еще в нашей переплетной мастерской, одна из фотографий — наш главный зал. Предпоследняя арка заставлена досками, на которых во всю ширину зала великолепно написан крымским кадетом Е. Прудковым Кремль с мостом через Москва-реку, вид которого переносил нас в Россию и, делая зал русским, вселял в душу грусть и тоску по Родине.
За разборной кремлевской стенкой был церковный иконостас, созданный крымцами в память Свв. Равноапостольных царей Константина и Елены с иконой над кремлем. По обе стороны иконы церковно-славянской вязью написано: «Не в силе Бог, а в правде». На других арках глубже в зале надписи: «Только та страна и сильна которая свято чтит заветы РОДНОЙ старины». Затем идет девиз «Храбрым бессмертие» с двумя георгиевскими крестами по бокам. Следующим идет девиз со знаками виленского училища «Один в поле, и тот воин». Этими же словами оканчивались заветы виленцев, написанные Б.В. Адамовичем:

«К высокому знай верный путь
Иди прямой дорогой к свету
Как рыцарь безупречен будь
И верен данному обету.
В дни юности и дни седин
Будь Родины своей достоин
И твердо помни, что один
И тот на ратном поле воин».

Дальше на арке той же вязью написано «Жизнь Родине — честь никому», и по краям императорские двухглавые орлы. На ближайшей же арке у входа в зал мы читаем «Рассеяны, но не расторгнуты» с белыми удлиненными крестами того же Кексгольмского полка. Красивый девиз «Помните, чье имя носите» возвышался над главной лестницей. Это не простой перечень девизов и изречений — это красочный перечень основ, на которых базировалось наше воспитание.
По левую сторону виден портрет во весь рост Императора, под которым была доска с манифестом об отречении от престола.
Дальше такой же портрет В.К. Николая Николаевича с его последним обращением. Между ними король Александр в форме пажеского корпуса. Напротив во весь его огромный рост — генерал Врангель — основатель Крымского корпуса.
Много других портретов смотрели на нас и следили за нами при каждом нашем посещении зала: будь то церковная служба, традиционный ли парад, лекция приехавшего профессора, концерт, траурное грустное собрание или веселый бал на корпусной праздник. Вот в том же зале под кремлем стол, за которым сидело жюри из воспитателей и преподавателей.
Справа выстроены первая и вторая роты, а слева — третья. Проводится установленное Адамом ежегодное состязание в пении. Каждый класс должен был приготовиться спеть хором четыре песни. Пели за закрытым занавесом. Комиссия выбирала лучших из старших, который получал двухглавого орла с миноносца Могучий, а лучшему из младших статуэтку стрелка, называемого «Сережей Бухвостовым» в честь первого русского петровского солдата.
Мне кажется, что была некоторая тенденция или традиция восьмому классу получать этот приз. Но не это важно, важно то, что на состязании мы прослушивали 32 песни, в большинстве разные и, конечно, в разном и иногда изумительном исполнении. Благодаря этим состязаниям создавался богатый репертуар народных и военных песен, приобщавших нас к русской культуре. Это было одно из достояний, которое нам оставил ген. Адамович.
В другом конце зала была устроена сцена. Стена вокруг сцены была расписана в Билибинском духе. На сцене ставилось много пьес из разного русского репертуара, подготовленного Константиновским литературно-художественным кружком».
Надо заметить, что сербы сперва настороженно относились к русским кадетам. Но уже вскоре последние бодро маршировали по улицам Сараево под оркестр или песни, и местные жители радостно встречали их криками «Живели брачо руси». Когда корпус должен был покинуть Сараево, кадет провожал весь город.
Трудные времена наступили для корпуса после убийства короля Александра. Эта трагедия стала ударом и для самого Адамовича, тяжело переживавшего гибель последнего истинного православного монарха, защитника русских. Здоровье генерала стало сдавать. Урезание финансирования корпуса, попытки обратить его в реальное училище со стороны нового сербского правительства еще больше подорвали его силы. У Бориса Викторовича начались сердечные припадки, но все мысли его были только о своих «каДетках». «Он до последнего думал о своих кадетах, - вспоминал Г. Левчук. - Передо мной снимок клочка бумаги. В стороне кем-то помечено — «ночью в полузабытьи» неуверенным тонким почерком косо написано последнее четверостишие Б. В. Адамовича.
Где-то Вы? Где-то?
Где Вы родные детишки
Где-то Вы? Где-то Вы милые детки
Где-то Вы? Где-то? Где-то Вы мои шалунишки
Где-то Вы, где? Где дорогие кадетки?
Так ушел от нас человек, до конца преданный своему долгу и любимому делу. Вот, из-за такого директора и его сотрудников, которые самопожертвованно насаждали в нас русскую культуру, передавали нам военные традиции, укрепляли любовь к родине и ко всему русскому, приобщали к вере и к Богу, развивали товарищество и учили благородству, и еще из-за кадетских традиций, которые способствовали дисциплине и поощряли товарищество».
«Вся жизнь покойного является самоотверженным подвигом и неустанным призывом к «высокому светлому», указывая нам прямой и верный путь к этому свету. К нему ведут беззаветная любовь к Родине, самопожертвование, благородство, неподкупная честность, идейное служение делу, а не лицам, непреклонная стойкость в борьбе за правду и в достижении заветных целей. Последнее выражено в его девизе: «Один в поле и тот воин». Жизнью своею он показал истинность этого девиза», - говорилось в одном из некрологов, посвященных памяти Бориса Викторовича.
«Отец кадет» был похоронен на Кадетском Кладбище, о котором он в бытность Корпуса в Сараеве непрестанно заботился и где заранее указал место своего захоронения. На общем памятнике кладбища были выгравированы строки его стихов, посвященные скончавшимся воспитанникам Корпуса:
«Листки отлетевшие,
Весной чуть пригретые.
Мечты недозревшие
И песни неспетые».
Придя к власти, коммунисты-титовцы в традиции своих собратьев, сатанистов-большевиков, разорили могилу генерала Адамовича, чтобы на югославской земле не осталось и памяти о нем.

Борис Викторович всегда имел склонность к стихотворчеству, но стихов его практически не сохранилось. Тем более, что их автор не рассматривал собственное поэтическое творчество всерьез в отличие от своего младшего брата. Георгий, родившийся во втором браке отца, пережил генерала на 36 лет, став одним из самых известных поэтов и критиков Русского Зарубежья. Отец при рождении младшего сына сразу определил, что в нем «нет ничего военного» в отличие от двух старших братьев, а, следовательно, надо пускать его по штатской линии. Георгий окончил гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета и еще до революции выпустил свою первую книгу, получив на нее лестный отзыв Гумилева, отметившего, что в молодом поэте «чувствуется хорошая школа и проверенный вкус». В эмиграции Георгий Адамович жил в Париже. Одно из самых известных его стихотворений отразило чувства и мысли, которыми долгие годы жили тысячи русских изгнанников:

Когда мы в Россию вернемся... о Гамлет восточный, когда? -
Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем...

Больница. Когда мы в Россию... колышется счастье в бреду,
Как будто «Коль славен» играют в каком - то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле
Колышатся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.

Когда мы...довольно, довольно. Он болен, измучен и наг,
Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся...но снегом ее замело.

Пора собираться. Светает. Пора бы и трогаться в путь.
Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Хранитель русского языка. Леонид Зуров

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:22:35 GMT

Его называли учеником и последователем Бунина, и в этом статусе он остался… громко сказать, в русской литературе. Увы, нет. Скорее, на ее задворках. Как некая тень из бунинского окружения. Между тем, Бог наделил его огромным талантом, который мог соперничать с бунинским и, быть может, даже превзошел бы его, если бы судьба позволила ему раскрыться полностью, талантом, который по праву должно отнести к крупному, замечательному и самобытному явлению русской словесности.
«Где в строю полевое равенство, братство, где эта идущая, глядя смерти в глаза, добровольческая цепь из юнкеров, гимназистов и офицеров. Где, как и в игоревых половецких степях, сохнут травы, в корнях работают кузнечики, прыскают у пыльной дороги, где над побелевшими хлебами падает песня жаворонков, этих странных невидимых птиц, где солнце гражданской войны, — и солнце отражает пыль белой дороги, горячо истекает жаром земля, и под солнцем идет добровольческая колонна, — рыцарский походный очерк загорелых лиц, страшных в выжженной степи глаз, и эти лохмотья, и золото потускневших погон.
В рыцарских знаках, в рубище, в избитой обуви, как когда-то рыцари погибали в бою, славя Деву — в степи меж пыльных и солнечных городов принятый с оружием бой.
А поле широко, дорога ровна, офицерский конь замылен под пахами, на лицах зной, и от зноя выцветают глаза офицеров, где как во сне из-за едва видного вдали полустанка, из отмеченной телеграфными столбами размытой неверным жаром дали вытекает коленчатый, цвета пыльного кактуса бронепоезд, выбрасывая голый, смертельный, невидимый в солнце огонь, и первые снаряды ложатся на раскинувшуюся офицерскую цепь, вздымая землю и пыль, на поле падает стрельба наступающих красных цепей, пробегая по пашне; где надо залечь, положив возле себя винтовку, смотреть, где учит движениям кровь, горячая степная земля, где в пыли, в переломленном зноем, солнечном жаре сгорает без огня, и не может сгореть испепеленная даль, где рождается стрельба, жарко и неровно перебегая по сожженному полю, где под тонкое подхлестывающее пение пуль начинается бой, когда другой становится очищенная солнцем и близостью смерти кровь, когда учит биться горячее дыхание земли, когда многие найдут свою смерть, когда вдали, над сожженными полями возникают райскими видениями белые облака, где над полем, переломленными зноем, растекающимися линиями земли, в небе, райскими видениями, возникают облака, как в смертельном рыцарском пути Константинополь.
Где в степи великая смерть и где нужно, как в великом таинстве, братстве, смертельно пронзенным пулей, лежа грудью на горячей земле, отдать ей свою кровь, а дух взойдет к высоким воинским городам, причастись к предкам, свободно и радостно павшим за русскую землю, где при дороге, в пыли и крови, предстоит пред Единым и Всемогущим душа умирающего в солнце, где для него единственный раз, единый раз, божественным цветом, золотом и зеленью расцветает огромное солнце, царственно заполняя белую степь, и смертельное пение становится выше и чище, поднимаясь над теряющим кровь, уже невидящим телом», - это фрагмент из романа Леонида Зурова «Поле», посвященного событиям гражданской войны. Романа удивительного, эпического… и почти неизвестного. Романа, который невозможно было бы создать Бунину, ибо слишком различен был жизненный путь двух писателей, различен и творческий метод. Зуров был не только художником слова, в качестве коего и наследовал Ивану Алексеевичу, но и историком, скрупулезно и дотошно изучавшим факты, берясь за новое сочинение. А еще он был русским белым воином, в самых нежных летах прошедшим ад гражданской войны и потерявшим в огне ее все и всех.
Он родился в псковском Острове, и с самого рождения словно черный ворон вился над ним. Сперва покончила с собой мать, затем и бабушка. Мальчик воспитывался в семье отца, бабушкой по отцовской линии. Тем не менее детство, его было счастливым, и родная псковщина навсегда осталась для него обетованной землей, в которую был он влюблен, которую неустанно воскрешал и воспевал в своих произведениях.
Леониду было 16 лет, когда разразилась кровавая усобица. Юный реалист (ученик Островского реального училища имени Цесаревича Алексея) вступил в Белую армию вместе с отцом. Позднее многое из пережитого послужит основой повести «Кадет». Интересно, что для нее дотошный писатель не довольствовался личным опытом, но много беседовал с настоящими бывшими кадетами, дабы все им описываемое было совершенно достоверно.
Отец и сын Зуровы служили в отряде светлейшего князя Ливена. Участвовали в походе Юденича на Петроград. Зуров-старший был уполномоченным Красного креста, а Леонид – пулеметчиком. Юноша не раз отличился в боях, был дважды ранен и окончил свой боевой путь в чине унтер-офицера и командира роты.
Путь этот завершился в Эстонии, куда была интернирована Северо-Западная армия. Леонид чудом выжил, едва оправившись от вторичного тифа. Когда он пришел в себя, то узнал, что тиф не пощадил его отца… Так 18-летний доброволец оказался круглым сиротой в чужой стране, без средств к существованию и связей. Некоторое время он служил санитаром в госпитале Таллина, а затем перебрался в Латвию, в состав которой вошла часть его родной Псковской губернии. В Риге Леонид сумел завершить свое прерванное школьное образование, после чего два года учился в высшей технической школе Праги. Ее, однако ввиду, трудных обстоятельств и болезни он не закончил и вернулся в Латвию – поближе к родному краю. «Близость России укрепила меня лучше всех докторов», - писал Зуров.
Чтобы выжить ему приходилось браться за любую работу: грузчик, маляр, чернорабочий… Тем не менее в этот период выходят его первые публикации в русскоязычной печати, а в 1928 г. – его первая книга «Кадет». В этой повести есть пронзительное описание отправки солдат на передовую и скорби остающихся без них жен и матерей: «…где-то далеко шел поезд, и в первый раз перед ними проходила Россия по пути к месту боев, к земле, в которой большинству из них суждено было лежать, к земле, не видя которую, но тайно предчувствуя, оплакивали их матери, жены в солнечный день, отпевали живых, тайно видя мертвым дорогое лицо, рожденное тело.
Истощенные слезами, они возвращались домой, как возвращаются с казни, зная, что впереди пустое за столом место, его праздничная одежда лежит в сундуке. В зной по проселкам, по белому, с телеграфными, уходящими на далекие версты столбами шоссе, тянулись шагом телеги, - отец с горя пьян, женщины тупы и безучастны от пролитых слез, и к пустой, стоящей на солнце избе идет, поматывая головой, съевший в городе все запасенное сено темногривый конь, а поле ждет, перезревая под солнцем.
И потом, работая близ железнодорожной насыпи в поле, разгибаясь, прикрывая рукой с серпом от солнца глаза, она видит - вагоны, вагоны, а в них новые солдатские головы. Слезы обжигают глаза, жгут щеки, и, снова сгибаясь, она жнет, вяжет снопы, кладет их на жнивье, знойный ветер сушит темное немолодое лицо, и в солнце, в отягченных хлебах женское лицо скорбно, как лик провожавшей Сына на смерть Богородицы. Над лбом повязан белый платок - темное в морщинах лицо, глаза заплаканы, но покорны, - постаревшее в горе лицо, а руки послушно вьют жгуты из соломы, спина болит от работы, и, разогнувшись, не видя ничего, она смотрит пустым взором на знойное небо, на поле, залитое солнцем».
Книга Зурова сразу была замечена в русском зарубежье. «Какой хороший появился писатель!» – писал Шмелев Куприну. Но высшей похвалой была похвала Бунина, который, как известно, был на оные далеко не щедр. «Зуров первый затронул войну так, как это нужно, до него никто об этом так не писал», - говорил Иван Алексеевич. Бунин посвятил творчеству Зурова целую статью, в которой отмечал: «Подлинный, настоящий художественный талант — именно художественный, а не литературный только, как это чаще всего бывает». Между мэтром и начинающим литератором завязалась переписка, и вскоре Бунин пригласил Леонида в Париж…
Зуров согласился на переезд не сразу. Слишком привязан он был к родной Псковщине, слишком тяжело было отрываться от нее. Латвии отошел среди прочего Псково-Печорский монастырь, и Зуров приезжал туда в составе экспедиции Латвийского университета и позже сам по себе. Он составил описание древностей обители, а также храмов, часовен и могильников в окрестных деревнях, на одном из монастырских чердаков обнаружил икону XVII века…
«Целые дни я занят — осматриваю колокольни, стены, башни, старые погреба и всюду делаю радостные находки, - писал Леонид в очерке «Обитель». - Вот заброшенная на чердак шитая шелками древняя воинская хоругвь цвета увядающих розовых листьев; вот большая икона времен Алексея Михайловича с тонким рисунком башен, с бревенчатыми кельями, квасоварнями, золотыми, как пшеничный колос, главами, с малыми колокольчиками на большой и малой звонницах, заброшенная, покрытая слоем известкового голубиного помета, который для истории русского зодчества рисунок неизвестного иконописца и сохранил. Владыка мне доверил ключи от Никольской церкви, а из стрелецкой церкви Николы Ратна проржавевшая железная дверь ведет через темную, с замурованными бойницами, острожную башню с прогнившим полом на крепостную стену, где еще чудом сохранились деревянные мосты, с которых оборонявшие обитель иноки и стрельцы когда-то били по польским ворам и шведским рейтарам из затинных пищалей. Мосты ведут к сторожевой башне, что господствует над Святыми воротами. Я радуюсь солнцу, ветру, как ребенок. Меня уже полонило древнее очарование; свободно и легко я живу в тех веках. Я открываю малую дверь, пугаю голубей, которые с незапамятных времен живут в этой башне, ибо и настил, и перекрещивающиеся балки покрыты столь толстым пометом, что от него тут тесно, душно, тепло. Здесь много голубиных гнезд, здесь веками справляют свою любовь голубиные пары, самки кладут по два яичка. Отсюда делают вылет окрепшие молодые птенцы. По узенькой лестнице я поднимаюсь наверх, вылезаю через люк на обнесенное перилами стрелецкое дозорное место. Воля-то какая на весеннем ветру! Отсюда виден весь окруженный то поднимающимися на холмы, то спускающимися в овраг ручья Каменца стенами, прорастающий словно с озерного дна дубовыми ветвями и куполами монастырский каменный город, отсюда виден пригород и поля, дорога, ведущая в голубые боры на Ливонию, боевая дорога походов. Здесь раньше была сторожевая вышка носивших лазоревый кафтан монастырских стрельцов. Здесь, как всегда, настороже дует весенний ветер, принося запах воли, талого снега, наполненных предвесенней горечью, оживающих далеких лесов. Здесь хорошо и крепко думается».
Псковской истории была посвящена новая книга писателя – «Отчина». Летописные сюжеты пересказаны им удивительным, поэтическим языком, погружающим читателя в состояние зачарованности. «Оттого неровны были стены, что у воздвигавшего их от восторга дрожала рука», - чего стоит одна лишь дивная эта фраза! «Отчина» - поистине уникальная книга во всей русской исторической литературе. Книга боговдохновенная. Сам автор признавался: ««Отчину» я обещал Владычице Печорской, Покровительнице моей земли. Ее икона часто заходила к нам. Я ее помню ребенком». Леонид Федорович был глубоко верующим человеком. Среди его записей сохранилось много молитв Пресвятой Богородице. Примечательно, что, обладая весьма неразборчивым почерком, свои обращения к Небесной Царице писатель выводил со старательностью каллиграфа, точно боясь оскорбить небрежением Заступницу, в материнский покров Которой над собой он, сирота, четыре раза чудом избежавший смерти, верил свято.
В конце концов, Зуров уступил настояниям мэтра, перебрался в Париж и на долгие годы поселился на вилле Ивана Алексеевича, став частью бунинского дома. Возможно, решение это было ошибкой Леонида Федоровича. Оторвавшись от родного края и став «членом семьи» Бунина, он оказался в некоем плену бунинской орбиты, в статусе вечного «ученика», «приживала», так или иначе подавляемого авторитетом мэтра, с которым отношения их не всегда ладились. Несмотря на сложность отношений, бывший унтер-офицер до конца будет верен своему учителю. В последние дни Бунина именно Зуров будет ухаживать за ним, готовить, кормить, делать перевязки. Даже крест на могиле Ивана Алексеевича создан по эскизам Зурова – в псковском стиле…
«Леню Зурова все любили, - вспоминала Зинаида Шаховская. - Да и трудно было его не любить. На Монпарнасе Леонид Зуров предстал как добрый русский молодец, высокий, румяный, сероглазый, русый, как бы прямо вступивший из древнего Пскова на парижский асфальт. Говорил он спокойно и благожелательно, в литературных склоках и интригах не участвовал, ...шел своей дорогой».
Дорога эта, как уже было отмечено, могла бы остаться более «своей» - вне бунинской орбиты… Из этой орбиты Леонид Федорович периодически вырывался – к себе, в прибалтийскую Псковщину. В 1935 г. нищему эмигранту с нансеновским паспортом удалось осуществить уникальный общественный проект – реставрацию надвратной церкви Николы Ратного в Печорах. Основываясь на изображении ансамбля монастыря с найденной им в 1928 г. иконы, Зуров предложил план восстановления звонницы и руководил работами, которые вела старообрядческая артель каменщиков с побережья Чудского озера. Средства на этот проект собирались на благотворительных концертах в Печорах, Тарту и Таллине. В то же время Леонид Федорович произвел археологическую разведку вдоль реки Наровы, в ходе которой было открыто древнее городище близ деревни Митковицы и сделан ряд находок, включая несколько топоров каменного века. По результатам этой экспедиции писатель сделал несколько докладов в Париже, публиковал статьи в Париже и Таллине. В 1937 г. последовала новая экспедиция – также весьма продуктивная. Эти работы прервала мировая война, следствием которой стала советизация Прибалтики.
В 1934-1938 гг. выходят две последние законченные вещи Леонида Федоровича: «Древний путь» и «Поле», повествующие о событиях революции и гражданской войны. В этих книгах в полный голос звучит и чарующая русская история, и раздольная песня родной земли, и плач, поминальная тризна по всем убиенным, испепеленным в пекле русского лихолетья: «Поле, поле, смертельная скука, данная Богом в удел, жалкая, бедная жизнь, повисшие у совета кумачовые флаги, горячий от солнца, выставленный на тротуар, помятый на фронте пулемет со вложенной лентой, что охраняет совет, — десяток писарей, присланных из Петрограда ленивых чекистов, что охраняют местную власть, пыльный город с повявшей от солнца на канавах травою, главную улицу, где на постое при открытых окнах, в лучшем каменном доме, ленятся, играют в карты, лежат, подпирая кулаками скулы, или спят местные, недавно навербованные красноармейцы, что привыкли лениться в военном тылу, ждать приказа, отвыкли от тяжелой крестьянской работы, приноровились к легким солдатским хлебам, для которых, как кажется им, наступило время вольности, гулянок и сна, но которых неожиданно побудят, посадят в теплушки и бросят на юг, и они будут в вагонах также спать, материться, плевать через открытую дверь, бегать на остановках за чаем, пока их не погонят через охоту наступать выжженным полем на офицерскую белогвардейскую цепь, пока они не полягут на породившую их землю, умирая в поле, в крови и слезах, от страданий настигнувшей смерти, не зная, за что пробит осколком снаряда живот, и дурно пахнущие внутренности волокутся за ними по пыльной дороге, не зная, за что их белые деревенские тела будут разлагаться под солнцем на поле смерти.
Смертельная скука их дней, недолгого праздника, когда немногим обогатились они, поделив поношенную одежду расстрелянных накануне, зарытых ими же в поле людей, недолгая радость — пройтись по улице с девкой, в снятых с убитого офицера галифе, поспать с нею, взять двойную порцию на обед, а вечером выпить с ребятами дурной, отзывающей гнилым хлебом самогонки, после которой наутро болит голова и на постое пахнет котами. И стоять с больной от хмеля головой у входа в совет на посту или материться у новой тюрьмы, отгоняя от ворот жен арестантов и ту, что плачет, прося передать заключенному узелок с пищей, не зная, что завтра поутру они будут по очереди примерять сапоги ее мужа».
В годы войны Зуров принимал участие во французском Сопротивлении, но недолго: открывшаяся чахотка вынудила его демобилизоваться. После лечения он возвратился на виллу Бунина, больше идти было некуда… Леонид Федорович мечтал создать роман-трилогию о революции «Зимний дворец» и усердно собирал материалы для этого грандиозного замысла: изучал документы, опрашивал участников и свидетелей, делал наброски. Этот роман должен был стать, несомненно, вершиной творчества Зурова, но писателю уже не достало душевных и физических сил на столь масштабный труд. Последней вещью его, написанной лишь начерно, стала повесть «Иван-да-Марья» о первых днях Первой мировой войны. Эта повесть – последний гимн писателя России, родному Пскову, любви, жизни…
Леонид Зуров, прожив на чужбине бОльшую часть жизни, так и не стал эмигрантом. Его душа осталась в России, Россией он жил и дышал. Ничего специфически эмигрантского не пристало к его творчеству, к его языку. Когда 1958 г. вышла книга его рассказов «Марьянка», то все единодушно восхищались: «Какой прекрасный русский язык вы сумели сохранить!» Леонид Федорович, действительно, был хранителем языка. Живого, сочного, не «стилизованного»… Того русского языка, который ныне уже нигде не услышишь.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

«Россия победит». Певец Империи – Иван Лукаш

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:19:23 GMT

«...Все творчество Лукаша наполнено Россией, с ее славой, ее величием, ее движением в мире, ее страданием, неколебимой верой в грядущее воскресение ее. Ей отдает писатель весь пыл сердца, всю страстность писательского дара своего. Русский писатель - такая его природа! - всегда сознавал ответственность своего пути - служения человеку в понятии высоком, как бы священном. Ныне, вдали от родины, русский писатель раздвинул пределы обычного служения, и в его творчестве главное место заступает Россия, вся Россия, и дух, и быт ее, и все, что связано с ней... Так именно делает Лукаш - делал до сего дня, не мог не делать. Писатель выполняет должное назначение свое. Знавшим Россию он помогает вспомнить чудесный Лик, и благодарны ему читатели, и, волевые из них, шлют ему слово привета и благодарности. Не помнящие ее - юное поколение - воссоздают по писателю неуловимый, священный Образ», - так писал о творчестве Ивана Созонтовича Лукаша Иван Сергеевич Шмелев.
Лукаша сегодня вспоминают в основном, как художественного редактора воспоминаний генерала Туркула «Дроздовцы в огне». Между тем, это был один из самых значительных писателей Русского Зарубежья, России первой половины ХХ века.
Он родился 11 апреля 1892 г. в семье потомка днепровских казаков - отставного ефрейтора лейб-гвардии Финляндского полка, ветерана Русско-турецкой войны 1877—1878 гг. Созонт Никонович должен был заступить в караул в страшный день 1880 г., когда террорист Степан Халтурин устроил взрыв в Зимнем дворце. Целью злодейства был Император Александр II, но Царь спасся, а, вот, 11 солдат, выживших в боях, погибли, более 50 получили ранения. По семейным обстоятельствам Созонт Лукаш на службе в тот день отсутствовал. Возможно, это спасло жизнь ему, а значит, и его еще не рожденному сыну. Последний писал в рассказе «Метель»: «Из наших окон были видны темные громады Зимнего дворца и, прижимая лицо к стеклу, часами я мог смотреть, как мерзнут в метели его громады, как зыбятся, как исчезают в бездне вьюги. Каждое Рождество мой отец заказывал панихиду по рядовым лейб-гвардии Финляндского полка. Мой отец тоже служил в этом полку (в ночь на 5 февраля 1880 г. Халтурин, член исполкома «Народной воли», взорвал динамитом столовую Зимнего дворца, взрывом убило и ранило караул Финляндского полка). «В ту ночь, - рассказывал отец, - на дворцовый караул надо было идти мне. Меня всегда ставили у дверей в столовую императора. Но твоя мать сильно хворала, и меня отпустили из казармы. Меня заменил товарищ. Он погиб при взрыве».
Среди бывших сослуживцев Лукаша жило предание о замученном придворными праведном Императоре Павле, который хотел не только освободить крестьян и прекратить самоуправство помещиков, но во всем необъятном царстве русском завести новые порядки, сообразно не с переменчивой правдой людскою, а с вечной правдой Божьей. Солдаты ставили свечки перед гробом «оклеветанного историей» Императора.
Выйдя в отставку Созонт Никонович работал швейцаром и натурщиком в Санкт-Петербургской Академии художеств. И.Е. Репин изобразил его на картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» в виде казака с забинтованной головой. Его жена, происходившая из крестьянской семьи, заведовала столовой Академии. Таким образом, детство их сына, Ивана, прошло в стенах С.-Петербургской Академии художеств. «Я думаю, - писал он, - что все, что окружало наше детство страшным и великолепным видением, аркады и колоннады, инеющие в прозрачном холоде северной ночи, Минервы и Сфинксы из Фив, и медная квадрига Аполлона, замершего в высоте над пролетом арки, - все было магическим заклинанием таинственной силы, которого теперь не знает никто... Призрак показывался в наших коридорах. Все, кто там жил, слышали рассказ о том, что строитель Академии художеств Кокоринов повесился на стропилах под куполом, где Минерва, и ходит ночью в пустых мастерских и граверных с обрывком пеньковой веревки на шее. Многие видели его темное лицо и мерцающее золото шитья на его бархатном екатерининском кафтане. Рассказывали еще сторожа с парадной, как в ночи наводнения, когда глухо гремят пушки из крепости и уже заливает подвалы, в главные ворота с Невы стучится приплывший мертвец, скульптор Козловский, тот самый, кто похоронен на Смоленском кладбище и над могилой которого выбита старинная эпитафия: «Под камнем сим лежит Ревнитель Фидию, Российский Буонаротт»».
Выходец из солдатско-крестьянской семьи, Лукаш был истинным петербуржцем, самозабвенно влюбленным в свой город. И.В. Первушин, знавший его уже на исходе жизни, вспоминал: «Иван Созонтович был добрым, мягким человеком, горячим русским патриотом, влюбленным в культуру и быт императорской России. Он гордился тем, что отец его был ефрейтором Финляндского полка и что сам он к концу войны пошел добровольцем в Преображенский полк. На стенах его скромной квартиры висели литографии и гравюры героев Севастополя, русских императоров, фотографии писателей.
На письменном столе лежал тяжелый стеклянный шар, на донышке его - раскрашенный вид Невского проспекта…
…Тогда же вышла в Берлине его книжка «Черт на гауптвахте». В предисловии к ней Лукаш писал: «Петербург есть вещь, а не призрак, весьма громадная вещь, гранитом своим туманное, нечто российское придавившая, подобно чугунному каменному надгробию.
Всякая вещь по-своему пахнет. В Петербурге по-своему пахнет резной елизаветинский шифоньер или вольтеровские кресла в лавке старьевщика на Александровском рынке... Отлично от серо-желтых зданий Академии наук пахнут буро-кирпичные здания Академии художеств, и особо от них - запах Петропавловской крепости или Летнего сада. И всякая вещь в Петербурге дышит по-своему; дышит по-своему позлащенный лист василеостровских проспектов, когда стынет над Петербургом в своей скорбной ясности багряная осень».
Мы гуляли с Лукашем и нашими дочками по медонскому лесу, где росло много каштанов. Дома он читал вслух свои рассказы, говорил о любимом им Достоевском. Иван Созонтович глядел на донышко стеклянного шара и вспоминал милый его сердцу Петербург».
Будущий писатель с юности увлекался музыкой, живописью и литературой. Он окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1910 г. увидел свет его сборник стихов «Цветы ядовитые», изданный под псевдонимом И. Оредеж при поддержке Игоря Северянина.
Февральскую революцию юный поэт приветствовал, чего потом очень стыдился. Однако, к октябрю ни следа первоначального революционного восторга в нем не осталось, и большевистского переворота он не принял категорически. «Они обещают нам завтра все, но власть над нашими душами и жизнями захватывают сегодня. А завтра и все никогда больше не наступают, - писал Иван Созонтович о большевиках. - Они хотят перестроить жизнь, но среди них нет ни одного, кто умел бы делать свое дело. Ни одного настоящего художника, ученого, дельного инженера, рабочего.
Но они все знают, понимают, объясняют. Они совершенно сыты своим ничтожным духом и совершенно пошлы. Они гении пошлости... И они не знают ни угрызений совести, ни раскаяния. Они оправдывают все свои злодейства. Сам праведный суд Божий не убедил бы их, что они виновны.
Они пошлые мошенники во всех человеческих чувствах и мыслях. Они не мошенничают только в беспощадности своей власти и похоти».
Во время Гражданской войны Лукаш воевал в Добровольческой армии. Вместе с армией он эвакуировался в 1920 г. и оказался в Галлиполи. Здесь он взял интервью у командира Дроздовской дивизии Антона Туркула и легендарного Владимира Манштейна, известного как «однорукий черт». В 1922 г. в Болгарии вышла брошюра Лукаша «Голое поле», с огромной силой воспевшая Русскую армию в дни ее пребывания в Галлиполи. Эта брошюра принесла Ивану Созонтовичу первую известность.
«Лукаш горячее всех писателей понимал сердце эмиграции, - утверждала журналистка Ариадна Тыркова-Вильямс. - Во всем, что он писал, слышится шелест невидимых, великодержавных русских знамен. Особенно в его последних вещах, где его любовь к России разгорелась в сокрушительную страсть, в пожирающее пламя.
Когда-то таким певцом могучей России был Пушкин, но он воспел ее в эпоху победоносную, нес знамя «при кликах громкой славы». Лукашу выпало на долю писать в эпоху поражений, бесславия, когда Россия покрыта язвами, когда на русский народ набросили шутовской, кровавый коммунистический кафтан. И все-таки голос звучал такой же беззаветной преданностью родной стране, такой же национальной гордостью. Он знал, что все чуждое, насильническое, чудовищное слетит. Он был весь пронизан беспредельной верой в Россию. И в читателях ее поддерживал, зажигал. Лукаш воплощал в слово духовное, национальное содержание эмиграции, являл самый смысл ее существования. В этом был пафос его творчества».
Из Болгарии Иван Созонтович перебрался в Берлин, где написал свои первые исторические романы. «Ему, - отмечает Илья Голенищев-Кутузов, - далеко не все равно, как многим писателям так называемых исторических романов, о чем писать - «Литва ли, Русь ли...» Лукаша захлестнула река огненная русского XVIII века. В творческом возврате к имперскому прошлому, народному и аристократическому, демократическому и иерархическому в одно и то же время, для него, как и для многих наших современников, - будущее Державы Российской!
Нам вспоминается повесть, вернее поэма, Лукаша «Государь», напечатанная несколько лет тому назад в берлинском альманахе «Веретено». Распад и развал русской Империи воспет автором с такой болью, с такой исступленностью, что многие уже тогда почувствовали, что Лукаш - один из одареннейших писателей нашей зарубежной литературы. С тех пор писатель окреп и вырос, освободился от многих недостатков. У него есть свой стиль, своя манера и, что самое главное, он создает свой мир - легенду о Российской Империи. Легенда эта обладает магической силою оживлять русские сердца в пустынях сорокалетнего странствования».
Всего Иван Созонтович написал более десяти исторических романов и повестей, из которых особое признание завоевала «Бедная любовь Мусоргского».
Осенью 1922 г. Лукаш вошел в содружество писателей и художников «Веретено», откуда вышел вместе с Владимиром Набоковым и другими из-за просоветских симпатий основателя содружества Александра Дроздова. В ноябре того же года писатель вошел во вновь организованный кружок «Братство Круглого Стола», объединивший ушедших из «Веретена» авторов. В ту пору Иван Созонтович был самым близким другом Владимира Набокова. Как пишет биограф последнего: «Никогда больше и ни с одним писателем у Набокова не будет такого тесного контакта в работе, как с задиристым Лукашем». В 1923 г. писатели совместно работали над сценарием пантомимы «Агасфер» на симфоническую музыку композитора В. Ф. Якобсона, а также написали сценарий пантомимы «Вода живая» для Берлинского кабаре «Синяя птица». В следующем году по заказу композитора Александра Илюхина написали сценарий балета-пантомимы «Кавалеры лунного света». Тогда же ими был написан киносценарий и циклы скетчей. В середине февраля 1925 г. оба они вошли в литературно-издательское объединение «Арзамас».
Позже пути Лукаша и Набокова разошлись. Набоков сделался писателем больше европейским, нежели русским, Лукаш же остался верен национальной России. «И.С. Лукаш несет в облике и писании своем широкое, теплое и доброе дыхание России. Сын настоящей российской литературы, вольной и бедной, вышедшей из самых высоких источников русского духа, - в изгнании независимо и непримиримо держит он свой путь», - писал о нем Б.К. Зайцев.
В 1927—1928 гг. Лукаш жил в Риге, руководя литературным отделом газеты «Слово», а затем с женой и дочерью перебрался в Париж, где стал сотрудником редакции журнала «Возрождение». И.В. Первушин вспоминал: «Я познакомился с ним в Медоне под Парижем, где жили наши семьи в 1931 г., и до самой его смерти в 1940 г. мы часто встречались. Моя жена подружилась с Тамарой Львовной, его женой, а дочь - с Верой Лукаш. Помню, мы часто бывали на их квартире в домике, стоящем на широкой аллее, обсаженной могучими липами, кленами и тополями, поднимающейся к террасе бывшего дворца Бельвю, откуда открывался изумительный вид на Париж, извилины Сены, пригороды и железнодорожный мост с огромным пролетом Версальской железной дороги».
В 1933 г. Лукаш с антибольшевистским романом «Вьюга» принял участие в международном конкурсе, организованном Академией общественного воспитания, под патронажем Ватикана. Ивану Созонтовичу была присуждена одна из первых премий. Но… вмешалась Католическая церковь: Лукаш вместе с другим русским писателем Т. Таманиным были исключены из призового листа, так как их произведения признаются слишком православными и не соответствующими доктрине Католической церкви.
Что именно не соответствовало «доктрине»? Может быть, теплые воспоминания о православной Пасхе? «Необычайной была тишина ночи перед заутреней. На улицах шуршит толпа... И на Неве застенчиво шуршит ладожский лед. Все темные церкви опоясаны огнями, колоннады Исаакия тоже освещены снизу, охваченные неисчислимыми огнями свечей: под порталы принесли святить пасхи и куличи... Отворяются все церковные двери, выносятся наклоненные звенящие хоругви, церковные фонари, и движутся крестные ходы, как будто растворяются в один час по всей ночной России иконостасы, и выходят оттуда соборы святых в серебре окладов, в серебряных митрах и ризах, волнами раскидывая свет в толпу на площади; пошатнуло «Воистину», прошел гул... Четыре факела закипели на Исаакии, клубящие багровые гривы... Потрясенный громом город воскрес. На улицах снуют торопливые толпы, пылают чугунные треножники на Марсовом поле. Тогда в медном гуле четыре ангела Исаакия тяжело слетают в столицу, летят низко все четверо, взявшись за руки». Или же духовное осмысление русской катастрофы? «Дьявол – убийца, разрушитель души и мысли, змей, жалящий жизнь… О, я понимаю и вижу: дьявол захватил и мою Россию, и весь мир… Дьявол – земная грязь, отравляющая душу, искажающая ее ложью… во имя развращения плоти уничтожающая вечное Слово и вечную Мысль… Дьявол – вдохновение, сокрушающее все необъятностью мертвой материи...
Я понимаю, что материя всегда борется с мыслью, что большое количество пережженного шлака может затушить любой огонь, но мне не понятна эта толпа, эти служащие материи, кем бы они ни были – профессора, лжепророки, революционеры – все они, как слепые мыши, хотят одного: заменить вечную жизнь вечной смертью…»
«Вьюгу» Лукаш в итоге опубликовал сам лишь в 1936 г.
Одним из последних его произведений стал исторический роман «Пожар Москвы». Будущий столп Русского Православия архим. Константин, тогда еще Кирилл Зайцев, писал в своей рецензии: «Необъятен замысел, в частности, последней работы Ив. Лукаша. Это не более не менее, как повторение в расширенном объеме замысла Толстого в его «Войне и мире» и «Декабристах». Художественное истолкование исторических судеб России в свете нашего нового страшного исторического и душевного опыта! Убийство Павла, нашествие двенадцатого года, пожар Москвы в его символической двусмысленности акта и революционно-нигилистического, и патриотически-жертвенного, неудавшаяся антинациональная революционная «бонапартизация» России, неудавшаяся национально-освободительная оздоровляющая александровская революционизация России, декабрьский бунт - величественная цепь трагических событий, озаренная зловещим отсветом пережитого нами крушения Империи...
Удался ли этот замысел?
К величайшему торжеству Ив. Лукаша, на вопрос этот нельзя ответить категорическим отрицанием. И это несмотря на все недостатки его книги! Их можно было бы расписать самыми живыми красками. Грубейшие нарушения чувства меры, навязчивые, утомляющие и раздражающие «экзажерации» буквально преследующие читателя, назойливые, порою безвкусные, подчеркивания отвратительных ужасов войны и военного разрушения, бессвязность композиции, частые срывы в лубочность, искусственность, нарочитость, темнота и некоторая даже невнятица историософических размышлений автора. В раздражении читатель готов иногда проклясть этот «русский салат» из обрывков нахватанных отовсюду исторических фактов, густо сдобренный соусом не всегда понятных историко-философских мудрствований, эти бредовые вскрики и всхлипывания, эту неловкость и небрежность композиции и письма. Казалось бы, неудача, провал! И, тем не менее, перед нами произведение русской литературы, увлекающее и волнующее.
Эта книга оставляет след, она заставляет думать и чувствовать. И это потому, что она сама есть плод искреннего и сильного чувства. Любовь к России, боль за Россию, неотвязная, глубокая, настойчивая мысль и забота о России трепещет в этой книге и придает ей силу, далеко превосходящую меру ее формальной художественной ценности. Собственно, художественно значительными могут быть признаны лишь отдельные, преимущественно бытовые отрывки книги (и их уж не так мало!). Если же вся книга в целом производит впечатление, то это надо отнести на счет именно того интуитивного прозрения в судьбы России, печать которого лежит на книге. Многообразна Россия! Всей правды о России нет в восприятии Лукаша, но отблеск какой-то правды о России, несомненно, почиет на нем».
В ту пору писатель был уже тяжело болен – его силы пожирал туберкулез, сведший в могилу отца. «Началась война 1939 г., он не дожил до нападения Германии на Россию, - вспоминал Первушин. - Иначе он тяжело переживал бы поражения русских в первый год войны. Я навестил его в больнице за неделю до смерти. «Есть еще порох в пороховницах, скоро поправитесь». Он смотрел на меня своими добрыми светлыми глазами, и ему хотелось верить. Он так любил жизнь. Когда я приезжаю в Париж, я прихожу на скромное медонское кладбище, где он похоронен. Там уже много русских могил. Русский Медонск, как его в шутку называли наши эмигранты, постепенно переселяется сюда».
Иван Созонтович Лукаш скончался в 1940 г. в туберкулезном санатории Блиньи, до последнего вздоха сохранив вдохновенную веру в Россию: «Революцией разверзся рок над Россией. Революция заключила роковой круг российской истории, но не кончаются революциями истории великих народов и наций...
Россия и революция сошлись лицом к лицу. Но революция неминуемо несет в себе свое поражение.
Россия победит».

______________________

Я СЛАВЛЮ!

Закованные в железо и медь легионы императора
Цезаря,
ткань истлевших знамен старой гвардии,
артиллерийский снаряд,
свист пуль, дробящих черепа и вырывающих мясо,
я славлю.

Траурный гимн полунощной заутрени,
тихий звон шага под сводом собора,
запах ладана от риз парчовых,
молитвенно-шумные вздохи органа,
и трепетанье светлых хоругвей с женственным ликом
Христа
славлю я.

Нож, с размаха разящий быка в дымном смраде
зал скотобойни - я славлю.

Тореадора, сорвавшего в агонии жемчуговое шитье
своей куртки,
груду кровавых, подернутых паром, кишок на
арене
и черного, с розовой пеной у рта, быка,
быка, несущего смерть на конце крученого рога -
я славлю.
Землю, брошенную гигантскими пальцами, как мяч
в голубой провал вселенной
и грохот движения круглых планет, -
славлю я.
Милую ласточку, мелькнувшую изящной тенью
под белым и сонным в сумерках озером,
Легкий девичий след на снегу, -
славлю я.

Душное дыханье орхидей и нарциссов,
Пламень ароматных желтых свечей черной мессы,
Воспаленные губы, укус
и сцепленный поток тел сплетенных
я славлю.

Тихую Христову рабыню, приносящую каждое утро
полевые маргаритки и мирты к престолу
Девы Марии, -
я славлю.

Я славлю Галла, жилистым кулаком разбившего
мраморную герму.
Волчью стаю бледных и безумных поджигателей
храмов,
музеев и фабрик - я славлю.

Пыльную тишину переулков старого города,
монету старинную,
мертвый шелк бледной робы,
старинную книгу с застежками и
с гравюрами на шершавой бумаге
и пудреную пастораль -
я славлю!

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

«Давайте будем мудрыми!» или Осанна сказочника-первопоходника. Евгений Шварц

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:15:42 GMT

Меня Господь благословил идти,
Брести велел, не думая о цели,
Он петь меня благословил в пути,
Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,
Чтоб не нарушить Божье повеленье,
Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,
Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

1941 год… Гитлеровцы подходили к Ленинграду. Перед комиссией, записывавшей добровольцев в ополчение, стоял немолодой, сухопарый мужчина, прячущий руки в карманах. Он был весьма крепок силами. Не ведал простуд, не носил теплой одежды, купался до самых заморозков. Комиссия постановила: принять! Новобранцу осталось лишь расписаться… И тут-то открылось, почему столь тщательно прятал он в карманы руки. Они дрожали у него столь сильно, что для того, что расписаться, ему пришлось держать одну руку другой, и все равно вышли каракули. «С таким тремором стрелять не сможете!» - вынесла вердикт комиссия и отправила добровольца домой.
Тем добровольцем был русский писатель Евгений Львович Шварц. Слово «русский» здесь не случайно, ибо сам Шварц, крещеный в православную веру и всю жизнь исповедовавший ее, евреем себя никогда не считал. «Так как я себя евреем не считаю… я не придаю сказанному ни малейшего значения. Просто пропускаю мимо ушей… При довольно развитом, нет — свыше меры развитом воображении я нисколько не удивлялся тому, что двоюродный брат мой еврей, а я русский. Видимо, основным я считал религию. Я православный, следовательно, русский. Вот и все», - вспоминал он.
Его отец, Лев Борисович, принявший православие, был талантливым хирургом и скрипачом-любителем. Мать, Мария Федоровна Шелкова, играла в рязанском любительском театре и даже удостаивалась похвал в прессе… «Отец — человек сильный и простой… Играл на скрипке. Пел. Рослый, стройный, красивый человек, он нравился женщинам и любил бывать на людях. Мать — много талантливее, по-русски сложная и замкнутая», - вспоминал о родителях Евгений Львович. Семья жила в Екатеринодаре, была дружной и гостеприимной. Мальчик рос крепким, но огорчал родителей низкой успеваемостью в учебе. Отец с матерью единодушно считали, что толку из сына не выйдет. А он мечтал писать, хотя разговорным жанром владел в ту пору лучше письменного, любил книги, хотя не принимал, когда авторы «убивали» героев. Это его мысль повторит потом Эмилия «Обыкновенного чуда»: «Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевелить равнодушных. Терпеть я этого не могу». Неслучайно в классических сказках с «плохим» концом, сценарии по которым писал он для киноэкранизаций, финал всегда «исправлен». В детстве мать всегда грозила ему, если он, к примеру, не хотел доедать кашу: «Ешь, а то всех убьют!» И Женя ел. Он слишком сочувствовал героям, чтобы подвергать их риску.
Первое осознанное посещение отроком Божия храма произошло летом 1899 г. в Екатеринодаре. «Я стою, судя по всему, в алтаре, - вспоминал Шварц спустя более полувека. - Священники в белых ризах служат, поют, взмахивая кадилом… На блюде лежит нечто полукруглой формы… Эту странную службу я запомнил отчетливо на всю жизнь. И часто в нее играл, поворачиваясь величественно и взмахивая кадилом». А года через два, уже в Рязани, бабушка по материнской линии, узнав, что родители еще ни разу не причащали Женю, отвела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор. Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, — значит, Святой Дух сошел на меня».
По окончании гимназии родители отправили сына в Москву учиться на юриста. Но учеба не увлекла юношу. Тут началась война, и он первый раз вступил в армию добровольцем. Сперва служил в Царицыне в запасном батальоне, затем, как студент, был отправлен на учебу в Москву и получил чин прапорщика, но повоевать насерьез с врагом внешним не успел. Война «империалистическая» переформатировалась в войну гражданскую. И прапорщик Шварц вновь стал добровольцем – вступил в отряд полковника Покровского и вместе с ним выступил в поход, доблестно дрался с большевиками, а по соединении отряда с наступающей на кубанскую столицу армией Корнилова стал участником Ледяного похода, Первопоходником.
В память о службе в Белой армии у него остался знак участника Ледяного похода, с которым в советской стране пришлось расстаться, и страшный тремор рук – последствии тяжелой контузии в одном из боев. Из-за нее он принужден был выйти в отставку и обратиться к занятиям сугубо мирным – сперва театру, затем литературе…
Со своим театром Шварц в качестве актера в 1921 г. приехал в Петроград, где протекцию коллективу обещал блистательный Гумилев, чья пьеса была в его репертуар. Однако, Николая Степановича уже расстреляли… Пришлось работать грузчиком в порту.
В бывшей столице Евгений Львович остался на всю жизнь. В ту пору он уже был женат на актрисе Гаянэ Халайджиевой. Она была его второй любовью. К первой юный Женя смущался даже подойти, лишь старался встретить ее на улице и писал стихи, которых никому не показывал. Делая же предложение Гаянэ, боевой офицер лихо объявил, что готов для нее на все. Девушка в шутку предложила жениху прыгнуть в Дон. Не успела она опомниться, как уже последовал прыжок – в ледяную ноябрьскую воду, не снимая сапог, шапки, верхней одежды.
Петроград, однако, разлучил их. Евгений Львович встретил здесь свою вторую и последнюю жену – Екатерину Ивановну. Вместе они несли блокадные дежурства: она заведовал санузлом, а он сбрасывал с крыши зажигалки. «Если погибать, то вместе», - говорила Екатерина Ивановна. Но они не погибли. Отказавшись от эвакуации в октябре, в декабре они все же покинули блокадный город, в котором остались и пропали все рукописи писателя.
То, что Шварц не погиб в войну, куда менее удивительно, чем то, что он уцелел в советской действительности. «Пронеслись зловещие слухи о том, что замерший в суровости своей комендант собрал домработниц и объяснил им, какую опасность для государства представляют их наниматели. Тем, кто успешно разоблачит врагов, обещал Котов постоянную прописку и комнату в освободившейся квартире. Было это или не было, но все домработницы передавали друг другу историю о счастливицах, уже получивших за свои заслуги жилплощадь. И каждый день узнавали мы об исчезновении то кого-нибудь из городского начальства, то кого-нибудь из соседей или знакомых…», - писал он в мемуарах.
Спать семья не ложилась до середины ночи – казалось, постыдным встретить «их» в одних подштанниках, суетно при «них» одеваться.
Но «они» почему-то не пришли. А ведь Евгений Львович был Первопоходником, явным врагом. Более того, имея такой «дефект» в биографии, умудрялся жить по закону Божию, а не волчьему. «Я пишу все кроме доносов», - говорил он о себе. Он, действительно, их не писал. Зато писал прошения за арестованных коллег – например, за Заболоцкого. И принимал в своем доме опальных, и уважал владыку Луку, чей сын бывал его частым гостем, и тайком слушал с женой по радио проповеди владыки Иоанна Сан-Францисского и Шанхайского, которые транслировал «Голос Америки», и посещал храм – Никольский морской собор, клирик которого о. Иоанн Чакой также был завсегдатаем его дома.
В 1926 г. Шварц редактировал «Республику Шкид», написанную 19-летним беспризорником Леонидом Пантелеевым, и неожиданно спросил последнего:
— Ты в Бога веришь?
— Да. Верю.
— Я — тоже.
На том и сошлись два сохранивших веру писателя на всю оставшуюся жизнь…
А о чем писал сам великий сказочник в своих книгах? И в «Убить Дракона», и в «Каине 18-м», и в «ремейках» «Голого короля» и «Тени»… Удивительно, что «Каина» выпустили на экраны. Видимо, цензура была уверена, что это про всяких фашистов, «на свой счет не приняли-с». А зря. Счет там был обоюдный. «Голого короля», впрочем, запретили. А экранизация пророческого «Дракона» вышла лишь в перестроечные времена. Сколькими афоризмами обогатило нас это произведение! На афоризмы Евгений Львович вообще был редкий мастер.
«Всех учили, но почему ты оказался первым учеником?»
«Раньше я размышлял, а теперь соображаю».
«Я начал завидовать рабам. Они все знают заранее. У них твердые убеждения. Наверное, потому что у них нет выбора».
Из многих писателей Шварц очень любил Чехова. Антон Павлович призывал выдавливать из себя раба… Шварц зрит глубже. Его Ланцелот по сути призывает выдавливать из себя Дракона: «Ну поймите же, он здесь, и я сейчас заставлю каждого это понять и убить дракона в себе!»; «Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них придется убить дракона… Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами».
Глубинного смысла «Тени» и вовсе мало кто понял. А ведь это – глубоко христианская вещь. Вещь, эзоповым языком говорящая нам о Христе. Если у Андерсена герой – просто Ученый, то Шварц дал ему говорящее имя – Христиан-Теодор (следующий Христу и Богом данный). И этот герой – воплощенная чистота – приходит в царство лжи и злобы. Подобно тому как сам Спаситель пришел некогда на землю… Подобно Спасителю он был казнен.
- Тебе страшно? – слышит он вопрос.
- Да. Но я не прошу пощады.
И Спасителю было страшно в Гефсимании, но он не просил милости палачей.
Когда Христиана-Теодора воскрешают, он объясняет: «Чтобы победить, надо идти и на смерть».
- Слышите вы все: он поступал как безумец, шел прямо, не сворачивая, он был казнен — и вот он жив, жив, как никто из вас! – кричит, слыша это, доктор.
Это ли не Осанна сказочника? Это ли не «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ»?
«Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха… Видел, как ложь убила правду везде, даже в глубине человеческих душ», - писал о себе Шварц. Бог дал ему дар раскрывать глубины зла и лжи и побеждать их в своих книгах любовью и правдой. «Человек, ужаснувшийся злу и начавший с ним драться, как безумец, всегда прав», - утверждал писатель. И он всю жизнь дрался со злом. Он, преисполнявшийся ужасом, если нужно было общаться с чиновниками, управдомами, даже билетершами, страшно смущавшийся дрожи своих рук… Человек по виду кроткий и застенчивый. Но у кротости этой был стальной стержень.
Ушел из жизни Евгений Львович, как и подобает христианину, исповедавшись и приобщившись святых тайн. Напутствовал его известный священник о. Евгений Амбарцумов. В ту пору шла хрущевская богоборческая кампания. Когда вдова установила на могиле писателя белый мраморный крест, многие недоумевали: зачем и почему – крест? Екатерина Ивановна отвечала: «Потому что Женя был верующий!..»
«Давайте будем мудры», - так часто заканчивал свои письма Евгений Шварц. Давайте будем следовать завету великого сказочника.

__________________

* * *
Я прожил жизнь свою неправо,
Уклончиво, едва дыша,
И вот – позорно моложава
Моя лукавая душа.
Ровесники окаменели,
И как не каменеть, когда
Живого места нет на теле,
Надежд на отдых нет следа.
А я все боли убегаю
Да лгу себе, что я в раю.
Я все на дудочке играю
Да тихо песенки пою.
Упрекам внемлю и не внемлю.
Все так. Но твердо знаю я:
Недаром послана на землю
Ты, легкая душа моя.

* * *
Бессмысленная радость бытия.
Иду по улице с поднятой головою.
И, щурясь, вижу и не вижу я
Толпу, дома и сквер с кустами и травою.
Я вынужден поверить, что умру.
И я спокойно и достойно представляю,
Как нагло входит смерть в мою нору,
Как сиротеет стол, как я без жалоб погибаю.
Нет. Весь я не умру. Лечу, лечу.
Меня тревожит солнце в три обхвата
И тень оранжевая. Нет, здесь быть я не хочу!
Домой хочу. Туда, где я бывал когда-то.
И через мир чужой врываюсь я
В знакомый лес с березами, дубами,
И, отдохнув, я пью ожившими губами
Божественную радость бытия.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Василий Ян

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:10:34 GMT

В отличие от Ладинского другой популярный исторический романист, Василий Ян, СССР не покидал. И советскому читателю не могло бы и в голову прийти, что автор романов о татарском нашествии «в прошлой жизни» писал, к примеру, следующие стихи:

На месте прежних русских ратей
Царит один латышский полк.
Ликует банда красных братий,
И голос совести замолк.
Вся Русь в крови, в огне пожаров,
И мчится бешено вперед,
Влача израненный народ
Под хохот пьяных комиссаров.

Василий Григорьевич Янчевецкий, колчаковский офицер и сталинский лауреат, родился в 1875 г. Окончил Ревельскую гимназию и историко-филологический факультет Петербургского университета, служил в канцелярии начальника Закаспийской области в Ашхабаде, много путешествовал. По некоторым сведениям, будущий писатель сотрудничал с русской разведкой и даже получил два ордена за свою службу.
Во время Русско-японской войны он был военным корреспондентом Петербургского телеграфного агентства, затем служил в Переселенческом управлении Туркестана в Ташкенте. Наконец, в 1907 г. Янчевецкий вернулся в столицу. Здесь он преподавал латинский язык в 1-й Петербургской гимназии и создал один из первых скаутских отрядов «Легион юных разведчиков», переняв английский опыт организации подобных подростковых организаций.
В 1911 г. МИД России отправило Василия Григорьевича под видом корреспондента в Персию, где он встречался с Мохаммедом Али-шахом, которого Петербург поддерживал в борьбе за престол. Через год Янчевецкий уже служил в Константинополе, где вплоть до начала войны собирал сведения о внутренней и внешней политике Энвер-паши, прежде всего о его контактах с Германией.
В годы войны ввиду неудач на Румынском фронте Василий Григорьевич был командирован в Бухарест. Здесь он познакомился с полковником М.Г. Дроздовским и был причастен к формированию его отряда, который затем ушел на Дон.
Возвращаясь в Россию вместе с детьми после октябрьского переворота и краха остатков русской армии, Янчевецкий оставил заграницей жену, известную певицу Ольгу Петровну Виноградову-Янчевецкую. Воссоединиться семье так и не удастся, и Ольга Петровна скончается в Белграде, намного пережив мужа…
«…В революцию захотелось народу из-под отцовской опеки выйти… - писал будущий сталинский лауреат. - Вильгельм нам прислал Ленина, Троцкого… Собственную избу свою мы сожгли, а новой не построили… Для того, чтобы ввести “новый строй” – надо изгнать из России всех проходимцев, чтобы в родной избе мы сами были хозяева, мы – русские люди, и были бы мы все братьями».
Изгонять проходимцев Василий Григорьевич отправился в Сибирь, где был назначен исполняющим должность начальника Осведомительного отделения канцелярии Министерства народного просвещения. Среди прочей работы он выпускал ежедневную фронтовую газету «Вперед», типография и редакция которой располагалась в железнодорожных вагонах. Девизом издания был призыв - «Верьте в Россию». На ее страницах редактор публиковал среди прочего свои стихи.
«Большевики обещали воюющим мир, безработным труд и всем – даровую землю. Но они отогнали насильно рабочих из фабрик в красную армию, подняли войну внутри страны, разорили крестьян и дают много земли только на кладбищах», - разъяснял Янчевецкий читателям суть большевистского режима. «Придет наш день – день возмездия и расправы, и мы будем точно знать, кому нужно было издеваться над православием, истреблять русскую интеллигенцию и священников… - заявлял он. - Мы желаем, чтобы в этот день русский народ был неумолим и безпощаден, как судьба».
Оставаться на произвол красных при отступлении колчаковцев Янчевецкий не собирался. Вместе с детьми он в редакционном вагоне следовал за армией. Однако поезд, к которому была прицеплена теплушка газеты «Вперед!» был взорван на станции в Ачинске. Сын писателя Михаил хорошо запомнил тот страшный день: «…Наш эшелон двигался вместе с отступавшими войсками на восток, а под Ачинском был взорван и сгорел. Чудом все остались живы, только я, тогда восьмилетний мальчик, получил небольшое ранение и контузию. Долго в Ачинске оставаться было нельзя, и мы решили уехать в Урянхайский край, куда требовались учителя, потом, возможно, у отца были планы добраться до Китая, но это осуществить не удалось».
В итоге Василия Ян остался в подъяремной России. Но даже здесь опытный разведчик сумел «прикрыться» романами о Чингиз-хане и Батые, а сам потаенно сочинял пьесу под названием «Орлы на погонах». Главным героем этой оставшейся неоконченной и легкой могшей стоить автору жизни в случае обыска вещи был адмирал Александр Васильевич Колчак.

КОЛЧАК

Толпа пылала жаждой свежей крови,
И с пулеметной лентою матрос,
Держа наган взведенный наготове,
С усмешкой множил море горьких слез.
Под гик и свист, георгьевскую ленту
Покрыв позором славы палачей,
Он, потакая шалому студенту,
Кричал: «Долой начальство и царей!...»
На кораблях, где бухта стелет воды,
Флаг с голубым Андреевским крестом
Сменился красной тряпкою свободы
Над обезглавленным, развенчанным орлом.
Пылают топки пламенно и ярко.
И мичмана, под пьяный, грубый смех,
Летят живьем в огонь. И в кочегарке
Творит Молох свой суд один для всех...
На корабле, покинутом командой,
Ходил спокойно прежний адмирал,
Без тени страха смерти перед бандой
Он, не спеша, по палубе шагал:
Недавно он был первым командиром,
Морской простор он Родины берег,
Хранил он честь России перед мiром,
Был властелином бури и тревог...
Но час пробил, – и попрана присяга.
Герой не вправе голову склонить:
Он был слугою спущенного флага
И будет верность Родине хранить...
Шумит толпа разнузданных матросов,
На вид спокоен смелый адмирал,
Он ждет без страха дерзостных вопросов.
Он знает: час решительный настал!..
Со всех сторон, как в стужу волчья стая,
Желая справить свой кровавый пир,
Подходят ближе, медленно ступая,
Они туда, где ходит командир...
– «Извольте сдать команду, чин и шпагу!
Нам царь не царь, и вы не адмирал.
Учтя всю вашу доблесть и отвагу,
Так повелел наш флотский трибунал!..»
Колчак, спокойно выслушав матроса,
Чеканя слово, точно звон монет,
У бухты стоя свернутого троса,
Толпе презренной бросил свой ответ:
– «Мой пост я вам охотно уступаю:
Я был и есть Российский командир,
Присягу я свою не нарушаю,
И для меня позорен ваш мундир!...
Но кортик мой с брильянтовой короной –
Царем в награду мне за службу был.
Не в вашей власти, кровью обагренной,
Отнять все то, что честно заслужил!..»
Колчак стоял в спокойствии бездушном;
Окинув взглядом палубу и порт,
Он кортик снял и жестом равнодушным
Переломил и вышвырнул за борт...
Толпа стояла в сумрачном смущенье
И расступалась медленно пред ним,
А Севастополь, бурный в отдаленье,
Стелил пожара будущего дым...

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Антонин Ладинский

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:06:57 GMT

После Второй мировой войны некоторые русские эмигранты устремились «домой». Многих из них ждали там тюрьмы и лагеря. Но иные судьбы сложились вполне благополучно. К примеру, автора популярных исторических романов о Древней Руси, Антонина Петровича Ладинского. Он появился на свет 31 января 1895 г. в селе Скугры Псковской губернии в семье чиновника. Учился на юридическом факультете Петербургского университета, но окончить его не успел, так как добровольцем ушел на фронт Первой мировой войны. В 1916 г. он окончил Первую Петергофскую школу прапорщиков и отбыл в расположение 97-го Западного полка.
После революции прапорщик Ладинский был избран своими солдатами в Совет солдатских и офицерских депутатов. В конце 1917 г., получив отпуск, он вернулся во Псков. Октябрьский переворот Антонин Петрович не принял, объяснив свой выбор так: «За белых, но не потому, что ненавижу простых людей, а потому, что люблю привычный уклад жизни». Осенью 1918 г. он вступил в армию генерала и крупного военного мыслителя А.Е. Вандама (Едрихина), но она была вскоре разбита. Ладинскому пришлось скрываться под чужой фамилией у родных в Пскове и Петрограде.
Воспользовавшись амнистией, будущий романист вступил в РККА, но, оказавшись на фронте, в бою под Купянском сдался в плен и… был зачислен в Марковский полк Добровольческой армии. Дослужившись до поручика, Ладинский получил тяжелое ранение в сражениях под Харьковом. Полученная рана не затягивалась в течение 30 лет и доставляла постоянное беспокойство. После 11 месяцев в ростовском госпитале, поручик был эвакуирован вместе с другими ранеными в Новороссийск, а затем – на чужбину.
В эмиграции Ладинский проживал в Париже, работал корреспондентом. Выпустил первый сборник стихов, получивший высокую оценку Набокова и Адамовича, начал писать исторические романы. В годы Второй мировой занимал активную оборонческую позицию и симпатизировал СССР.
На Родину писатель вернулся 1955 г. Здесь были изданы его романы «В дни Каракаллы» и «Когда пал Херсонес». Они увидели свет незадолго до его кончины в 1961 г. Романы «Анна Ярославна — королева Франции» и «Последний путь Владимира Мономаха» вышли уже позже и неоднократно переиздавались, будучи популярны у читателей и высоко оцениваемы критикой. Стихи же дошли до российского читателя лишь в 21 веке…

ЭПИЛОГ

В слезах от гнева и бессилья,
Еще в пороховом дыму,
Богиня складывает крылья —
Разбитым крылья ни к чему.

На повороте мы застряли
Под шум пронзительных дождей,
Как рыбы, воздухом дышали,
И пар валил от лошадей.

И за колеса боевые,
Существованье возлюбя,
Цеплялись мы, как рулевые
Кренящегося корабля.

И вдруг летунья вороная
С размаху рухнула, томясь,
Колени хрупкие ломая
И розовою мордой в грязь.

И здесь армейским Буцефалом,
В ногах понуренных подруг,
Она о детстве вспоминала,
Кончая лошадиный круг:

Как было сладко жеребенком
За возом сена проскакать,
Когда, бывало, в поле звонком
Заржет полуслепая мать…

Свинцовой пули не жалея,
Тебя из жалости добьем,
В дождливый полдень водолея,
А к вечеру и мы умрем:

Нас рядышком палаш положит
У хладных пушек под горой —
Мы встретимся в раю, быть может,
С твоей лохматою душой.

ОТПЛЫТИЕ

Мы собираемся в дорогу
С приготовленьями спеша,
Смотрите — отлетает к Богу
Нетерпеливая душа.

Увы, последние лобзанья
На задымившем корабле,
Надгробные напоминанья
О бренной голубой земле,

И мы, качнувшись утлым краем,
Как на руках несомый гроб, —
Отчаливаем, отплываем.
Высокий холодеет лоб.

Мы пред эпохою другою
Еще не открываем глаз,
А чайка долго за кормою
Летит, сопровождая нас.

Зачем ты сердце разрываешь
У бедных путников земных
Иль мореходов утешаешь
И с твердью разлученный стих?

Нам утешения не надо —
Мы зачерпнули, сберегли
От этой голубой громады
Сухую горсточку земли.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Леонид Чацкий

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 02:03:18 GMT

Годом моложе Маккавейского был внук попечителя Оренбургского учебного округа и сын сенатора, успевшего побывать во главе трех губерний, Леонид Иванович Страховский.
В 1917 г. юноша окончил царскосельский Александровский лицей и поступил в Петроградский университет. Воспитанник пушкинской «альма-матер», он писал стихи с подростковых лет. Его кумиром был Н.С. Гумилев, которому ему даже удалось прочесть свои стихи в мае 1918 г., заслужив одобрительный отзыв.
В том роковом году погиб, переходя финскую границу, отец Леонида. Сам же он, спасаясь от произвола ЧК, бежал в Архангельск и вступил во французский Иностранный легион. Страховский входил в ближайшее окружение главы временного правительства Северной области Чайковского. В рядах Северной армии противостоял большевикам. Эвакуировался в Англию, откуда отправился в Крым, в армию Врангеля. Однако, русская Вандея в ту пору доживала последние недели…
В 1928 г. Страховский окончил Лувенский католический университет в Бельгии, защитив диссертацию о национальном вопросе при Николае I, и получил степень доктора истории. Под псевдонимом «Леонид Чацкий» поэт активно участвовал в русских литературных содружествах, вместе с В. Набоковым и Г. Струве организовал в Берлине литературный кружок «Братство круглого стола», публиковался в различных изданиях. В 1922 г. он выпустил в Берлине две книги – сборник рассказов «Фантазии лорда Генри» и сборник стихов «Ладья». Второй сборник увидел свет уже в Брюсселе.
По окончании университета Леонид Иванович по протекции своего дяди, известного ученого М. Ростовцева, перебрался в США и преподавал европейскую историю в университете Мэриленд. В 1943 г. поэт был приглашен в Гарвард преподавать русский язык и литературу.
После Второй мировой войны Страховский обосновался в Канаде, где преподавал на славянском отделении университета Торонто, возглавлял Канадскую ассоциацию славян, основал «толстый» журнал «Современник», выпустил свой третий и последний сборник стихов… Скончался поэт в 1963 г.

МЕЧТА ЗАКАТА

Я Паж изломанной мечты,
Измученной душой ищу созвучий,
Чтоб передать все чары красоты,
Чтобы завить твой локон круче.
Моей мечты изменчивый полет
Меня уносит в даль отрадно,
В ту даль, где с сердца снимут гнет,
Где вьются кудри своенравно.
Я твоих черных душных змей
Люблю волнующие пряди,
А на душе моей светлей
От искр, блестящих в твоем взгляде!
Я Паж изломанной мечты,
И мне ее желанье свято.
И черным бархатом цветы
Цветут над розовым закатом.

ГЕРЦОГИНЯ

Я один в старинной столовой . . .
Шесть портретов висят кругом,
Но один, герцогини в лиловом,
Мне особенно знаком.
Тонкий бархат в узорных складках
И Брюссельские кружева,
На руке кольцо с печаткой,
В пудре пышная голова.
Мне знакомы тонкие пальцы
И кольцо на правой руке,
Золотистый узор на пяльцах,
Дивный профиль в парике.
Но глаза бесконечной муки
Не твои, и я их боюсь, —
Я их видел на дне фелуки,
Покидая родную Русь.

СНЕЖНАЯ НОЧЬ

Фонари на далеких улицах
Радужный дарят свет.
Невольно спина сутулится
От тяжести нежитых лет.
А небо к земле равнодушное
Зажигается звездным огнем.
И душа моя непослушная
Сегодня скорбит о нем.
Это небо бездонное, звездное
Мне сулит свои тайны открыть, —
Я хочу в эту ночь морозную
О земле и земном забыть.
Затихают шаги на улицах. . .
Меркнет радужный свет фонарей . . .
А мне в небе сказочно чудится
Образ Божьих отверзтых дверей.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Владимир Маккавейский

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:57:11 GMT

Большая часть поэтов-белогвардейцев принадлежит к поколению 20-летних. Именно в этом возрасте (чуть меньше или чуть больше) они избирали свой белый жребий. Одним из таких юношей был Владимир Николаевич Маккавейский. Он родился в 1893 г. в семье профессора Киевской духовной академии Николая Маккавейского. Мальчика крестили в церкви Никиты Доброго на Подоле. Учился он в третьей мужской гимназии и на филологическом факультете Киевского университета.
Литературный дебют Маккавейского пришелся на 1914 г. Тогда вышел его перевод книги Райнера Марии Рильке «Жизнь Марии» и первая публикация собственных стихов. Тогда же он организовал в Киеве общество поэтов-постсимволистов и стал издавать свой программный журнал «Гермес». В пылающем 1918 г. вышел первый и единственный сборник Владимира «Стилос Александрии: Сонеты и поэмы». Однако, среди разрухи гражданской войны до книги молодого поэта уже никому не было дела.
Маккавейский успел опубликовать также несколько поэм и переводов. В 1919 г. он вступил в Добровольческую армию, а в 1920-м погиб – не то в Киеве, не то под Ростовом…

***
О пусть о вечности говели
Мы все молитвою не той,
Которая мила свирели,
Зовущей небо на покой.

Ключами чуда не владея,
Какому солнцу скажешь: «встань»,
О нерадивая Вандея
И непроворная Бретань.

Невозродимо время оно,
И, всуе золотя венец,
Преданья Дмитриева Дона
Ты передразнивал, Донец.

Не наше - поле Куликово,
Где конь победы ходит блед,
Теряя ржавую подкову
И ворога царева след.

А лезвие, что в лунь мутнеет, -
Горгоны взору не дари,
Где святогорью каменеют
Последние богатыри.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Николай Станюкович

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:52:39 GMT

Третьим корнетом-галлиполийцем был уроженец Харькова Николай Владимирович Станюкович. Он родился в 1898 г. в дворянской семье. Его мать, Надежда Юрьевна Рышкова-Палеолог, была известна как муза художника В. Борисова-Мусатова. После ее кончины в 1905 г. он написал в память о ней картину «Реквием». Отец, Владимир Константинович Станюкович, был искусствоведом. В годы Русско-японской войны он успел принять боевое крещение, но военная стезя осталась ему чужда. О той кампании Станюкович-старший написал жесткую книгу, которая была запрещена цензурой.
В Николае, яром поклоннике Гумилева, военная жилка была явно крепче. Вольноопределяющийся 5-го гусарского полка, он был приговорен большевиками к смерти за выступление против них. В Добровольческой армии поэт состоял в сводном эскадроне в Ялте. Участвовал в боях под Перекопом и Керчью, на Северном Кавказе и в Северной Таврии. За отличия был произведен в корнеты.
Во время «галлиполийского сидения» Станюкович написал поэму «Парад генерала Врангеля». Оказавшись в эмиграции, он активно подвизался на литературной ниве, писал статьи о поэтах-эмигрантах. На жизнь поэт зарабатывал в качестве шофера такси.
Интересно, что отец Станюковича остался в советской России, и сын-белогвардеец не стал для него приговором. После революции он был заведующим музея-дворца Шуваловых, хранителем Фонтанного дома Шереметевых и сотрудником Историко-бытового отдела Русского музея. В марте 1935 г. Владимир Константинович был выслан из Ленинграда с семьей за дворянское происхождение, но уже в апреле приговор был отменен, благодаря ходатайству друзей. Станюкович-старший смог вернуться в родной город, где и скончался в 1939 г.
Сам поэт умер в предместье Парижа Севране 26 декабря 1977 года. Похоронен на Сент-Женевьев-де-Буа.

Н.С. Гумилеву

Поэт носил погон серебряный,
Царицы русской вензеля;
Провозглашал — непоколебленный:
Россия — царская земля.

Он не бледнел пред пулеметами
И “поле полное врагов”
Хвалил стихами искрометными —
Забытым языком богов.

И вознесенный высшей волею, —
В веках Распятого завет, —
Был предан черни своеволию,
Чтоб смертью утвердить обет.

И мы, — под царскими знаменами, —
Сжимаем яростней эфес,
Когда чеканными канонами
Твой голос падает с небес.

СЛАВА

Не на крыльях молочных тумана,
А верхом на свирепом коне,
Ты опять предо мною нежданно
В диком поле, в картечном огне.

Твои рыжие кудри взлетели,
Забким заревом, в мутную ночь.
Слышу - воют стальные свирели.
Знаю - гибели не превозмочь.

Проскакала! И бранною славой
Опьянились людские сердца.
Утвердила высокое право
Отдавать свою жизнь до конца.

Что ж! Как прежде я выехал в поле.
Вызываю трубою врага.
Но, полны ослепительной боли,
Мне в глаза ударяют снега.

***
«Смертью смерть поправ...» гремит во храме.
И Корнилов этой смертию пал,
Защищая, первый между вами,
Родины священный идеал.

За грехи, по Божью попущенью,
Пол столетья властвует орда.
Но Корнилов вас учил уменью
Не сдавать позиций никогда.

Побеждать сердцами, не штыками
Суждено Корнилова полкам,
Рыцарям, что стали стариками,
Юношам, со славой павшим там...

Не давайте ж веры маловерам, —
Не забыт Корниловский поход:
Он остался мужества примером.
Верности, которой жив народ.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Николай Чухнов

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:49:18 GMT

Звание корнета, как и Балашев, носил поэт-доброволец Николай Николаевич Чухнов. Он появился на свет в 1897 г. в Петербурге, а умер 80 лет спустя, 10 января 1978 г. в Нью-Йорке… В эти 80 лет поэт прошел три войны – Первую мировую, гражданскую и Вторую мировую… Галлиполи, журналистская работа в Белграде, участие в отряде капитана М.А. Семенова, боровшегося с бандитами Тито, которые убивали русских белоэмигрантов, лагерь для «перемещенных лиц» под Мюнхеном… Белому движению были сопричастны оба брата Чухнова и его жена. Брат Владимир сражался с большевиками в рядах эскадрона Кирасир Его Величества Гвардейского кавалерийского полка. Брат Юрий, как и Николай, вступил в отряд Семенова и был расстрелян «титовцами» в Триесте. Жена, Тамара, была сестрой милосердия.
После войны Чухнов вошел в состав инициативной группы по возрождению монархического движения в Зарубежье, был Генеральным секретарем Представительства Высшего Монархического Совета (ВМС) в Германии и Австрии. С 1949 г. поэт проживал в США, где издавал монархический журнал «Знамя России» и стал соорганизатором Общемонархического съезда в Нью-Йорке 1958 г., в результате которого был создан Общемонархический фронт (ОМФ). В 1967 г. увидели свет мемуары Николая Николаевича «В смятенные годы».

ДРАГУНУ

Твою тоску рассеет буря
И гром безумных канонад;
И только лоб сердито хмуря,
Ты полетишь в кровавый ад.

Навстречу смерти и тревогам,
Туда, где кровь залила снег,
Ты по накатанным дорогам
Коня направишь быстрый бег.

И в диком вихре гибкой лавы,
Когда свистит и плачет сталь,
Ты весь в лучах победной славы
И далеко твоя печаль.

ГАЛЛИПОЛИЙЦАМ

Вы в исторической скрижали
Свои вписали имена;
За днями дни, как сны бежали
И гибли в злобе племена.

Но крест, воздвигнутый у моря,
Сиял незримой красотой,
На путь тернистый слез и горя
Манил за «белою мечтой».

Здесь в дни позора и паденья,
Когда святыни зверь топтал,
Как в час Святого воскресенья,
Луч светлой правды заблистал.

Пройдут года и канут в Лету,
Застынет вакханалий бег,
И подвиг духа, сказку эту
Поймет ничтожный человек...

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Андрей Балашов

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:46:35 GMT

Еще один поэт-галлиполиец - Андрей Владимирович Балашов. Он родился в 1899 г. в Москве, окончил Московский Императорский лицей. В годы Великой войны служил вольноопределяющимся в 11-м Гусарском Изюмском полку. В одном из боев был тяжело ранен и лишился руки. Первую мировую Андрей Владимирович завершил в офицерском звании корнета. Революцию убежденный монархист не принял и вступил в Добровольческую армию. Из Крыма однорукий гусар эвакуировался в составе 2-го кавалерийского полка. В эмиграции жил в Югославии, Франции и в итоге обосновался в Бельгии. Сотрудничал с журналом военная быль и другими русскими изданиями.

Галлиполи
Генералу А. П. Кутепову

В тоске томительного рвенья
Отрадно сердцу вспоминать
Галлиполийское сиденье,
Где научился я желать,

Где дух усталый закалялся,
Где величаво развевался
Зовущий к Родине маяк –
Родной трехцветный Русский флаг!

Где так мучительно ловила
Душа дыханье лучших дней,
Где мука Родины моей
Любить до муки научила,

И где я дал себе обет,
Что без России – жизни нет!..

На кладбище
(В Галлиполи)

Одинокие могилы,
Я стою… гляжу… молюсь…
Чьи-то здесь угасли силы
За Тебя, Святая Русь?

Кто в аду житейской тризны,
Средь несчетных бурь и зол,
К небесам иной отчизны
На чужбине отошел?

Там, в Своей небесной веси,
Всех представших пред Тобой,
Ты же, Господи, их веси,
Помяни и упокой!..

***
Еще один ненужный день
Навек исчез во тьме былого;
Гляжу с тоской в ночную тень,
Кляну тщету пережитого.

И завтра снова день и ночь,
И жажда русского Мессии,
Как тяжко рваться и не мочь
Помочь истерзанной России!

Когда?

За днями дни гнетущим бредом
Проходят черные года…
Нам так мучительно неведом
Ответ на жадное: когда?

Идут года и множат муки,
Но, в ожиданье лучших дней,
Мы, как Пилат, умыли руки,
Над тризной Родины своей!

Мы все пред Нею виноваты,
Мы все пред Нею должники,
И все ж позорным сном объяты
Души святые тайники.

О, если светлые надежды
Еще Господь оставил нам,
Оденем чистые одежды
Пред входом в светозарный храм!

В великом подвиге терпенья,
Свершая таинство любви,
Сродним в отраде очищенья
Сердца заблудшие свои.

Тогда, за черными годами,
Как путеводная звезда,
Займется яркими лучами
Желанный, выстраданный нами,
Ответ на жадное: когда?

***
Тянутся дни вереницей томительной,
В бездну былого спеша,
Милая! в этой пустыне мучительной
Ты мне – родная душа!

Внемлю тебе, - как во сне, забывается
Боль бесконечных утрат,
Словно заря на душе занимается,
Ярче надежды горят…

Друг мой, чье имя твержу я с молитвою,
Светлая сказка моя,
Вспомни меня, утомленного битвою,
И помолись за меня!

На 1923 год

Уходит Старый… Новый Год
Уже подходит и стучится;
Что нам сулит его приход?
Чего желать? о чем молиться?
Одной молитвою полна
Душа, сожженная тоскою:
Да будет новая весна
Счастливой, Русскою весною!

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Альбин Комаровский

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:42:46 GMT

Галлиполи стал вехой в судьбах многих русских офицеров и не раз воспет в стихах поэтов-белогвардейцев. Одним их галлиполийцев был ротмистр Альбин Николаевич Комаровский. В эмиграции он проживал в Югославии, был активным членом т.н. организации Кутепова, редактором газеты «Первопоходник» и секретарем объединения 10-го гусарского полка в Белграде. Тем не менее, сербские власти заподозрили Комаровского в работе на большевиков и в 1935 г. выслали из страны.

ПРИЗЫВ

Близок час! Взметнулись крылья ночи.
Славьте солнце. Слышен стали звон!
Пусть звучит и мстительней и громче
Наш призыв со всех земных сторон.

К сапогам, гвоздями кованным,
Липнет жирный чернозем;
К русским далям заколдованным
Мы с молитвою идем.

Молния клубящиеся тучи
Рассечет карающим мечем;
Мы лицом падем в тоске горючей
На ладонь, пробитую гвоздем.

***
Поймите - солнце есть над нами...
Падет туман;
И будет озарен лучами
Наш Белый Стан.

Пусть мы последние, смешные -
Тень прошлых лет.
Но мы несем с времен Батыя
Свободы свет.

Сверкает, блещет в небе ярком
Рассветный луч;
Нам солнце светит, светит жарко
Из бездны туч.

И мы - отжившие - несем вам
Любви и мести яд
По мертвым городам и селам
Для тех, кто спят.

На стоны верной Ярославны
Спешит, спешит ладья.
Вернется Игорь, князь наш славный.
Нам Бог судья.

Мы дети старой правды. Внуки
Былых побед.
Нам гордый Свет Господь дал в руки -
Славянский свет.

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670

Белый жребий русских поэтов. Владимир Даватц

elena_sem — Mon, 14 Aug 2023 01:38:35 GMT

Подобно Оленину вступил в Добровольческую армию никогда дотоле не нюхавший пороха 35-летний профессор Владимир Христианович Даватц. Выходец их старинного шведского рода, он с молодости посвятил себя точным наукам и общественной деятельности. Поначалу, как и многие молодые люди, увлекался революционными идеями и даже был арестован в 1906 г. Однако, столкнувшись в тюрьме с матерыми революционерами, разочаровался в их моральных качествах и самих идеях.
С 1914 г. Даватц служил приват-доцентом математики Харьковского университета и профессором математики Харьковских Высших женских курсов. После революции он вновь возвращается к общественной деятельности – только на сей раз контрреволюционной, став главным редактором газеты «Новая Россия». Однако, этого Владимиру Христиановичу показалось недостаточно и он вступил вольноопределяющимся в Вооруженные Силы Юга России (ВСЮР). Профессор сражался с большевиками в команде тяжелого бронепоезда «На Москву». Будучи произведен в чин младшего фейерверкера за отличия, всегда гордился этим скромным званием.
В Крыму, когда бронепоезд «Грозный», куда был переведен Даватц, стоял на ремонте, Владимир Христианович активно публиковался в местной печати. В эмиграции он сперва оказался на острове Галлиполи, читал лекции по математике русским воинам. Здесь же, будучи произведен в чин подпоручика, прошел курс в действовавшей в Галлиполи артиллерийской школе, чтобы, по собственным словам, не быть «офицером, которого нужно прятать от смотров». Профессор стал одним из основателей «Общества галлиполийцев».
В дальнейшем Владимир Христианович обосновался в Югославии. Он активно сотрудничает с русскими периодическими изданиями, выпускает одну за другой книги «На Москву», «Русская Армия на чужбине», «Годы. Очерки пятилетней борьбы». При работе над последней Даватц использовал архив генерала Врангеля, в ближний круг которого вошел в этот период.
Признанный историк и идеолог Белого движения, Владимир Христианович не оставлял и основной своей специальности, сотрудничая в качестве профессора математики с Русским научным институтом в Белграде.
Во Вторую мировую войну Даватц снова надел мундир, вступив в Русский Корпус. Он погиб 7 ноября 1944 г. под местечком Сиеницы в Югославии в результате бомбардировки с воздуха позиций батальона генерала Черепова, в котором он служил.
Владимир Христианович писал не только статьи и исторические работы, но и пробовал себя в качестве поэта. Наиболее известно его посвященное А.П. Кутепову стихотворение «Памятник».

На склоне широком Галлиполи,
Где цепь убегает холмов,
Чужою землею засыпали
Последних российских бойцов.

Рука же родная им сделала,
Заснувшим неведомым сном,
Из камня и мрамора белого
Курган, осененный крестом.

Не раз перед ним собиралися
И Богу моленья несли
Все те, кто на страже осталися
Знамен и Российской Земли…

Овеян церковным курением,
В венках от родимых частей,
Воздвигся он грозным видением
Для недругов русских людей.

И сколько бы терний ни сыпали,
Мы будем тверды как гранит:
Мы помним, что там, у Галлиполи,
Наш памятник гордый стоит…

ЗАКАЗЫВАТЬ ЗДЕСЬ:
https://vk.com/market-128219689?screen=group?w=product-128219689_9103670