Что-то захотелось послушать «Снегопад» Виктора Берковского, «Снега выпадают и денно и нощно, стремятся на землю, дома огибая...» И вот я дома, в Омске на восьмом этаже, на окне узор изморози, за окном падает снег, а внутри тепло и защищённо. На контрасте настоящего хруского мороза снаружи и тепла внутри, дом особенно ощущается домом, а стены дома — каменными стенами, незыблимыми границами своего кусочка вселенной.
Из нашего окна в гостиной, там на Добровольского 1, открывался свободный вид на восток: перед домом в ту сторону было большое открытое пространство, за ним улица Орджоникидзе с непрерывным потоком снующих машин, за ней с дальней стороны двухэтажные домики красного кирпича постройки конца 19го века в чёрными коваными оградами на балкончиках, бог его знает что там было — какие-то магазинчики, ведомства, да и жил вроде кто-то. За ними ещё какие-то строения, потом на углу Тарской и улицы Рабиновича над этими постройками возвышалась стройная и скромная, белая-белая Тарская церковь с маленькими маковками куполов, она восхитительно смотрелась в снежные дни, и так же звучало колокольное многоголосье звонким, прозрачным и солнечным зимним утром. Слева от неё исторический архив на Третьяковской.
На улицах была жизнь, всё время что-то происходило, на улицах тогда было как-то больше людей чем сейчас — одни торопились, другие шли ровным целенаправленным шагом, третьи прогуливались. А дома было тепло и спокойно, иногда радостно-спокойно, иногда скучно-спокойно, но всегда живо. Машины на Орджоникидзе весело месили серебристый мокрый снег, ещё не превратившийся грязную слякоть, ведь это был совсем свежий снег. Когда я вижу граниторы, перемешивающие фруктовый снег (такие итальянские десертные машины с непрерывно крутящимся шнеком внутри прозрачного цилиндра), всегда вспоминаю, какой он на ощупь ногами и руками, этот мокрый снег, когда его много-много.
А вечером потихоньку темнело и начинали зажигаться огоньки — фонари, окна, фары машин, неоновая реклама. Нет, там не было “огней большого города”, это как раз были огни города маленького. Большие и разноцветные огни города случались если мы ехали куда-то через самый центр на машине. Вид с моста через Омку, ночной цветомузыкальный фонтан и трамплин музыкального театра, потом красивые, насыщенные огнями улицы. На Масленникова мы обычно сворачивали налево, и мамины родители, и мамина бабушка жили там. Но самый красивый вид открывался, если повернуть направо на Ленинградский мост. Там как раз островок посередине, и раздваиваясь перед ним Иртыш становится особенно широк, метров 700, так что с моста открывался вид на широченный ночной Иртыш и его правый берег с огоньками-огонькам-огоньками.
Из нашего окна в гостиной, там на Добровольского 1, открывался свободный вид на восток: перед домом в ту сторону было большое открытое пространство, за ним улица Орджоникидзе с непрерывным потоком снующих машин, за ней с дальней стороны двухэтажные домики красного кирпича постройки конца 19го века в чёрными коваными оградами на балкончиках, бог его знает что там было — какие-то магазинчики, ведомства, да и жил вроде кто-то. За ними ещё какие-то строения, потом на углу Тарской и улицы Рабиновича над этими постройками возвышалась стройная и скромная, белая-белая Тарская церковь с маленькими маковками куполов, она восхитительно смотрелась в снежные дни, и так же звучало колокольное многоголосье звонким, прозрачным и солнечным зимним утром. Слева от неё исторический архив на Третьяковской.
На улицах была жизнь, всё время что-то происходило, на улицах тогда было как-то больше людей чем сейчас — одни торопились, другие шли ровным целенаправленным шагом, третьи прогуливались. А дома было тепло и спокойно, иногда радостно-спокойно, иногда скучно-спокойно, но всегда живо. Машины на Орджоникидзе весело месили серебристый мокрый снег, ещё не превратившийся грязную слякоть, ведь это был совсем свежий снег. Когда я вижу граниторы, перемешивающие фруктовый снег (такие итальянские десертные машины с непрерывно крутящимся шнеком внутри прозрачного цилиндра), всегда вспоминаю, какой он на ощупь ногами и руками, этот мокрый снег, когда его много-много.
А вечером потихоньку темнело и начинали зажигаться огоньки — фонари, окна, фары машин, неоновая реклама. Нет, там не было “огней большого города”, это как раз были огни города маленького. Большие и разноцветные огни города случались если мы ехали куда-то через самый центр на машине. Вид с моста через Омку, ночной цветомузыкальный фонтан и трамплин музыкального театра, потом красивые, насыщенные огнями улицы. На Масленникова мы обычно сворачивали налево, и мамины родители, и мамина бабушка жили там. Но самый красивый вид открывался, если повернуть направо на Ленинградский мост. Там как раз островок посередине, и раздваиваясь перед ним Иртыш становится особенно широк, метров 700, так что с моста открывался вид на широченный ночной Иртыш и его правый берег с огоньками-огонькам-огоньками.